Текст книги "Атаман ада. Книга первая. Гонимый"

Глава шестая

Одесса, куда прибыл Григорий, жила спокойной размеренной жизнью: по улицам свистели паровички, любовно называемые населением «Ванька Головатый» за широкую трубу, доставляя одесситов по своим делам, бойко шумел Толчок, степенно прохаживалась вдоль по Приморскому бульвару благородная публика, и день, и ночь, не умолкая, работал порт.

Адрес, по которому направился Григорий уже под вечер, находился на самой окраине города – рабочей окраине.

Небольшой внутренний двор двухэтажного каменного здания с облупившейся штукатуркой был чу̀ток на любой звук (проходя гулкими подворотнями, Григорию невольно почудилось, что кто-то невидимый сопровождает его, как бы оценивая) – даже было слышно, как где-то наверху шкворчит сковородка.

В обшарпанном подъезде смешались запахи кислых щей, помоев, мышиного помёта… и ещё чёрт знает чего! Словом – типичное жильё пролетариев.

Поднявшись по застонавшей на все лады лестнице на второй этаж, Григорий условленно постучал и застыл в ожидании. Вскоре из-за двери послышалось сиплое:

– Кто?

– От С-Самуила Давидовича, – произнёс условленную фразу Григорий.

Одесская конка

Дверь приоткрылась, и он увидел патлатого парня, в косоворотке, сапогах, с подозрением оглядывающего гостя, одетого в полупальто, сапоги и шапку.

Войдя в прихожую, Григорий тихо назвал пароль и только после этого был допущен в комнату.

– Да вы не раздевайтесь, – предупредил парень, – у нас холодно.

Хозяин или постоялец был нечёсан, небрит, имел измятое лицо, словно от перепоя, и от него разило дешёвым табаком. Не приглашая гостя сесть, он начеркал несколько слов на грязном листе, после чего протянул его Григорию со словами:

– Вот… адрес… ключи… деньги на первое время. Живите… пока там… вам сообщат… когда понадобитесь.

Уже выйдя из двора, Григорий оценил положение квартиры, её, как говорил Дорончан, конспирацию: двор, где слышен каждый шаг, «поющая» лестница, да ещё второй этаж – пожалуй, будет время… ежели что.

«Молодцы», – похвалил он незнакомых конспираторов.

Комнатка, где он нашёл временный приют, располагалась в таком же рабочем районе и была разве что ещё меньше предыдущей, да убранство: стол, стул, железная кровать, печь для обогрева убогого жилища. Внутри – холодина, хуже, чем на улице.

Григорий, не раздеваясь, сел на стул, тупо уставившись в пол.

«И это мой приют?! – думал огорчённо он. – И что дальше?»

Надежды, связанные с Дорончаном, начали стынуть в этой жалкой комнатушке, из которой путь был невесть куда. Но, поразмыслив, Григорий решил подождать – всё одно деваться некуда.

Одесса ему ещё понравилась в первый визит, и он решил, благо располагал временем, поближе ознакомиться с городом, где ему предстояло хлебнуть всего: и славы, и горечи, и побед, и поражений.

Потолкавшись на Толчке, плотно закусив в одной из многочисленных «обжорок», он направился на Приморский бульвар, где с Ришельевской лестницы у памятника Дюку* открывался дивный вид на порт.

В конце бульвара натужно ползла вверх конка, которую тащили четверо рослых битюгов, как вдруг лопнули сразу два толстых ремня. Вагон медленно, набирая ход, покатился вниз по рельсам. Но тут конюх, правивший лошадьми, соскочил с козел и бросился вслед. Подскочив сзади, он упёрся плечом в вагон, пытаясь остановить. Гуляющая публика ахнула, послышались возгласы:

– Раздавит… как есть раздавит парня!

– Да… куды, куды тя чёрт несёт?!

– Да… помогите же кто-нибудь ему!

Григорий, видя, как тяжко приходится парню, бросился помогать.

Но парень, широко облапив вагон и упираясь ногами в мостовую, сумел не только его остановить, но и начал толкать вверх. Да ещё успел натужно крикнуть Григорию:

– Стой, паря! Не лезь! Сам… сп… справлюсь!

