Текст книги "Десять дней до нашей любви"

Я набрал в грудь воздуха, готовясь окликнуть её. И в этот миг дверь кафе снова распахнулась.

Вышел он.

Мужчина в синей куртке, что утром околачивался у её домика. В руках он держал два картонных стаканчика, от которых поднимался лёгкий пар, а рядом степенно вышагивал его ретривер – спокойный, уверенный, будто знал, что всё идёт по плану.

Время будто замедлилось. Я почувствовал, как воздух становится гуще, а мысль, только что казавшаяся такой разумной, рассыпается на осколки.

Я видел всё – до мельчайших, режущих деталей.

Как он, улыбаясь, протягивает один стаканчик Ангелине. Как она, с той же лёгкой, непринуждённой улыбкой, берёт его. Как их пальцы почти соприкасаются – мимолётно, почти случайно, но достаточно, чтобы внутри у меня что‑то оборвалось. Как он что‑то говорит, и она кивает, отводя взгляд на Айрис, но улыбка не сходит с её лица – та самая, которую я уже видел сегодня, и которая теперь принадлежала не мне.

Всё.

Мой робкий, только что зародившийся порыв – рассыпался в прах. Его сменило что‑то острое, колючее, знакомое до тошноты. Не просто досада. Не раздражение. Это была ревность. Глупая, бесправная, ядовитая. Она вспыхнула в груди, как сухой спирт, обжигая изнутри, разъедая то хрупкое равновесие, которое я с таким трудом выстраивал.

Я не владел этой женщиной. Я едва был с ней знаком. Мы обменялись парой фраз, упали в сугроб – и всё. Но вид этого дурацкого стаканчика в его руке, этой простой, бытовой сцены «я принёс тебе кофе», казался мне личным оскорблением. Таким же, как когда‑то смех Лены в трубке, когда она рассказывала про «креативного итальянца». Тогда я тоже молчал. Душил в себе всё – сомнения, вопросы, боль – пока не стало поздно. Пока не осталось только эхо того, что могло быть.

– Чёрт, – выдохнул я шёпотом, сжимая и разжимая пальцы, будто пытаясь стряхнуть с них это ощущение бессилия.

И в этот момент Север, словно дождавшись немого сигнала, рванул с места. Поводок, который я держал в ослабевшей от напряжения руке, выскользнул, будто живой, устремившись вслед за псом.

– Север! К ноге! – мой голос прозвучал резко, почти грубо, но уже поздно.

Он нёсся к Айрис – грациозный, стремительный, полный той самой беззаботной энергии, которой мне так не хватало.

Адреналин ударил в голову – резкий, обжигающий, будто впрыснутый прямо в кровь. Я бросился за Севером, проклиная всё на свете: свою вечную неловкость, эту нелепую ситуацию, этого парня в синей куртке – и особенно собаку, которая вдруг решила разыграть сцену из мыльной оперы, будто ревнивый любовник.

Ангелина услышала топот и обернулась. Увидев сначала Севера, а потом и меня, она на миг замерла – на её лице проступило чистое, незамутнённое удивление. Но уже через секунду его сменила краска смущения. Она выглядела… пойманной. Словно её застали за чем‑то, чего она не должна была делать.

Север, подбежав, ткнулся носом в шею Айрис. Та ответила радостным визгом – и вот уже началась их привычная ритуальная возня: кружения, лёгкие покусывания, игривые прыжки. И тут к ним, весело виляя хвостом, подошёл ретривер – добродушный, открытый, явно жаждущий присоединиться к веселью.

И случилось нечто.

Север, ещё секунду назад нежно обнюхивавший Айрис, резко развернулся и встал между ней и золотистым псом. Вся его поза мгновенно изменилась: спина выгнулась, холка встала дыбом, губы приподнялись, обнажив белые клыки. Из груди вырвалось низкое, предупреждающее рычание – не истеричное, не паническое, а холодное.

Это было не проявление слабости. Это было заявление:

«Дальше – ни шагу».

Ретривер отпрянул, озадаченно наклонив голову, будто пытаясь понять, что пошло не так. Айрис испуганно прижалась к ногам Ангелины, её игривое настроение испарилось в одно мгновение.

Я, наконец, добежал и судорожно ухватился за волочившийся поводок. Пальцы дрожали, дыхание сбилось, а в груди бушевала смесь ярости и паники.

– Север! – мой голос прозвучал резче, чем я хотел. – Что ты себе позволяешь?!

Пёс на секунду отвёл на меня взгляд. В его голубых глазах читалось что‑то неуловимое – не вина, не страх, а скорее тихое, упрямое «ты ничего не понимаешь». Но от Айрис он не отошёл. Продолжал стоять, напряжённый, настороженный, блокируя ретривера, будто охранял нечто драгоценное.

Время застыло.

Я чувствовал, как горят щёки, как пульсирует кровь в висках. Вокруг нас – Ангелина, её смущение, этот чертов мужчинка в синей куртке с кофейными стаканчиками, растерянный ретривер – всё это слилось в один размытый фон. А в центре – мой пёс, который вдруг стал воплощением моих невысказанных чувств: ревности, неуверенности, страха потерять то, что даже не было моим.

Я резко дёрнул поводок, заставив Севера сделать шаг назад. Пёс огрызнулся – не кусаясь, а так, коротким, сердитым «рррав!», которого я от него прежде никогда не слышал. Это был собачий бунт. Открытый, бескомпромиссный.

– Виталий, всё в порядке? – раздался голос Ангелины.

Она стояла чуть в стороне, сжимая в руках поводок Айрис. В её глазах – растерянность, лёгкая тревога и что‑то ещё, неуловимое, будто она пыталась понять, как оказалась в центре этой нелепой сцены.

– Всё под контролем, – процедил я сквозь зубы, натягивая поводок с такой силой, что ошейник впился псу в шею.

Север сдался, позволил оттащить себя, но всё его тело оставалось напряжённой пружиной. Айрис жалобно запищала, сделала шаг вперёд, но не решилась подойти ближе.

Мужчина в синей куртке молча наблюдал за происходящим. Его бровь была приподнята – не насмешливо, скорее с любопытством. Я чувствовал его взгляд на себе, как ожог, и от этого становилось ещё нелепее.

– Простите, – бросил я Ангелине, намеренно не глядя на её спутника. – Кажется, Север ревнует Айрис.

– И правда, похоже… – она запнулась, её взгляд метнулся от меня к мужчине и обратно. – А мы тут кофе пьем… не хотите присоединиться?

– Да, я вижу, – сказал я, и фраза прозвучала невыносимо сухо, колко, совершенно не так, как мне хотелось.

Пауза повисла между нами – тяжёлая, неловкая, наполненная невысказанными смыслами. Я понимал, что нужно что‑то добавить, сгладить, но слова будто застряли в горле.

– Ну… не буду мешать, – наконец выдавил я. – Идём, Север.

Я круто развернулся и потащил за собой пса. Он шёл, постоянно оглядываясь на Айрис, всем видом выражая протест: уши прижаты, хвост опущен, но взгляд – упрямый, непокорный.

Мы прошли метров двадцать, скрывшись за углом корпуса. Только тогда я остановился, прислонился лбом к холодной деревянной стене и выдохнул, чувствуя, как дрожат руки. Сердце колотилось где‑то в горле, а в голове крутилась одна и та же мысль:

«Что это было? Почему я так отреагировал?»

Опустившись на корточки перед Севером, я посмотрел ему прямо в глаза.