Текст книги "Индиговый ученик"
![](/books_files/covers/thumbs_240/indigovyy-uchenik-93210.jpg)
Автор книги: Вера Петрук
Жанр: Боевое фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Ты что творишь? – прохрипел Арлинг, не разжимая пальцев на волосах Нуфа. Впрочем, положение у него было все равно проигрышное, потому что Нуф держал его за горло.
– Хочу тебя привязать, чтобы ты не сбежал, – прошипел в ответ юнга, разжимая хватку. Видимо, вспомнил про свою голову, которую Абир обещал повредить, если с Арлингом что-нибудь случится.
– Тронешь меня еще раз, и останешься юнгой на всю жизнь, – угрожающе прошептал Регарди. – Двадцать плетей тебе мало? Еще получишь! Я в своем уме и высовываться на улицу не собираюсь. Куда я, слепой, денусь?
Какое-то время Нуф держал его, но потом все же отпустил. Шумно поднявшись, он загромыхал засовом двери.
– Кто знает, что творится в твоей лордовской башке, – пробурчал мальчишка, пристраивая медный таз у закрытой двери. Догадаться было нетрудно – если бы Арлинг захотел выйти, неслышно отодвинуть железку у него бы не получилось.
– Не знаю, как ты, я а буду спать, – уже почти беззлобно сказал Нуф, заваливаясь на тюфяк и поднимая в воздух тучу смрада от соломенной кровати. – Если проснусь от того, что ты пытаешься выйти, отлуплю. И Абир не поможет. Обо мне можешь не беспокоиться. У меня шкура на спине дубленая, а вот твоя мягкая и холеная кожица будет зудеть и чесаться еще долго, это я тебе обещаю.
Когда со стороны Нуфа раздался здоровый храп молодого организма, Арлинг даже позавидовал. Ему уже давно не удавалось заснуть с такой легкостью.
Примостившись у окна, Регарди постарался успокоиться. В груди бушевала злость, а в сердце страх. Что он здесь делал? Зачем? Ужасная, грязная, неприглядная земля дикарей. А он еще хотел привезти сюда Магду!
Наверное, Арлинг все-таки задремал. Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо, а в нос бил вонючий пар, поднимающийся от чего-то совсем испорченного.
– Поешь, – невнятно пробурчал голос Нуфа. – Хозяйка сегодня щедра, масла столько, что все фонари на галере можно заправить. Поспеши, пока Абир не пришел. После него обычно ничего не остается.
– Он еще не вернулся?
Чавкая, мальчишка промычал что-то невразумительное, но вопрос ответа не требовал. Судя по шуму на улице и прежнему пеклу, Арлинг проспал недолго. Время всегда тянулось бесконечно долго тогда, когда хотелось, чтобы оно пролетело, словно падающая звезда.
– Что это? – Регарди брезгливо коснулся пальцами горячего варева в круглой деревянной миске. Нуф поставил еду прямо на пол, расстелив какую-то тряпицу, которая служила скатертью. Ложки не было, зато он нащупал лепешку, которая пахла более-менее съедобно.
– Вареный горох с чесноком и маслом, – торжественно заявил Нуф, смакуя каждое слово. – Пир для живота. Очень полезная штука. Бери лепеху, зачерпывай ей кашу и кусай. Кучеяры едят руками, вилок у них нет.
Подумав, Арлинг решил с горохом не рисковать, но перед водой не устоял. И хотя она была слегка кислой на вкус, Регарди не заметил, как выпил весь ковш. Затолкав в рот кусок лепешки, он прислонился к шершавой стене, мечтая о том, чтобы день поскорее закончился, а новый начался сразу, по волшебству, причем как можно дальше от этого места.
– Давно ты на «Черной Розе»? – спросил он юнгу. За стеной надрывался ребенок, и его крики могли расколоть даже самую крепкую голову. Регарди был готов разговаривать о чем угодно, лишь бы его не слышать.
– Три года, но кажется, что всю жизнь, – с набитым ртом произнес Нуф. Даже не видя его, Регарди понял, что он улыбался.
– И как? Нравится?
– С Абиром хоть к дьяволу в пекло, – хохотнул мальчишка. – Если не будешь горох, давай его сюда.
