Текст книги "Десять дней до нашей любви"

Глава 3. Ангелина

Я долго не могла уснуть на новом месте. Ворочалась, взбивала подушку, то откидывала одеяло, то натягивала его до носа. Глаза упорно не желали закрываться, а мерный треск дров в камине только раздражал.

Наверное, зря я сюда приехала. Рядом мирно сопела Айрис. Ей, как и мне, было непривычно в незнакомой постели – сон её оставался тревожным, прерывистым. Казалось, треск камина и свежий морозный воздух должны успокаивать, но в груди нарастала непонятная тяжесть.

Я поднялась с кровати. Прохладный пол коснулся босых ступней. Айрис тут же приоткрыла глаза и внимательно посмотрела на меня.

– Тоже не спится? – тихо спросила я.

Собака едва заметно наклонила голову. Я тихо вздохнула:

– Мне тоже.

Подойдя к окну, я уставилась на заснеженный вечерний пейзаж. И вдруг заметила вдалеке мужской силуэт – он стоял неподвижно почти у самого края территории санатория. Снег оседал на его плечах, руки были глубоко засунуты в карманы куртки.

Я жадно всматривалась в его силуэт, словно в нём таились ответы на все мои вопросы. Он казался… удивительно спокойным и умиротворённым. Я не видела его лица, но отчего‑то была уверена: он, как и я, пришёл сюда в поисках тишины – в этот отдалённый уголок мира, где можно наконец перевести дух и обрести равновесие.

Через какое-то мгновение к нему подбежал его хаски, прямо выныривая из ближайших сугробов. Мужчина ласково потрепал собаку за ушком и они вместе пошли к своему дому. Мне пришлось отойти от окна, чтобы он меня не заметил.

***

На следующий день ровно в одиннадцать утра я, как и положено ответственной хозяйке, пришла на большую поляну у корпуса. Здесь по расписанию собирались владельцы с собаками – сегодня обещали целую программу развлечений для четвероногих гостей и их спутников.

Санаторий, оказывается, не просто место для уединённого отдыха. Для собак тут устроили настоящий зимний фестиваль: полоса препятствий с тоннелями и барьерами, конкурс на самый оригинальный новогодний наряд, даже специальная фотозона с ёлочкой и пряничными домиками. Для хозяев – мастер‑классы по уходу за питомцами, лекции о собачьей психологии и чаепития у камина с обсуждением любимых пород.

В воздухе витала весёлая предновогодняя неразбериха. Лай смешивался со смехом, команды тонули в общем гаме – собаки явно не собирались подчиняться, предпочитая знакомиться, играть и требовать внимания. Айрис, разумеется, тут же оказалась в центре событий: виляла хвостом каждому встречному псу, принимала знаки внимания как должное и с достоинством несла звание самой обаятельной собаки на поляне.

Я держалась в стороне и с улыбкой наблюдала за этим шумным, но таким безобидным зрелищем. Вдыхала морозный воздух, пропитанный запахами хвои и горячего чая из полевой кухни, слушала весёлый гомон и чувствовала, как внутри понемногу тает напряжение вчерашнего вечера. Почти удалось полностью раствориться в этой уютной суете – пока мой взгляд неожиданно не наткнулся на него.

Виталий стоял под огромной заснеженной елью, в стороне от основной толпы. Он был одет во всё тёмное, и на этом фоне его пёс Север казался неземным, графическим существом – словно вырезанным из чёрного силуэта на фоне ослепительно‑белого снега.

Север сидел безупречно прямо, как на параде: спина ровная, взгляд сосредоточенный, уши настороженно приподняты. Лишь изредка он повозил головой, следя за суетой на поляне, но ни на миг не терял выдержки. Ни лай, ни беготня других собак, ни звонкие команды хозяев – ничто не могло вывести его из состояния почти медитативного спокойствия.

Его хозяин скрестил руки на груди, и вся его поза недвусмысленно заявляла: «Я присутствую на мероприятии, но душой – где‑то в другом месте». В отличие от остальных владельцев, которые с энтузиазмом участвовали в конкурсах, фотографировались с питомцами у праздничной фотозоны или оживлённо обсуждали собачьи повадки у полевой кухни, Виталий словно оградил себя невидимым кругом.