И Григорий невольно остановился, мысленно повторяя – напрягая мышцы – усилия парня.

Два одессита с физиономиями то ли биндюжников, то ли владельцев лавчонок, в приличных пальто, с тросточками в руках лениво делились мнениями.

– А шо, Фроим, скажешь за этого… биндюжника? – спрашивал один, кивая на пыхтящего, как Ванька Головатый, конюха. – Запихнёт таки наверх?

– За это я имею тебе сказать, Эмиль, пару слов, – лениво отвечал второй, одноглазый, – шо таки нет.

Первый снисходительно, как человек, имеющий физическое превосходство над другим человеком, но в то же время почтительно, как человек, признающий верховенство другого человека, посмотрел на своего спутника и сказал:

– Ставлю рубиль против барашка, шо запихнёт.

– Идёт.

Меж тем вихрастый конюх загнал вагон наверх, чем заслужил аплодисменты многочисленных зевак. И Григорий, в совершенном восторге, подбежал к парню, которого окружили благодарные пассажиры.

Смущаясь и тяжело дыша от перенапряжения, конюх таращил серые глаза и переминался с ноги на ногу, бормоча под нос:

– Господа… господа… извольте садиться, вскорости поедем-с.

Григорий, глядя снизу вверх – на голову выше оказался парень – на богатыря, хлопнул того по плечу.

– Н-ну ты да-ал! Откуда такой с-силач?

– Да… рязанские мы, – скромно ответил конюх.

– А з-звать-то тебя как, рязанский?

– Ванька… Чуфистов.

– А м-меня Гришка… Котовский. Сам не с-слабак, но такого силача не встречал… р-разве что в цирке.

При этом слове Иван встрепенулся, широко улыбнувшись, застенчиво признался:

– А я…я цирк люблю.

– П-правда? – обрадовался Григорий. – Тогда айда, давай с-сходим в цирк? Где т-тебя ждать?

Договорившись с Иваном о встрече, Григорий, поминутно оглядываясь и мотая восторженно головой, ушёл. Тогда к Ивану, терпеливо дождавшись покуда разойдётся толпа, подошли два господина.

– Молодой человек, – обратился к нему одноглазый господин, – я говорю мало, но говорю смачно – браво! Но я имею до вас ещё сказать два слова: я имел проигрыш целого барашка. И за вами долг.

Иван, завязывая оборвавшиеся постромки, удивлённо уставился на одноглазого – какой ещё долг?

– Какого такого… барашка? – недоумённо спросил он.

– Эмиль, объясни мальчику, – сказал одноглазый.

– Пятишницу… пятишницу ты должен этому почтенному господину, – охотно пояснил второй, с наглой мордой, господин.

Иван смотрел, хлопая глазами и ничего не понимая.

– За …за что?

Одноглазый, которому надоела эта игра слов, коротко приказал:

– Эмиль… скажи этой деревенщине за долг, да проще.

После чего повернулся и направился к тротуару, но, не успев дойти, он услышал за спиной мягкий шлепок и вскрик:

– А-ай!

Обернувшись, он увидел у своих ног распластанное тело Эмиля и услышал всё разрастающийся смех пассажиров конки.

– Та-ак… – прошипел одноглазый. – Эмиль, встань тут и слушай здесь: надо попробовать этого мальчика… поговори с ним за наш берег, да вежливо так: кто он, с откудова, да чем дышит. Да скажи, шо с нами он будет в выигрыше.

– А е…а если… – охая и почёсывая бока, спросил Эмиль, – он не…

– А если не согласится, – перебил его одноглазый, – тогда объясни мальчику кто такой Фроим Грач, которого боится вся Молдаванка.

И эти слова не были пустыми, ибо Фроим Грач, лидер молдаванской «отрицаловки», порой делал такое, что заставлял ахать чуть не всю Одессу – а нечего говорить за Молдаванку! И уж кто-кто, а его помощник и правая рука Эмиль Люмкис это знал лучше всех… как, вы не знаете?! Фи-и… тогда позвольте сказать несколько слов за Фроима Грача.