– И даже в Белый Залив? – ехидно поинтересовался Арлинг, пододвигая миску. – Туда, откуда не возвращаются?
– Именно, – мечтательно протянул Нуф, и в его голосе послышались знакомые нотки. Такие же, как у Абира, когда тот рассказывал о царстве за Гургараном. Такие же, как у отца и у Дваро, когда они говорили о восточных землях. Еще один сумасшедший, готовый потратить свою жизнь на поиски мечты. С другой стороны, он сам занимался чем-то подобным. Разве можно вырастить новую руку на месте отрубленной?
– Сказки все, – пробурчал Арлинг. – В них верят дети, и те, кому нечем заняться. Они все жизнь чего-то ищут, никому не давая покоя.
– В точку! – воскликнул Нуф. – Их называют безумцами. Если бы не они, человечество одевалось бы в шкуры и охотилось каменными топорами. Не мои слова – Абира. Фомас, первый из Гедеонов, считал, что за Согдианским морем начинается конец света, а рассказы мореплавателей про богатые золотом песчаные земли – не более чем выдумки. Когда Седрик Первый, правивший тогда при регенте, снаряжал экспедицию на Восток, Совет Гранд-лордов не поддержал его, посчитав затею очередной причудой избалованного наследника. А сейчас Сикелия наша золотая жила. Представь, что еще сто лет назад согдарийские дамы не знали шелка и подводки для глаз. Все эти красивые платья, роскошные наряды, обворожительный макияж пришли с Востока. Я уж не говорю про сикелийские сталь, бумагу, перец…
– А ты хорошо разбираешься в истории, – заметил Арлинг.
– Я не всегда был юнгой, – уклончиво ответил Нуф.
– И все-таки про Сикелию знали давно, а за Гургаран еще никто не ходил, – не стал сдаваться Регарди. – Сколько было экспедиций, сколько туда отправлялось каргалов и все без толку. Одни фантазии. Волшебное царство только у людей в головах. Эту сказку кому-то выгодно поддерживать – вот и вся тайна. Может, Шибану, чтобы отвлекать от себя внимание могущественного соседа, а может, сикелийским наместникам – по той же причине. Люди всегда хотят найти рай, сказочную страну, воплощение царства Амирона на земле и тому подобное.
– Про Амирона ты лучше забудь, – усмехнулся Нуф. – Здесь правят другие боги. Сикелия это земля Омара, Икеруна, Негивгая. Еще – серкетов.
– Кого-кого?
– Кто-то их Скользящими называет. Жрецы бога-самума. Страшные люди, не от этого мира точно. Абир рассказывал, что раньше именно они правили городами Сикелии, хотя формально власть оставалась у купцов. А потом у них произошел раскол, который закончился войной. Это случилось, как раз перед приходом драганов. Выжившие серкеты удалились в пустыню и стали отшельниками, но некоторые остались в городах, сохранив знания, которыми их одарил Негивгай. Так вот, по слухам, тот иман из Балидета, к которому мы едем, на самом деле, один из Скользящих.
– И дядя думает, что Негивгай рассказал ему, как вернуть свет слепому? – ехидно спросил Арлинг.
– Серкеты хорошо хранят свои тайны, – вздохнул Нуф. – Мы к иману уже не первый раз ходим, да все без толку. Может, в этот раз сработает.
– Правда? А я думал, вы в Балидет из-за меня плыли.
– Нет, то есть да… – Нуф сбился и, спохватившись, сердито загремел ложкой. – Конечно, из-за тебя! Раньше Абир к нему просто заглядывал, ну там по-дружески, а сейчас – по делу.
У Арлинга на языке так и вертелся вопрос о том, что еще хотел узнать дядя у таинственного имана, но тут заскрипела дверь и послышался раскатистый голос Абира. Дядя смеялся и, похоже, был доволен.
– Нам сегодня чертовски везет, – заявил он с порога. – Во-первых, мы достали свежего пива, а во-вторых, нас возьмут в караван почти бесплатно. Один купец уезжает завтра в Балидет, и ему нужны люди с мечами. Морского ежа мне в печень, если вру, но с этой ярмаркой мы могли застрять в Самрии на неделю. Звезды тебе благоволят, парень. Верь мне, чудо случится!