Я невольно залюбовалась этой парой. В их сдержанности, в этой почти театральной статичности было что‑то завораживающее. Остальные собаки носились между тоннелями полосы препятствий, прыгали через барьеры, позировали в новогодних нарядах – а Север и его хозяин оставались островком тишины посреди весёлого хаоса.

«Ну вот, – подумала я с досадной горечью. – Даже в толпе он умудряется создать вокруг себя вакуум. Очень странный мужчина».

Айрис тем временем, закончив обходной манёвр, тоже заметила их. Её уши навострились, хвост замер в позиции «высокое напряжение» – верный признак, что в её пушистой голове уже созрел очередной авантюрный план. Я почувствовала знакомое подёргивание поводка и инстинктивно сжалась.

– Нет, моя хорошая, нет, – зашептала я предостерегающе, натягивая поводок. – Мы не идём туда. Мы идём… вон к тому добродушному лабрадору. Смотри, какой он милый!

Но было уже поздно. В глазах Айрис вспыхнул недвусмысленный огонёк решимости. Она припала к земле, словно готовясь к прыжку, а потом рванула с такой силой, что скользкая петля поводка мгновенно вырвалась из моих пальцев.

– Айрис! – вскрикнула я, бросаясь следом.

Моё облако помчалось, не разбирая пути, сметая на своём ходу маленького шпица и вызывая недоумённый лай таксы. Айрис неслась прямо к Северу, описывая вокруг него широкие, ликующие круги.

И тут случилось невероятное.

Север вдруг встал. Не резко, но очень решительно. Он потянул носом воздух, его голубые глаза, всегда такие отстранённые, сузились, сосредоточившись на белом вихре. Он сделал шаг. Ещё один.

Виталий, явно не ожидавший такого предательства от своего идеального пса, автоматически ослабил поводок.

– Север, – прозвучало его предупреждение, но в нём уже не было холодного расчета. Интонация, на удивление, смягчилась.

А дальше всё произошло с кинематографической скоростью и нелепостью. Айрис, решив, что её пригласили поиграть сделала ещё один виток – на этот раз вокруг нас обоих. Я инстинктивно рванулась вперёд, пытаясь схватить поводок, и на мгновение мне даже показалось, что я успела. Но было поздно: длинный нейлоновый шнур обвил мои ноги по щиколотку. В тот же миг Север, следуя за ней, обошёл Виталия, и его поводок, натягиваясь, захлестнул ноги хозяина.

Мы стояли в двух шагах друг от друга, опутанные поводками. Собаки, довольные собой, продолжали кружить, затягивая петли, будто водили вокруг нас какой‑то древний, только им понятный хоровод.

Наши взгляды встретились.

В его глазах я прочитала панику, раздражение и полную беспомощность перед лицом собачьего произвола. А ещё – что‑то неуловимое, от чего внутри всё странно сжалось.

Щеки предательски запылали.

– Я… – начала я, нервно сжимая в руке бесполезный конец поводка.

– Опять вы… – одновременно начал он, пытаясь сделать шаг и тут же запутавшись ещё сильнее.

Повисла неловкая пауза. Я чувствовала, как пульсирует кровь в висках, а сердце стучит где‑то в горле. Запах его парфюма – свежий, с лёгкой ноткой цитруса – неожиданно оказался слишком близким. Слишком ощутимым.

– Наверное, нужно… – я запнулась, пытаясь сообразить, с какой стороны лучше начать распутывать этот узел.

– Да, точно, – он неловко кивнул, и в его взгляде мелькнуло что‑то тёплое, почти смущённое.

Мы одновременно потянулись к переплетённым поводкам, и наши пальцы случайно соприкоснулись. Электрический разряд пробежал по коже, заставив обоих вздрогнуть. Я отпрянула, чувствуя, как жар приливает к лицу ещё сильнее.

И в этот момент Айрис, будто узрев неведомый только ей знак, рванула в сторону с такой силой, что поводок обжёг ладонь. Север, до этого момента сохранявший стоическое спокойствие, вдруг встрепенулся – не яростно, а с какой‑то неизбежной решимостью, словно подчиняясь древнему инстинкту. Он рванул следом.