Когда в семье грузчика Янкеля Фишмана, что жил на улице Степовой, родился седьмой ребёнок, его нарекли Фроимом. Уже к двенадцати годам он осиротел – надорвался на работе отец, пытаясь прокормить большую семью (аж двенадцать душ детей!), и пришлось Фроиму идти в люди, помогать старшему брату Нюме, на долю которого выпало содержать большую семью в качестве грузчика в продуктовой лавке дяди Мона – но! Там же юный Фроим и усёк то главное, что предопределило его дальнейшую судьбу: сколь ни надрывайся, всё одно не заработаешь даже на сносное существование – а нечего и говорить про достойную жизнь! Поразмыслив, он принял простое решение – начал воровать. Сначала по мелочам, а, по мере возникновения «аппетита» (семья стала даже неплохо питаться!), и по-крупному… и сразу попался на «горячем». Дядя Мон не стал долго разбираться, а стянул юному вору драные штаны и стал нещадно лупцевать по тощему голому заду, приговаривая:

– Не воруй, сволочь, не воруй!

Фроим вопил так, что, наверное, было слышно на другом конце Молдаванки, иначе как объяснить появление в лавке такого уважаемого человека как Рувим Грач – о-о, это был большой человек! И в прямом смысле – два метра ростом! И в переносном – глава молдаванской «отрицаловки», державший в узде всех мелких лавочников.

– Дядя Мон, я имею сказать до тебя: за шо ты так лупцуешь мальчика? – спросил, морщась от крика истязаемого, Грач.

– Он вор, вор! Он обворовал меня, сволочь! – завопил вошедший в раж лавочник.

– Опять таки имею сказать до тебя: я тоже вор… и шо с этого мне будет, а?

Этот простой вопрос поставил в тупик лавочника, он даже прервал экзекуцию, застыв с поднятой рукой и открытым ртом. Тогда Рувим отобрал у него ремень, оттолкнул и сказал Фроиму:

– Пошли со мной, мальчик, и я научу тебя жить.

Так Фроим оказался в «классе» Грача, где стал обучаться с ещё шестью учениками премудростям воровского искусства – о-о, это действительно было искусство! И уже через месяц способный ученик научился мастерски вырезать карманы у богатеев, красть кошельки на пляжах Аркадии и Отрады, выискивать и наводить на богатые квартиры «умельцев» Грача, все воспитанники которого назывались «грачатами». Но, помимо воровских достоинств, Фроим обнаруживал и лидерские качества: осторожность, продуманность и, главное для любого вора, фарт*. Ему фартило буквально во всём! И к двадцати годам он стал известен в воровской среде не только Молдаванки, но и Фонтана, Слободки и даже центра города – а нечего говорить про полицию! Давненько на него в сыске было заведено досье, с годами становившееся всё толще и толще – да что с того! Где доказательства, господа сыщики, где доказательства?! То-то… дошло до того, что в его услугах нуждался даже полицмейстер!

– Послушай-ка, братец, – обратился как-то в своём кабинете к «любезно приглашённому» вору полицмейстер, – тут намечается… э-э… приезд графа Витте, нашего главного министра. Так вот… э-э… не мог бы ты оказать лично мне услугу?

«Фараон просит меня за услугу?! – подумал поражённый Фроим. – Наверное, это конец света, не будь я любимым сыном своей мамы», но вслух спросил:

– О какой услуге соизволит говорить ваше высокоблагородие?

– О…о деликатной услуге. И если, дай-то бог, всё пройдёт как надо, то… то за мной не пропадёт.

И далее он изложил просьбу, до того необычную, что даже Фроим был ошарашен, но… виду не подал: речь шла ни много, ни мало, как обокрасть самого Витте!

– Всё равно что, – уточнил полицмейстер. – Портмоне или часы… всё равно. Знаю, что для тебя это сущий пустяк. Так сможешь?

– Я не задаю глупый вопрос: зачем? Если вашему высокоблагородию так угодно – будет исполнено в лучшем виде… но где гарантия, шо меня не заарестуют?

– Моё слово – вот гарантия.

– Тогда я понял за просьбу.

Заказная кража была исполнена отменно: во время встречи Витте никто не обратил внимания на хорошо одетого молодого человека, который появился возле графа всего лишь на несколько секунд, которых, впрочем, оказалось достаточно, чтобы золотые часы перекочевали из графского кармана в карман молодого человека. И когда, обнаруживший на следующий день пропажу, удручённый граф обратился к полицмейстеру, тот снисходительно сказал:

– Не извольте беспокоиться, ваше высокопревосходительство, пока я здесь полицмейстером – воровство будет пресекаться в корне. Обещаю, что через два часа часы снова будут у вас.