Дядя от души хлопнул его по плечу и завалился на тюфяк.
– Выезжаем на рассвете, ребятки. Глотать дорожную пыль придется долго, так что наслаждайтесь цивилизацией. Кровати не скоро увидим.
Гастро и Марус ту же последовали примеру капитана – по комнате поднялись волны зловония, исходившие от «кроватей». И хотя Арлинг на грязные матрасы ложиться не собирался, места для него не осталось. Может, дядя решил, что он должен присоединиться к кому-нибудь из них? Впрочем, ответ был прост. В новом мире не было сына Канцлера. Остался лишь слепой, который по милости своего родственника получил надежду на спасение. И эту милость следовало принимать смиренно.
Очень скоро Регарди познакомился с еще одной особенностью сикелийской погоды. По мере того, как пива становилось все меньше, а разговоры пиратов громче и откровеннее, стена, у которой сидел Арлинг, начала остывать. Неожиданной прохладе он радовался недолго – достигнув приятной температуры, поверхность камня вдруг стала леденеть. Регарди терпел до тех пор, пока не застучал зубами от холода. Решив, что оставшееся здоровье нужно беречь, он отбросил брезгливость, и, нащупав тюфяк Нуфа, заполз к нему на кровать. Юнга поворчал, но подвинулся, хотя и натянул на себя большую часть одеяла.
Впрочем, заснуть удалось не скоро. Не спали и пираты. То ли пиво было слишком трезвым, то ли события минувшего дня не давали им покоя. Они ругали местных оружейников, которые, встретив Абира в городе, потребовали денег за заказ двухлетней давности, наместника, закрывшего публичные дома, портовую администрацию, которая в очередной раз повысила сборы, и какую-то Атрею, которая должна была за что-то ответить. Как всегда, говорил Абир. Пираты лишь изредка вставляли пару слов, выражая одобрение или поддерживая капитанское негодование громкими возгласами. В пьяной речи дяди мелькали и вовсе незнакомые слова – икеруны, мохана, теббады, нарзиды, етобары… Все они представлялись Арлингу названиями чудовищ, которые населяли Сикелию до самого Гургарана.
На рассказе о прекрасной самрийке, которая, напоив Абира дарроманским вином, украла у него черный сапфир величиной с голубиное яйцо, Арлинг заснул. Ему снились кучеяры, которые ходили днем в масках людей, а по ночам превращались в отвратительных тварей, пожирающих чужестранцев. Они воняли чесноком и заставляли его глотать песок, смешанный с перцем. Кошмар длился недолго. В голову ворвался грохот, топот мечущихся по комнате людей, лязг клинков, а затем глухой звук падающего на пол тела. На лицо брызнуло чем-то теплым. Слизнув капли с губ, он почувствовал кровь. Решив, что ему это снится, он собирался спать дальше, но тут его рывком подняли на ноги.
– Сматываемся быстро и без шума, – послышался приглушенный голос Абира. – Хозяин, паскуда, у меня еще пописает кровью. Уходим через окно, внизу засада. Гастро, возьмешь Ара.
Арлинг открыл рот для первого из сотни вопросов, но мир куда-то перевернулся. Он сам не понял, как очутился на плече у здоровяка Гастро. Подняв Регарди, пират даже не сбился с дыхания. От возмущения Арлинг собирался врезать ему по спине, но руку перехватил Абир, обдав его пивным духом и едва слышно прошептав:
– Я буду благодарен, если ты будешь висеть смирно и позволишь Гастро спасти твою задницу. Те ребята, которые ждут нас внизу, думают, что все драганы на одно лицо и собираются честно отработать свои денежки. Как ты думаешь, кого зарубят первым? Нуф, полезай в окно. Придется прыгать.