Мир опрокинулся. Не было времени на крик – только внезапная потеря почвы под ногами и плотное, мягкое приземление в снежную пучину. Воздух вырвался из груди со стоном. Я лежала, уставившись в белёсое небо, чувствуя, как холод мгновенно просачивается сквозь ткань куртки. А потом – тепло чужого дыхания у самого виска.

Я замерла, боясь пошевелиться. Потом, преодолевая оцепенение, повернула голову.

Его лицо было так близко, что я могла бы сосчитать каждую ресницу. Они были тёмными, чуть влажными от тающего снега. Я разглядела мельчайшие морщинки у глаз – не от возраста, а от привычки щуриться, будто от яркого солнца или от сосредоточенной мысли. Лёгкая щетина золотилась на скулах, и я, к своему ужасу, поймала себя на желании узнать, колется ли она на ощупь. Его дыхание, ровное, но участившееся, касалось моей кожи, смешиваясь с моим собственным – сбивчивым и прерывистым

Мы лежали, связанные не только опутавшими ноги поводками, но и этим нелепым, невыносимо интимным положением. Бедро прижалось к бедру, плечо – к плечу под толщей пуховиков. Любое движение, любая попытка высвободиться лишь сильнее стягивали узлы и приближали нас друг к другу. Я чувствовала тепло его тела сквозь все слои одежды и безумно смущалась этого.

В его тёмных, всегда таких отстранённых глазах я увидела собственное отражение: глаза, широко раскрытые от шока, растрёпанные волосы, прилипшую к щеке снежинку. И ещё что‑то – не панику, а то же самое ошеломлённое осознание абсурда. Он молчал, и эта тишина была громче любого крика. Она была наполнена свистом ветра, ударами сердца в ушах и жужжащим сознанием того, насколько непозволительно близко оказались наши лица.

Тишину разорвал его голос. Негромкий, приглушённый снегом, он прозвучал прямо у моего уха – и по спине пробежали мурашки.

– Как вы еще дожили…, – произнес он с медленной, почти обреченной четкостью, – до такого возраста с вашей собакой?

В его голосе не было злости. Была глубокая, бесконечная констатация факта, смешанная с таким недоумением, что у меня внутри что-то дрогнуло и рассыпалось. Истерический пузырь подкатил к горлу. Я сдержала смех, но он вырвался наружу тихим, сдавленным фырканьем, которое тут же превратилось в неконтролируемый смех. Я смеялась, чувствуя, как дрожат плечи и как слезы от смеха смешиваются с тающим снегом на ресницах.

– Не понимаю, что тут смешного? – вновь сраказ Виталий, а я продолжила смеяться, будто бы мне в рот попала смешинка.

К моему изумлению, уголок его губ дрогнул. Это была еще не улыбка, но явная трещинка в ледяной маске, которую он так старательно носил. Он попытался пошевелиться, высвободить руку, но лишь сильнее затянул узел на моей ноге.

– Вы делаете хуже!– вскрикнула я, невольно дёрнувшись. – Так мы вообще не выберемся отсюда.

Мы замерли, тяжело дыша.

– Предлагаю перемирие, – произнесла я тише, чем собиралась. Голос звучал непривычно робко. – Иначе нас здесь найдут весной – в виде двух обледеневших статуй.

Он задержал на мне взгляд дольше обычного, потом кивнул – едва заметно, почти неохотно.

– Согласен. И что предлагаете?

Я сглотнула, пытаясь сосредоточиться.

– Выбраться отсюда, правда, без резких движений.

Мы начали двигаться медленно. Он приподнялся на локте, стараясь не засыпать меня снегом, а я попыталась освободить руку, чтобы дотянуться до узла на его ноге. Наши пальцы в толстых перчатках неуклюже скользили по мокрому нейлону, то и дело соприкасаясь. Каждое такое прикосновение отзывалось странными мурашками где‑то между лопатками.

– Позвольте, – вдруг произнёс он, и его рука в тёмной перчатке накрыла мою, мягко отодвигая в сторону. Прикосновение длилось долю секунды, но по спине пробежал явственный разряд. – Здесь нужно потянуть вот так.