Надо ли говорить, что он сдержал своё слово!

И не удивительно, что после ухода на покой Рувима в 1902 году, последний назначил именно Фроима на своё место, который взял фамилию учителя. Так вот и стал Фишман Грачём. И здесь он показал себя отменным лидером, умело лавируя между различными бандгруппами Пересыпи, Слободки, Фонтана, Бугаевки (хотя и потерял в одной из стычек глаз), приобретя такой вес, что его уважали и одновременно боялись все блатные и даже городовые – чего же больше?!

Вот о каком человеке предстояло поведать Люмкису.

Оставив своего помощника решать вопрос с этой… деревенщиной, Фроим Грач не спеша удалился.

А Григорий тем временем, пока шли эти разборки, узнал, что в городе одновременно, помимо известного цирка итальянцев братьев Труцци, гастролирует и цирк немца Сура. Обе труппы были сильны – куда идти, где лучше?

Один из горожан, которому задал этот вопрос Григорий, ответил как истинный одессит:

– Молодой человек, ви хотите знать? Таки я вам отвечу: лучше там, где я был сегодня. А сегодня я был у Труцци. Забудьте, что сейчас зима и вам плохо, у Труцци – вечное лето, и там вам будет хорошо.

Григорий внял совету почтенного одессита, и вечером они с Иваном толклись на галёрке цирка, имея на руках билеты, купленные за полтинник.

Первое отделение пролетело как один миг, настолько было интересно: акробаты, жонглёры, клоуны, наездники – какой яркий разноцветный мир! Но второе отделение оказалось куда как интересней: начали выступать борцы.

Когда шталмейстер* начал представлять выстроившихся в круг борцов – все мускулистые, поджарые красавцы – зрители каждое имя встречали аплодисментами. Но вот шталмейстер зычно выкрикнул:

– Борцы цирка Труцци вызывают желающих на борьбу! Приз – пятьдесят рублей!

– Ого! – воскликнул Григорий, толкая Ивана и указывая глазами на потянувшихся здоровяков из зала, чтобы записаться. – П-попробуй, Ваня.

– Да нешто мне с энтими справиться? – засомневался Иван.

– А ты п-попробуй… сила есть. Можешь на п-поясах?

– Могу трошки… у нас в деревне баловался.

– И к-как?

– Ну… никто меня не барывал.

– Д-давай, Ваня, не робей! Положи их всех!

Иван решился и пошёл записываться.

А на арене борцы играючи расправлялись с любителями – клали на лопатки одного за другим под весёлый хохот зала, под колкие советы проигравшим:

– Порты, порты не забудь… тюха!

– Ништо, хлопец, ишо успеешь побороть… бабу свою!

– Куды те, мужику! Со свиным рылом – да в калашный ряд!

Последним, восьмым по счёту, на арену вышел, неуверенно ступая, Иван… и заслужил сразу уважительное «у-ууу!» своей внушительной фигурой. И Иван не подкачал: один за другим летели на ковёр борцы – всех поборол, завоевав приз.

Вышедший из-за кулис один из хозяев-братьев, Энрико, солидно пожал ошеломлённому таким успехом Ивану руку, спросил, смешно коверкая слова и стараясь перекричать зрителей:

– Ошень, ошень карош! Сильный, как шорт! Откуда… э-э… такой взять богатыр?

– Рязанские мы… да у нас много таких, – скромно ответил Иван.

– Ой, ля-ля! – восторженно поцокал языком хозяин. – Такой богатыр – в цирк надо!

– Не-а, – протянул Иван, – мне при лошадях лучше.

– Цирк Труцци всегда ждать такой богатыр. Ты захотеть приходить, и мы тебя брать как борец.

Григорий, наверное, громче всех кричал и хлопал, когда Ивану вручали деньги и поздравлял сам директор. Но были в партере два угрюмых господина, которые, казалось, не разделяли общего восторга.

– Да-а, Эмиль, – протянул одноглазый господин, – такого мальчика упустил.