Абир прав, пытался убедить себя Арлинг, болтаясь на плече у Гастро, который, казалось, даже не замечал своего груза. Пират бежал, прыгал, снова бежал, ни разу не останавливаясь и не сбавляя темпа. Голос дяди раздавался то сзади, то спереди, пока не утонул в уличном шуме. Ночная Самрия была не тише дневной столицы, а местами даже громче. Мимо проносились какие-то люди, которые кричали на разные голоса, часто ничем на человеческие не похожие. Повсюду слышался топот ног, будто они бежали посреди взбесившейся толпы, а запахи сменялись так быстро, что он не мог уловить ни одну знакомую ноту. Все смешалось. Бросив бесполезные попытки отличить реальность от вымысла, Арлинг изо всех сил вцепился в пояс пирата, стараясь не свалиться и всерьез опасаясь, что у него оторвется голова.
Вскоре одна тряска сменилась другой, а плечо Гастро – крупом лошади. В ушах засвистел ветер, желудок подскочил к горлу, а он почувствовал себя тюфяком, набитым гнилой соломой. Над ухом раздался свист, похожий на взмах клинка, который тут же превратился в звон, заполнивший все пространство. Где-то наверху разгоралась драка, но Арлинг был от нее далек. Его мир сузился до стука лошадиных копыт, которые взрывали землю, словно падающие с неба камни, бросая ему в лицо острый песок и пригоршни пыли.
Драка утихла так же внезапно, как и началась, а скачка все продолжалась, а песок все сыпался. В какой-то момент Арлингу показалось, что его сейчас разорвет пополам. Голова с туловищем отвалится в одну сторону, а другая часть, с ногами, – в другую. Голос Абира он услышал раньше, чем понял, что лошадь уже больше никуда не скачет.
– Мой нижайший поклон славному хозяину, да не иссякнет лучезарный свет его во веки веков, – цветисто произнес Абир, заставив Арлинга усомниться в том, что дядю не ранили в голову. – Рибар Асдахан и его спутники прибыли, чтобы верно служить великому и храброму покорителю песков до самого Балидета. Ваш жалкий раб приносит свои извинения за столь ранний приход. Только желание как можно раньше выразить свое глубокое почтение может стать оправданием его поспешности.
Арлинг был готов услышать в ответ, что угодно, но к его удивлению, оказалось, что дядя подобрал правильные слова.
– Добро пожаловать в караван Рафики Аджухама, – приветствовали их. – Располагайтесь. Да сохранит Омар вас в пути.
***
Пустыня… Обнаженная до костей земля, которую время превратило в пыль. Арлинг много раз слышал об океанах песка, покрывавших мир от горизонта до горизонта, но не мог представить, что они окажутся настолько бескрайними, горячими и равнодушными ко всему, что попадало в их волны. Он помнил песчаные косы Ерифреи, но жар от миллиона раскаленных мелких камней рисовал в воображении пугающие картины. Песок был повсюду – забивался в сапоги, проникал под одежду, скрипел на зубах… На второй день Арлинг его возненавидел, болезненно реагируя на любые прикосновения сыпучей пыли.
Ветер стал вторым проклятием. Массы нагретого воздуха не останавливались ни на секунду, то лениво шелестя песчаной поземкой, то свирепо рассекая вдоль крутых барханов. О барханах ему рассказал Абир. Арлингу было трудно представить гигантские кучи песка, которые покрывали всю пустыню, образуя подвижные узоры, меняющиеся по прихоти ветра. Но слушая странные звуки, похожие то на свист клинка, то на шепот женщины, он поневоле проникался величием пустынного пейзажа, понимая, что в этом месте можно поверить во все, что угодно.
Воображение рисовало мрачные картины – извилистые гребни песков, множество изломов, шрамы прошедших времен и следы древней катастрофы, которая ощущалась в накаленном воздухе. И конечно, пространство – тихое и безмолвное. Кроме движения каравана не было слышно ни звука. Никогда еще Арлинг не испытывал такого сильного чувства отсутствия жизни. Оно удивляло, настораживало и крепко придавливало к раскрошенной в пыль земле.
Караван казался нелепицей в этом мире. Люди и животные, словно жалкие муравьи, томясь от жары и жажды, ползли по сыпучему песку бесконечной равнины, то изнывая от зноя днем, то леденея от холода и кутаясь в одеяла ночью.