Его пальцы ловко нащупали нужный узел, движения стали увереннее. Я невольно залюбовалась этой точностью – будто он всю жизнь только и делал, что распутывал узлы в сугробах.

Мы были настолько поглощены процессом, что почти не замечали окружающего мира. Только шум собственного дыхания, хруст снега и это странное, нарастающее тепло между нами.

Где‑то сбоку раздался тихий вздох. Айрис, видимо устав от суеты, улеглась рядом, положив голову мне на бок. Север сел у головы Виталия, но с видом глубокого удовлетворения – словно знал что‑то, чего не знали мы.

Наконец последняя петля ослабла. Он осторожно высвободил свои ноги, потом протянул руку мне. Его ладонь, даже сквозь перчатку, оказалась твёрдой и тёплой. Я ухватилась за неё, чувствуя, как по телу пробегает волна странного, необъяснимого тепла.

Поднявшись, я принялась отряхивать снег, который успел забиться за воротник и в рукава. Когда я наконец выпрямилась, мы оказались лицом к лицу – оба взъерошенные, красные от мороза и усилий, с искрящимися от снежинок волосами. Совершенно нелепые.

И всё же… в этом было что‑то до странности правильное.

Тишина снова опустилась на нас, но теперь она была другой. Не неловкой, а наэлектризованной. Наполненной невысказанными словами и неосознанными желаниями.

– Спасибо, – вымолвила я наконец, чувствуя, как горят щёки – то ли от мороза, то ли от чего‑то другого. .

– Взаимно, – отозвался он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. Потом он посмотрел на собак, которые теперь выглядели как закадычные друзья: Айрис нежно покусывала поводок Севера, а тот лишь снисходительно поглядывал на неё. – Кажется, они подружились.

– Айрис со всеми дружит, – улыбнулась я, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает. – Это её жизненная позиция. Всегда идти на контакт, несмотря ни на что.

Он усмехнулся – на этот раз по‑настоящему, без тени сдержанности. И от этой улыбки что‑то внутри меня перевернулось.

– Похоже, нам стоит взять с неё пример.

Это было сказано так тихо, так невпопад – словно признание, вырвавшееся против воли. Я даже не сразу поняла, что он это произнёс вслух. А когда осознала, странное тепло растеклось где‑то в груди, будто крошечная льдинка растаяла от неожиданного прикосновения.

– Новогодние будут громкие, – сказала я, осторожно подбирая слова. – Может, стоит уйти в лес, подальше? Или в домике переждать с включённой музыкой?

Он вскинул на меня глаза – в них мелькнуло искреннее удивление. Видимо, он ожидал шутки или лёгкого подтрунивания, а не вполне разумного предложения. На секунду его лицо стало таким… обычным. Человеческим. Без этой привычной ледяной маски.

– Возможно, – наконец кивнул он. Запнулся на полуслове, будто спохватившись, и добавил чуть торопливее: – Спасибо. За идею.

Мы замерли на миг – два силуэта на фоне заснеженного пейзажа, окружённые суетящимися собаками. Где‑то сбоку уже завязалась новая дружба: пара лаек с любопытством обнюхивала Айрис и Севера, а те, к моему удивлению, отвечали взаимностью.

– Мне, пожалуй, надо… – я неопределённо повела рукой в сторону Айрис, которая уже успела вовлечь в свою орбиту целую свору четвероногих поклонников. Она крутилась, подпрыгивала и явно собиралась устроить весёлую беготню.

– Да, – быстро согласился он, словно боясь, что я скажу что‑то ещё. – И мне тоже.

Мы обменялись короткими кивками – уже не как чужие люди, случайно столкнувшиеся на прогулке, а как сообщники, только что пережившие маленькое приключение. Развернулись и пошли в разные стороны, подзывая своих питомцев.

– Айрис, ко мне! – окликнула я, и она, напоследок одарив Севера многозначительным взглядом, послушно бросилась следом.