– Да… – попытался оправдаться Люмкис, – да, Фроим, шоб мне всю жизнь заикаться на людях! Этот мальчик думает только об своих лошадях, он не хочет думать об нашем береге…

– Так покажи ему наш берег, понял? И умоляю тебя: не говори много, да барашка с него не забудь взять.

– Я понял за берег, Фроим. Мы холоднокровно покажем его этому мальчику.

Когда Григорий с Иваном вышли из цирка – собравшаяся толпа устроила конюху целую овацию, изрядно его смутив.

– Видал, как т-тебя приветствуют? – толкнул его локтем Григорий. – А ты заладил: я конюх, я конюх… не-ет, Ваня, твоё м-место в цирке. П-подумай.

– Страховито как-то… не привышно всё, – отнекивался Иван. – Нешто смогу?

– С-сможешь, ешё как сможешь! – горячо убеждал его Григорий.

Так, беседуя, прошли они целый квартал, прежде чем свернуть в полутёмный переулок… где их поджидали.

Когда им навстречу двинулось несколько тёмных фигур, Григорий сразу почувствовал опасность.

– Мы имеем пару слов до этого мальчика, – сказала одна из фигур, указывая на Ивана. – Вы, может, будете смеяться, но вам привет от Фроима Грача.

– Грач? Кто такой Г-Грач? – не понял Григорий. Зато Иван хорошо понял.

– Не имейте надоедать глупыми вопросами людям, парниша. Нам надо забрать у этого мальчика то, шо принадлежит Фроиму.

Григорий хотел было ещё что-то спросить, как вдруг откуда-то сбоку его ударили чем-то тяжёлым по голове…

«Гриша, Гриша…» – откуда-то издалека доносился чей-то голос.

Григорий ощутил лёгкое похлопывание по щекам и открыл глаза. Над ним смутно белело лицо Ивана, с тревогой смотрящего на него.

– А где… эти? – спросил, вставая, Григорий.

– А там, – мотнул головой назад Иван.

Восемь налётчиков, «ахая и охая», валялись в переулке, силясь подняться.

– Это ты их, В-Ваня?

– А то кто ж? Вестимо я…а неча тут лезть!

– Ну вот… а г-говоришь – страховито. Тебе, Ваня, отсюда д-дорога прямо в цирк. Чемпионом с-станешь, помяни моё слово. А из Одессы т-тебе надо уходить… эти тебя н-не оставят, не п-простят.

Да Иван и сам понимал это.

Они простились по-дружески, чтобы никогда уже не встретиться, следуя своей, предначертанной жизнью дорогой.

Когда Григорий, затемно, пришёл к себе домой, из тёмной глубины комнаты он услышал тихий голос:

– Не надо зажигать свечу.

Григорий от неожиданности замер с поднятой рукой. Из тайного комнатного пространства, медленно разгораясь, затрепетал язычок лампы, постепенно освещая лицо незнакомого человека, сидящего за столом.

– Называйте меня… Борис*, – представился незнакомец.

«Ну да, ты такой же Борис, как я… Моисей», – иронично подумал Григорий, но виду не подал.

– Григорий… Котовский, – в свою очередь представился он, вглядываясь в черты сидящего, совсем ещё юного, даже моложе его, человека.

И царящая в комнате холодная тьма, и неверный свет пламени, и полуосвещённая фигура ночного гостя – всё это придавало таинственности и наводило на размышления.

– Пришла пора нам познакомиться, Григорий, – слегка картавя, продолжил Борис. – Наш товарищ рекомендовал вас в нашу организацию. Вы себе представляете кто мы такие?

– В общих ч-чертах.

– Знаю, что вы, Григорий, достаточно образованны, языки знаете, поэтому, надеюсь, вы меня поймёте. Итак… да вы садитесь, садитесь… итак, мы – это те, кого объединяет ненависть к эксплуататорам, к власти, да к примкнувшей к ним интеллигенции. Вы посмотрите, оглянитесь вокруг – где мы… мн… живём? В обществе зла… эти грязные дворы, дома, вроде того, где мы вас временно поселили, эта сплошная нищета, где люди живут и питаются хуже собак – вот единственная перспектива жизни… э-э… низших слоёв. Куда податься ещё? Разве что в бандиты («Хм… верно», – согласился мысленно Григорий) …не жизнь, а сплошной ад. Как же выбраться из этого ада, знаете?