Дядя рассказывал, что солнце в пустыне маленькое, белое и тусклое, но для слепого Арлинга оно было необъятным пламенем, полыхающим на все небо. Непривычный жар томил, и ничто не могло освежить засохший язык. Регарди был уверен, что мог выпить целое озеро воды и все равно бы не напился. Чувство жажды было бесконечно и никогда не ослабевало. Что бы он ни пил, жидкость лишь усиливала жажду вместо того, чтобы утолять ее. Жар испарял влагу из тела мгновенно. Несмотря на духоту, он совсем не потел.
Арлинг никогда не думал о том, что вода может быть вкусной и мерзкой одновременно. От Абира он знал, что ее везли в мешках из овечьей шкуры, которые изнутри смазывали дегтем для сохранности. Этот деготь прибавлял воде ужасный вкус и, по мнению Регарди, делал ее совершенно непригодной для питья. После первого глотка его вырвало, а резь в животе стала постоянной. Абир посоветовал добавлять в воду уксус, но мера помогла лишь частично. До конца путешествия Арлинг так и не избавился от подозрений, что сами кучеяры, да и остальные пираты пили другую воду, подсовывая ему испорченную.
Каждого колодца Регарди ждал с нетерпением, однако короткие островки жизни, которые назывались оазисами, облегчения не приносили. Вода из колодцев была лучше, чем из мешков, но часто имела соленый привкус и была сильно засорена. И все же драгоценнее нее в пустыне ничего не было. Отъезжая от очередного оазиса, Арлинг твердо верил, что проживет не больше часа, но день проходил за днем, и дорога приводила к новой надежде – засыпанной песком и сором, с отвратительным привкусом незнакомых минералов и запахом диких животных.
Третьим проклятием стал верблюд.
– Кучеяры любят этих тварей, – сказал Абир, впервые подводя его к странному животному. – Они верят, что, когда бог создавал человека, он использовал мягкую глину, в которую вдохнул жизнь. Но завершив труд, бог увидел, что глина осталась. И тогда он разделил ее на две части. Из одной была сделана финиковая пальма, а из другой – верблюд. Поэтому финиковая пальма – это сестра человека, а верблюд – его брат. Помни об этом, и тебе будет легче понять Сикелию.
Арлинг провел рукой по теплой шерсти и подумал, что обитатели пустыни так же страшны, как и ее климат.
– Это дромадер, одногорбый верблюд, – пояснил Абир, видя смущение племянника. – За день может пройти до ста арок, жрет колючки и сухие ветки, живет долго, несет почти половину своего веса, по раскаленному песку ходит, как по ковру, ветер и солнце ему нипочем. Чем больше горб, тем верблюд выносливее, а значит дороже. У старых верблюдов горбы висят, как груди у старух. У тебя хороший, верховой верблюд, белый. Кучеяры говорят, что на его спине можно выпить чашечку кофе, не пролив ни капли. Не робей, парень. Верблюд в пустыне – это твои жена, отец, брат, сестра и единственный друг, которому ты можешь доверять.
Что бы там ни говорили кучеяры и дядя, но верблюд показался Арлингу ужасной тварью – громадной, неуклюжей, с толстыми, сухими ногами, безобразной головой и отвратительным наростом на спине. По сравнению с лошадьми, он казался нелепицей природы. С трудом сдерживая тошноту от раскачиваний горбатого, Регарди думал о своем коне, который остался пастись на просторах Ярла. Он помнил каждый изгиб его сильного тела: замечательные крутые бедра, острые, как иглы, уши, точно из железа выкованные ноги, безукоризненно круглые копыта, откинутый в виде совершенной дуги хвост, мягкую, тонкую, блестящую шерсть, длинную, шелковую гриву. Таков был его Дарсалам, и от этих воспоминаний можно было сойти с ума.
Каждое утро Арлинг просыпался от жалобных стонов и криков ярости. Это погонщики начинали вьючить верблюдов, и он не представлял, что можно было делать с животными, чтобы они издавали такие звуки. Тревожные, раздирающие вопли и гортанные понукания кучеяров преследовали его потом весь день.