Я шла, чувствуя, как мокрый снег тает на шее, а ледяные капли пробираются за шиворот. Но внутри, вопреки зимней свежести, разгорался странный, согревающий огонёк. Мысли снова и снова возвращались к тому мгновению: его лицо так близко, что можно разглядеть мельчайшие снежинки в ресницах; тихий голос..

План «никаких контактов» – был растоптан, завален снегом и опутан нейлоновыми верёвками так основательно, что восстанавливать его казалось бессмысленным.

И, что самое удивительное, мне вовсе не хотелось этого делать. По крайней мере, не сейчас.

Может, глинтвейн в кафе и правда не такая плохая идея?

И… да, признаюсь самой себе, что меня распирало любопытство. Хотелось снова увидеть, как дрогнут уголки его губ, прежде чем он успеет надеть привычную маску.

Я невольно обернулась.

Он уже был далеко – шёл к своему домику прямой, негнущейся походкой, будто боялся потерять равновесие, если хоть немного расслабится.

Но Север… Север теперь шёл чуть впереди, периодически оборачиваясь туда, где осталась Айрис.

На губах сама собой появилась улыбка. Похоже, не только мы с ним оказались втянуты в эту странную игру.

Глава 4. Виталий

Тишина после столкновения в сугробе оказалась обманчивой – она не просто звенела у меня в ушах, а пульсировала, словно собственное сердце, отбивающее сумасшедший ритм. И сквозь этот назойливый звон настойчиво пробивался её смех – смущённый, искренний, будто первый глоток воздуха после долгого ныряния в ледяную бездну.

Я сидел за столом, уставившись в экран ноутбука. Линии будущего небоскрёба «Согласие» – моего проекта, над которым я провёл бессонные ночи, – вдруг предстали передо мной до абсурда прямыми и бездушными. Они выглядели как насмешка, как молчаливое обвинение в том, что я пытался спрятаться за чертежами от всего живого и непредсказуемого.

Эти линии я вычерчивал с маниакальной точностью, будто возводил неприступную крепость. Крепость, которая должна была защитить меня от реальности: от отца в больничной палате, чья рука судорожно сжимала мою, не в силах выговорить ни слова после инсульта; от Лены, чьи глаза в аэропорту были сухими и бесконечно далёкими, словно между нами уже пролегла бездонная пропасть.

«Ты сделал выбор, Виталик, – её голос прозвучал тогда холодно и отчётливо, как удар метронома. – Не притворяйся, что это далось тебе тяжело».

Слова эхом отдавались в голове, смешиваясь с пульсирующей тишиной и её смехом, который пробивался сквозь звон в ушах, напоминая, что жизнь всё ещё бьётся где‑то рядом, несмотря на все мои попытки отгородиться от неё.

Север, свернувшись калачиком на коврике, издал во сне едва уловимый скулёж – такой тонкий, будто эхо вчерашнего вихря из белой шерсти. Этот звук пронзил тишину, словно игла, и в нём читалась беззащитная нежность, от которой у меня сжалось сердце.

Он был единственным, кого я не отпустил. Не смог.

Помню ту зиму – ледяную, беспощадную, когда всё вокруг рушилось, рассыпалось в прах, будто карточный домик под порывом ветра. Именно тогда я взял его щенком. Маленький комочек тепла, дрожащий от холода и страха, но уже отчаянно цепляющийся за жизнь.

По ночам он спал у меня на груди. Его дыхание – ровное, горячее – проникало сквозь ткань рубашки, согревая не только кожу, но и что‑то глубже, там, где уже почти не оставалось тепла. Каждый вдох и выдох напоминал: «Смотри, какая‑то жизнь всё ещё бьётся. Бьётся в такт твоему сердцу».

В те минуты, когда тьма за окном казалась бесконечной, а мысли – удушающими, его присутствие было единственным якорем. Он не задавал вопросов, не требовал объяснений, не осуждал. Просто был рядом – живое доказательство того, что даже в самой глухой метели может найтись место для тепла.

И сейчас, слушая его сонное поскуливание, я понимал: этот маленький комочек шерсти стал не просто питомцем. Он стал той ниточкой, которая удерживала меня на грани, не давая окончательно раствориться в холоде и пустоте.