– Н-нет, – честно признался Григорий.

– Надо для этого уничтожить главного врага, породившего весь этот ад – империю и прежде всего её главный порок – властолюбие. Мы не признаём никакой власти, ибо от неё, именно от неё, идёт зло. Именно люди, наделённые властью, – вот те, кого надо устранить в первую очередь. Вот кто мешает нам в нашем… э-э… мн… стремлении к идеалу. А наш идеал – абсолютно свободная личность, живушая в царстве свободы – но! Как достичь этого царства свободы? Только путём беспощадной народной кровавой расправы с…э-э… эксплуататорами. Только массовый террор способен запугать власть и эксплуататоров, и он должен стать универсальным, если хотите – сумасшедшим, ужасающим, сеющим хаос и самоуничтожение империи и буржуазных устоев. Только так можно подтолкнуть народные массы к решительным действиям – революции. И именно мы, анархисты, должны стать теми благородными разбойниками, волками, если хотите, которые, сбившись в…э-э… мн… мятежные стаи, рыщут, как санитары, в поисках язвы на теле многострадальной страны, чтобы ликвидировать эту язву – непосредственный объект нашей охоты. А этих язв, уж поверьте, – десятки, сотни тысяч…

– И к-как определить эти… объекты? – поинтересовался Григорий.

– На пути к массовому террору объект может выбирать отдельная революционная анархическая личность… да хоть вы.

– Я? – удивился Григорий.

– Да-да, именно вы… если вольётесь в наши боевые… э-э… мн… стаи-отряды. Такая личная инициатива только приветствуется, это, если хотите, высшее проявление свободы личности – но! Поначалу, без нашей, организации то есть, рекомендации – ни шагу. Да, человек имеет право управлять собой, распоряжаться собой, но только тогда, когда весь мир станет единым пламенем, пламенем хаоса, очистившим грешное тело человека…

По мере того, как Борис, всё более и более увлекаясь, говорил, его освещённая половина лица, как показалось Григорию, разгоралась всё ярче и ярче, в то время как неосвещённая становилась всё темнее и темнее… и этот контраст света и тьмы придавал всему его облику такой зловещий оттенок, что Григорию стало даже не по себе.

– …и это пламя разожжём мы, анархисты. И это пламя осветит весь мир, и люди ужаснутся, увидев царящий ад, и возьмутся за оружие. И во главе нового миропорядка будем мы, ибо нами руководит ненависть.

Борис, тяжело дыша, замолчал, пристально глядя на Григория.

– Скажите, Григорий, – продолжил он, – в вас достаточно ненависти к этим… этим ублюдкам?

О-о, и он ещё спрашивает!

– Да, – твёрдо ответил он.

– И вы согласны включиться в борьбу против порядка воров, облечённых властью?

– Да.

– И вы примените любые средства для… для достижения нашей цели?

– Да.

– Отлично. Тогда… тогда добро пожаловать в наше… э-э… чистилище.

Борис встал – оказался чуть ниже Григория – и протянул руку, которую Григорий крепко пожал… чересчур крепко. Борис даже несколько скривился.

– Однако… да вы прямо силач. Такие нам очень и очень нужны – но! Чтобы достичь царства свободы, поначалу нужны…

– Средства, – докончил Григорий.

– Именно. Средства на помощь народному движению… и наша организация в первую очередь займётся именно этим, экспроприируя их у имущих на благо революции.

Уже одеваясь, он добавил:

– Теперь вы, Григорий… да, кстати, у нас, в целях конспирации, принято давать партийные клички. Как вы назовётесь?

– Николай, – неожиданно для себя выпалил Григорий.

– Хорошо, пусть будет Николай… так вот, Николай, отныне вам необходимо соблюдать строжайшую конспирацию: из дома – никуда. Только за продуктами. Не надо лишний раз светиться в городе – здесь полно царских ищеек. К вам придут… когда надо будет идти на дело. А пока… до свидания, товарищ Николай.