После навьючивания начинался процесс взбирания на горбатого – хуже занятия было не придумать. Все путешествие Арлинг ни разу не сумел залезть и спуститься с верблюда без помощи Нуфа, который всегда держался рядом – не иначе как по указанию Абира. Верблюжье седло оказалось хитроумным приспособлением. Две широкие перевязи проходили под животом твари, а одна обматывалась вокруг шеи, чтобы устройство не съезжало назад. Само седло покоилось на остове, которое состояло из сиденья, возвышающегося над горбом верблюда. Сиденье было покрыто овчиной, но Арлинг все равно натирал себе все, что можно. К сиденью же крепилась разнообразная утварь – сумка с припасами, вонючий мешок с водой и одеяла.
Как только Регарди садился, верблюд сразу вставал, раскачиваясь, словно подпиленное дерево. Сложность состояла в том, что горбатый поднимался сначала на колени передних лап, потом на задние ноги и только напоследок выпрямлялся полностью. Все эти движения животное делало быстро и так неожиданно, что при втором толчке Арлинг, как правило, съезжал ему на шею под хохот кучеяров и Нуфа. Прошло много времени, прежде чем он научился наклонять тело сначала вперед, а потом назад, удерживаясь на адском устройстве. Регарди очень сомневался, что способ, которым передвигались знатные кучеярки – в корзине между двумя верблюдами – был лучше.
На ночлег Арлинг приезжал разбитый по всем суставам, с глубокой ненавистью в сердце к пустыне и ее обитателям. Засыпая на второй день после мучительной качки, которая была еще хуже штормов Согдианского моря, он не мог избавиться от навязчивой мысли. Рай и ад – это не то, что существовало после смерти. Они находились здесь, на бескрайних просторах Согдарийской империи. Рай был давно и безвозвратно потерян на холмах Мастаршильда, ад же догнал его из Согдианы, обретя поистине извращенные формы.
Кроме дорожных тягот, появилось еще одно неудобство, которое сильно его досаждало. В самом начале пути Абир принес похожую на платок тряпицу и, несмотря на протесты Арлинга, крепко обвязал ее ему вокруг глаз.
– Нет более суеверного народа, чем кучеяры, – пояснил он. – Если узнают, что ты слепой и ходишь без повязки, забьют камнями. Случайно взглянуть в глаза слепого считается в Сикелии дурным знаком, а тем более у торгашей. Они везде видят порчу и до смерти боятся грабежей. Ведь если ограбить такой караван, как наш, можно безбедно жить до конца жизни, еще и детям останется. А капитану-неудачнику водить караваны уже никогда не позволят, таковы правила купеческих гильдий.
По словам Абира, купцы везли целый караван сокровищ: пушнину и мед из северных провинций Согдарии, ракушки из Барракского моря, кожу, хлопок и корабельные канаты из Самонийских княжеств, райские зерна с Архипелага Самсо, по которым сходили с ума сикелийские гурманы, стекло и фарфор из Ерифреи, а также ром из Флерии, который особенно ценился в Шибане. Но, несмотря на разнообразие товаров, Арлинг чувствовал только аромат благовоний, который постоянно витал над караваном.
– Это мирра и ладан, столпы Сикелии, – объяснил Абир, шумно втягивая в себя воздух. – Запахи рая. Говорят, что Затута, бог домашнего очага, забыл закрыть двери в мир людей, вот они и проникли к нам. Мне чертовски нравятся здешние боги. Это тебе не Амирон. В Сикелии для каждого дурака найдется свой покровитель. Даже для чужеземцев. Наш бог – Омар, из всех кучеярских божков он самый понятный. Мне по душе его главная заповедь. Вот послушай. Жизнь человека длится одно мгновение. Поэтому живи и делай то, что хочешь. Если тебе что-то не хочется – просто не делай этого. И наоборот: желаемого нужно добиваться всеми силами. Мудро, да?
Если бы под Арлингом не раскачивался верблюд, а в макушку не пекло сикелийское солнце, он бы, пожалуй, согласился с дядей. Но его нынешние мытарства никак не совпадали с наставлениями Омара. Сейчас он делал как раз то, что хотел меньше всего – продолжал путешествие, не зная, кому и зачем это нужно. По мере того как его горбатый преодолевал все больше барханов, вера в балидетского мистика и его магию становилась слабее.