Я откинулся на спинку стула, пытаясь ухватить хоть за одну мысль, привести их в порядок. Закрыл глаза, сосредоточился на дыхании…

Нет.

Бесполезно.

Мысли разбегались, словно испуганные птицы, оставляя после себя лишь тревожный гул. Я резко встал, будто движение могло разорвать этот замкнутый круг, и подошёл к окну. Нужно было проветрить голову – переполненную призраками прошлого, шёпотом невысказанных слов и образами, которые упорно не желали растворяться.

За стеклом царило безмолвное волшебство: снег падал густо, неспешно, словно время здесь замедлило свой бег. Он мягко укрывал землю, засыпая следы нашего вчерашнего падения.

И тогда я увидел её.

Ангелина была у себя во дворе. Но она была не одна.

Рядом с её самоедом, который носился кругами, взметая снежные брызги, стоял… ретривер. Золотистый, улыбчивый, с этими характерными глуповато‑добрыми глазами, которые, кажется, излучали чистое, незамутнённое счастье. А рядом – его хозяин. Мужчина примерно моего возраста, в яркой синей куртке, с дурацким лицом и такой выразительной жестикуляцией, что её можно было разглядеть даже с тридцати метров.

Он что‑то говорил, показывая на телефон. Ангелина наклонилась, и её рыжие волосы, словно огненная волна, выскользнули из‑под шапки. Она улыбнулась.

Не смущённой, робкой улыбкой, что мелькнула в сугробе, когда наши взгляды случайно встретились. А широкой, непринужденной, что дарится легко, без задней мысли, без оглядки на прошлое. Улыбкой, в которой не было ни тени напряжения, ни намёка на неловкость.

Я замер, чувствуя, как внутри что‑то сжалось. Это было не ревность – скорее странное, щемящее ощущение, будто я увидел что‑то очень настоящее, очень живое, но при этом совершенно недоступное для меня.

Что‑то, что существовало в параллельной реальности, куда мне не было хода.

Снег продолжал падать, укрывая мир белой пеленой, а я стоял у окна, пытаясь понять, почему эта простая сцена – женщина, смеющаяся в заснеженном дворе, мужчина с собакой, беззаботный разговор – вдруг заставила моё сердце сжаться так сильно.

Я стоял у окна, и прошлое нахлынуло волной, выдергивая меня из настоящего. Вот так же когда‑то, в школьной юности, я замерял шагами танцпол на дискотеках – выверял каждый шаг к девушке по сложному, вымученному алгоритму. Продумывал фразы, репетировал улыбку, рассчитывал угол подхода… И всё равно каждый раз терпел крах. А рядом другие парни просто подходили, шутили, смеялись – и девушки улыбались им в ответ, будто это было так же естественно, как дышать.

Так же, как сейчас, я наблюдал со стороны за коллегами на корпоративах: они легко завязывали беседы, перебрасывались шутками, создавали вокруг себя вихрь общения. А мои реплики неизменно звучали как сухое зачитывание технического задания – чётко, по делу, без тени лёгкости. Я видел, как люди морщились, как взгляды скользили мимо, и понимал: опять не то.

Сейчас картина за окном словно зеркалила те давние неудачи. Мужчина оживлённо что‑то объяснял, размахивая руками с той непринуждённой экспрессией, которой мне всегда недоставало. Его ретривер, будто вторя хозяину, вилял хвостом так энергично, что сметал снежные брызги с крыльца соседнего домика.

Айрис, прервав свои бешеные круги, подбежала знакомиться. Началась привычная собачья церемония: истеричный лай, осторожные обнюхивания, кружения вокруг друг друга – полная идиллия живого, спонтанного общения.

Ангелина что‑то сказала – и мужчина засмеялся, запрокинув голову. Я не слышал звука, но по тому, как дрожало его плечо, по лёгкой сутулости тела, отдавшегося смеху, всё было предельно ясно.

«Совсем недавно она лежала со мной в снегу, опутанная поводками, а теперь…» – мысль оборвалась, оставив во рту горький привкус незавершённости. В этом «а теперь» умещалось слишком многое: и её непринуждённая улыбка, и лёгкость чужого жеста, и та естественность, с которой она сейчас существовала в этом мире – мире, куда мне, похоже, не было входа.

Мысль оборвалась сама собой – резкая, нелепая, раздражённая. «Что значит „со мной“?»

Я мысленно усмехнулся. Да, именно так. Мы были всего лишь случайными сообщниками по несчастью. Не более. Её жизнь, её улыбки, её смех – всё это существовало в параллельной вселенной, к которой я не имел никакого отношения.

Это правило я усвоил давно, выстрадал, как горькое лекарство: если не предъявляешь прав, не испытываешь и боли. Чёткие границы, жёсткие рамки – вот что спасало. Работа. Отец. Север. Три точки опоры, три незыблемых столпа моего мира. Всё остальное – неконтролируемые переменные, хаотичные всплески эмоций, от которых лучше держаться подальше.

Как и история с Леной.

Я до сих пор анализировал её, словно неудачный проект. Холодный, беспристрастный разбор: ошибка в изначальных условиях. Я не мог оставить отца – он нуждался во мне, как в опоре, как в последнем якоре. Она не могла отказаться от карьеры – её амбиции горели ярче любых чувств. Логичное завершение. Идеальный расчёт.

Но почему‑то в тишине, особенно перед сном, когда мир затихал и оставались только я и мои мысли, я прокручивал не логику, не сухие факты, а её улыбку. Тёплую, чуть насмешливую, с искоркой в глазах. Улыбку, которую уже не мог вернуть, не мог коснуться, не мог вдохнуть её аромат, как когда‑то.

И этот провал, эта щемящая пустота где‑то в районе солнечного сплетения, была моей платой за «правильность» выбора. Платой за то, что когда‑то решил: лучше холодная ясность, чем обжигающая неопределённость. Лучше пустота, чем риск потерять всё.

Север, проснувшись, подошёл ко мне и упёрся мордой в стекло – прямо рядом с моей рукой. Из его груди вырвался низкий, заинтересованный гул, будто он пытался разобрать, что там, за стеклом, так сильно приковывает его внимание. Его взгляд был намертво прикован к Айрис – она всё ещё резвилась во дворе, то кружась на месте, то бросаясь в снежные заносы.

– Что, тоже завидуешь им? – проворчал я.

Голос прозвучал неожиданно резко, чужим – голосом моего отца, каким он был до болезни: сухим, безапелляционным, не терпящим возражений. Я вздрогнул от этого звука, словно услышал призрака.

– Забыл уже, как это «облако» чуть не оторвало нам конечности? – добавил я, и в интонации проскользнула та самая отцовская жёсткость, которую я столько лет старался из себя вытравить.

Север лишь вильнул хвостом, не отводя глаз от Айрис. Его взгляд… был заинтересованным. Предатель. Он не мучился сомнениями, не взвешивал риски, не выстраивал логические цепочки. Он видел друга – и тянулся к нему с безоглядной, обезоруживающей искренностью.

Я резко дёрнул шнур, опуская плотную рулонную штору. Стекло мгновенно скрылось за плотной тканью, отрезав нас от двора, от снега, от Айрис и её беззаботной игры. Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь холодным, мертвенным сиянием экрана ноутбука.

– Нечего глазеть, – бросил я, уже мягче, почти про себя. – Мне нужно работать. А потом, вечером, выйдем и погуляем хорошенько. Идёт?

Север тихо фыркнул, будто соглашаясь, но я знал: его мысли всё ещё там, за окном. И в этом – вся разница между нами. Он живёт сердцем. Я – расчётами.

Но график был безнадёжно сорван.

Я пытался вернуться к расчётам – методично, упрямо, как человек, цепляющийся за спасательный круг в бушующем море. Но перед глазами, словно назойливый слайд‑проектор, вспыхивала одна и та же картинка: её смеющееся лицо, обращённое к незнакомцу в синей куртке. Его открытое, незакомплексованное лицо – такое, где каждая эмоция читается без усилий, без маски, без намёка на внутреннюю борьбу.

Такие, как он, всегда вызывали у меня глухое, тягучее раздражение. Они жили, будто на другом плане бытия – не вычисляя последствия каждого шага, не выстраивая вокруг себя невидимые, но прочные фортификации из графиков, сроков и «если‑то». Они могли позволить себе спонтанность. Могли просто быть – без оглядки, без анализа, без страха совершить ошибку.