Им пришлось путешествовать под вымышленными именами – дядя опасался шпионов брата. Легенда была простой и замысловатой одновременно. Абир был отцом, который провожал слепого сына к чудесным источникам в реке Мианэ, надеясь на исцеление. Два пирата изображали их слуг, а Нуф – младшего брата.
В пустыне многие знакомые вещи обрели иной вкус и звучание. Среди песков Арлинг впервые столкнулся с человеческой жалостью. Дома, в Согдарии, отец и слуги тоже жалели его, но то было иное сочувствие. Они знали зрячего Регарди и воспринимали его слепоту, как временную помеху. Однако в Сикелии жалость обрела чудовищные размеры, обжигая его не меньше пустынного солнца.
Языки у кучеяров были длинные. Скоро о слепом драгане знал весь караван. На привале или в дороге к нему постоянно приходили переселенцы, путешествующие за плату вместе с торговцами, а иногда и купцы – чаще всего, их жены. Они приносили ему странные камни замысловатых форм, витые веревочки непонятного назначения, куски тканей, а также лепешки и сладости. Вручая подарки, кучеяры обязательно касались его повязки, бормоча под нос что-то невразумительное. Иногда Арлингу казалось, что в школе он учил совсем другой кучеярский. Этот язык он узнавал все меньше, поэтому предпочитал отмалчиваться. Через неделю подобного внимания, ему хотелось послать всех к дьяволу, но Абир посоветовал терпеть.
– Для них это как молитва о здоровье, – объяснял дядя. – У нас калек прячут за стенами, а в Сикелии они в почете, если, конечно, не выставляют свое уродство на показ. – Тут Абир осекся и поспешил исправиться. – То есть, прикрывают нездоровые части тела. У них считается, что если ты коснулся убогого, то, вроде как, помолился Семерице, богине жизни. В Балидете, к примеру, калеки за счет этого только и живут. Болит у тебя рука, найди безрукого, дай ему монетку и потрогай его здоровую руку. Если болит живот, нужно искать кого-то со страшными ранами в этом месте. Все просто.
– А если болит голова, найти безголового? – попытался пошутить Арлинг, но Абир его не поддержал.
– Можешь смеяться над чем угодно, только не над их богами, – серьезно сказал он. – Кучеяр поймет твою шутку о своей жене, но за неосторожное слово об Омаре или Негивгае, не задумываясь, всадит тебе джамбию под ребра.
– Нечестно, – вздохнул Арлинг, решив перевести тему. – Они меня видят, а я их нет. На кого эти кучеяры похожи? На арваксов, кармокаров?
– Черт побери, и, правда, несправедливо, – рассмеялся дядя.
Следующим вечером, когда лагерь готовился ко сну, а сам Арлинг без сил сидел у палатки и мечтал о колодце, Абир подвел к нему человека.
– Это Азиз. Он не будет возражать, если ты его «осмотришь» руками. Не стесняйся. Парень за это получил монету.
Подумав, Регарди не стал отказываться и, подойдя к кучеяру, положил руки ему на лицо. Его сразу обдало крепким духом моханы – местной водки, которая была еще хуже воды из овечьих бурдюков. Впрочем, пальцы не сообщили ничего интересного – жирная кожа, небольшой, приплюснутый нос, сросшиеся на переносице брови, пухлые губы, жесткие волосы. Обычный человек, которому не мешало бы помыться и почистить зубы. Для слепого все люди на одно лицо, подумал Арлинг, удивившись, как искренне прозвучали собственные мысли.
Все это время Азиз глупо хихикал, а когда Регарди закончил, заявил, что в ответ хотел бы осмотреть и его. Арлинг не нашелся, что сказать, дядя же захохотал так, что притихли стражники, игравшие в кости неподалеку.
– Проваливай, желтомордый, – наконец, выдавил из себя Абир, с трудом отдышавшись от непонятного приступа веселья. Из его слов следовало, что у кучеяров желтая кожа – важный штрих к портрету, нарисованному слепым.