А я… Я даже эту поездку планировал три месяца. Скурпулёзно сверялся с графиком врачей отца, с рабочим календарём, с прогнозом погоды, с возможными форс‑мажорами. Каждое «если» требовало своего «тогда», каждый шаг – обоснования. «Спонтанность» для меня давно превратилась в синоним «угрозы». В потенциальную лавину, которая может снести всё, что я с таким трудом удерживаю на плаву.

Это бесило. Бесило иррационально, яростно, до скрежета в зубах. Я понимал, что не имею на это никакого права – не имею права злиться на чужую лёгкость, на чужую свободу, на чужой смех. Но понимание лишь подливало масла в огонь, превращая раздражение в едкую, разъедающую горечь.

Потому что в глубине души я знал: дело не в нём. Дело во мне. В том, что где‑то внутри, под слоями контроля и рациональности, тлеет зависть – тихая, стыдная, непризнанная. Зависть к тому, чего я сам себе запретил.

***

Я натягивал поводок, чувствуя, как Север нетерпеливо переминается у двери. Его энергия пульсировала в воздухе, будто электрический разряд – он буквально излучал нетерпение, дрожа всем телом и кося взглядом на порог.

«Просто быстрая прогулка по периметру, – мысленно очертил я границы дозволенного».

Но у Севера, судя по всему, имелся собственный маршрут.

Едва мы переступили калитку, он – обычно равнодушный к собратьям по четвероногому братству – демонстративно проигнорировал приветственное виляние хвостом колли из пятого домика. Вместо этого пёс решительно потянул меня в сторону центральной аллеи, ведущей к главному корпусу… и, конечно же, к кафе.

– Север, не туда, – буркнул я, натягивая поводок.

Но пёс оставался неумолим. Он шёл с поразительной целеустремлённостью, словно миссионер, несущий важнейшее послание. Уши настороженно торчали вперёд, хвост был поднят – но не вилял в игривом порыве, а держался твёрдо, как флаг на мачте.

Это не было спонтанным капризом – это был какой-то собачий план. Ну или мне так показалось.

Мне, с моими длинными ногами, приходилось почти бежать следом, подстраиваясь под его решительный шаг. Внутри закипало раздражение:

«Что за блажь? С каких пор он такой инициативный?»

Ветер играл с воротником куртки, а я всё ещё пытался удержать контроль над ситуацией, которая явно выходила из‑под него.

Север не замедлялся, не оглядывался – он знал, куда идёт.

– Ладно, ладно, – наконец проворчал я, сдаваясь. – Только давай полегче, ладно?

Пёс едва заметно дёрнул ухом, будто принимая мои условия – но я уже понимал: это лишь иллюзия компромисса.

Именно в тот момент, когда мы поравнялись с остеклённой верандой кафе, из двери вышла Ангелина. Айрис крутилась у её ног, поводок свободно болтался, словно подчёркивая эту непривычную для меня лёгкость, беспечность момента.

Они были метрах в пятнадцати, спиной к нам, и, судя по всему, собирались направиться к домикам. Я остановился как вкопанный, будто натолкнулся на невидимую стену. Север тут же сел у моей ноги, приняв ту самую выжидательную позу, которую я знал наизусть: уши насторожены, взгляд прикован к белому пятну Айрис.

Внутри что‑то ёкнуло – не больно, но ощутимо, как лёгкий удар током. «Вот она», – подумал я с горькой, почти издевательской иронией. «Отличная возможность поздороваться. Сказать „как дела?“. Нормальные люди так и делают».

А я… Я ведь приехал сюда отдыхать, а не погружаться в аскетичное затворничество. Если сейчас развернусь и уйду, то окончательно превращусь в того самого замшелого мизантропа, каким стал после… всего.

Может, стоит сделать шаг? Хотя бы маленький. Не ради неё – ради себя. Ради практики социальных навыков, если уж не ради чего‑то большего. Ради того, чтобы доказать себе: я ещё могу. Могу подойти. Могу заговорить. Могу быть… обычным.