Едва караван отошел от Самрии, Абир снова стал похож на самого себя – много шутил, веселился и играл в кости со всеми караванщиками, включая нарзидов, которые были каким-то отсталым народом с гор, выполняли у кучеяров черновые работы и ужасно воняли. Впрочем, с дядей было нетрудно подружиться. Он умел очаровать любого, а тягот путешествия для него будто не существовало. Арлинг не мог представить, что некоторые люди проводили в пути всю жизнь.
Походный быт – от ужасной жары до укусов клопов – был словно срисован с самых злачных мест ада. Еда огорчала не меньше тряски на верблюде и вечно палящего солнца. Повар каравана готовил дикие смеси из разных круп с несочетаемыми вкусами, сильно сдабривая их приправами и чесноком. Вместо столовых приборов использовались куски хлеба или лепешки, которые были такими горячими, что обжигали пальцы. Скудный рацион разбавляли сухое верблюжье молоко и сладкая водка – мохана, от которой было трудно захмелеть, но можно было получить головную боль на несколько дней. Чаще всего Регарди не наедался и засыпал голодным.
В редкие вечера его навещал Абир, который обычно проводил это время в дозорах, отрабатывая их место в караване. Они садились у входа в палатку и разговаривали до поздней ночи.
С самого начала пути Абир взял на себя роль наставника, обучая Регарди местным диалектам и обычаям. Чаще всего они казались Арлингу глупыми или дикими.
– После пожатия руки нужно поцеловать внутреннюю часть своей ладони, – советовал дядя. – Иначе ты обидишь кучеяра, и он будет вправе на тебя плюнуть.
Арлинг послушно кивнул, но про себя решил, что в Сикелии лучше ни с кем за руку не здороваться. В этой стране вообще было опасно иметь с кем-либо дело, не рискуя получить камень в спину или плевок в лицо.
– Путешественник должен обладать хорошим здоровьем, мужественным характером и быть готовым к любым неприятностям, – тоном опытного караванщика вещал Абир, обсасывая баранье ребрышко. В этот вечер повар их порадовал, приготовив плов с мясом вместо невразумительной похлебки.
– Прежде всего, надо уметь голодать. В жару лучше есть миндаль, говяжий жир, блюда из печени – все это снижает аппетит. Двигаться нужно неспешно, а говорить мало, лучше вообще молчать. Кстати, я достал капли розового масла – помогают от ветра. Их нужно закапывать в нос, тогда глотку не так сушит. Держи.
Арлинг принял теплый флакон, сомневаясь, что капли в нос смогут стать той самой живой водой, которая поможет ему продержаться до Балидета.
– Мне кажется, в Жемчужину Мианэ ты привезешь мою мумию, – горько усмехнулся он. – Зачем мертвому чудо?
– Что я слышу! – воскликнул дядя, хлопнув его по плечу так, что Арлинг едва не поперхнулся рисом. – Знаешь, что говорят у нас в море? Чем больше воды, тем выше корабль! Когда сталкиваешься с трудностями, нужно бросаться вперед, иначе пойдешь на корм рыбам.
Не согласиться с Абиром было трудно, но легче от этого не стало. Как превратиться из корма для рыб обратно в человека, Арлинг не знал.
Если дядя старался облегчить его привыкание к новым землям, делясь с ним знаниями и опытом, то юнга Нуф, который вдруг сделался слишком словоохотливым, отбивал все желание иметь что-либо общее с новым адом под названием Сикелия. Арлинг слушал его болтовню рассеяно, но и того, что проникало ему в голову, хватало, чтобы молиться о скорейшем возвращении на корабль.
Захватив уздечку от верблюда Арлинга, Нуф топал рядом, часами рассказывая о львах, которые утаскивали по ночам путников из палаток, о смертоносных скорпионах, забирающихся в сапоги и одежду, и о крошечных пауках, приносимых ветром, которые откладывали яйца под кожу. Оказалось, что в безжизненных песках умудрялись выживать тысячи насекомых, которые были куда страшнее змей и хищников. Так, Арлинг узнал, что яд каракурта был в пятнадцать раз сильнее укуса гремучей змеи, а чтобы выжить после того, как тебя цапнул тарантул, нужно было быстро танцевать или прыгать.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?