Закрыв за поздним гостем дверь, Григорий прислушался. Но за дверью – тишина. Тогда он спешно подошёл к окну – также тишина во дворе, только мелькнула лёгкая тень в подворотне.

«Однако!» – восхищённо подумал он.

Много необычного и непонятного было в словах Бориса, который излагал явно не свои мысли – но весьма убедительно, чёрт возьми! И это странное обращение – «товарищ» (товарищами называли обычно помощников всевозможных чиновников) …но что-то такое в нём было, что вызывало доверие, но вот что? Пожалуй… убеждённость, да, именно убеждённость в правоте своих слов! Да он к тому же обещал прислать анархистскую литературу для подкрепления сказанного им… что ж, да будет так!

С этой ночи город как будто отдалился от него, сузившись до размера комнаты, в тесноте которой существовал Григорий наедине со своими мыслями. Для разнообразия и чтобы совсем не ошалеть от безделья, Григорий приобрёл в лавчонке двухпудовые гири для закаливания тела, да ещё ежедневная гимнастика спасала от душевного и физического оскудения.

Когда, наконец, его переселили в другое место – на Молдаванку, где уже проживало несколько человек, Григорий понял, что настала пора больших дел. Но первое «большое» дело оказалось совсем-совсем небольшим – а нечего и говорить про какой-то там шум!

Дело, гордо названное Борисом таинственным словом «экс», заключалось всего лишь в «занятии средств» на революцию в небольшом магазинчике. Причём Григорию досталось стоять на «цинке», как выражались местные бандиты, то бишь, в качестве сторожа. Однако «цинкование» прошло успешно, впрочем, как и само изъятие – аж целых 20 рублей было пожертвовано хозяином на революцию (ещё бы не пожертвовать, когда тебе в рыло тычут револьвером!). Но Григорий просто не знал, что для Бориса эти мелкие «эксы» лишь проба сил перед истинно громкими делами, поставленные руководством перед его группой. А пока… пока последовала целая серия мелких «эксов», после которых изъятые средства уходили в таинственную организацию. И хотя Григорий постепенно входил во вкус (ему особенно приятно было видеть страх в глазах «буржуазов» перед «эксистами»), ему совсем не нравилось, что изъятые средства уходят невесть куда и ещё… мелкотемье – вы только представьте себе: дошло до того, что ему со товарищи приходилось вскакивать на ходу в Ваньку Головатого и собирать с пассажиров по три рубля на «смерть капиталистам»! И в связи с этим с ним случился один курьёзный случай.

Как-то, заскочив на ходу в «Ваньку», он застал странную картину: какой-то шкет еврейского типа собирает с пассажиров по три рубля на «революцию», подкрепляя своё «интересное» предложение оттопыренным карманом, который он, как бы невзначай, время от времени поглаживал. Но главное, люди, крестясь и чертыхаясь, отдавали свои кровные!

Григорий, дождавшись остановки, неожиданно сгрёб самозванца в охапку, стянул на улицу, где как следует встряхнул.

– А ну, ш-шкет, признавайся: кто тебя надоумил раб-ботать на революцию?

Пацан, почувствовав крепкую руку Григория, сразу жалобно затянул:

– Ой, дяденька! Я не имею интерес до этой самой революции, но я имею интерес до своего дома, где жрать нечего братикам и сестричке!

– Ну ты н-на жалость меня не бери! А ну, что у т-тебя в кармане?

Григорий ещё раз сильно встряхнул пацана. Но тот уже сообразил, что этот бугай не с охранки, и потому, вывернув карман, из которого вывалилась… тряпка, уставился на него глазами, полными слёз, чем изрядно смутил Григория.

– Ну ладно, – неуверенно произнёс он, – звать-то тебя как?

– Япончик.

Григорий хотел было встряхнуть его ещё раз, но, посмотрев на скуластое и немного раскосое лицо пацана, понял, почему его так прозвали.

«Самого Берёзой кликали… чего уж тут», – вспомнил он.

– Ну… Япончик, пойдём до д-дому что ли. Говори, г-где живёшь?

Оказалось, что им по пути – пацан жил на Молдаванке. И пока шли (Григорий крепко держал пацана за шиворот, чтобы не сбежал), тот слезливо рассказывал о себе.

Молдаванка… ещё в девятнадцатом веке у этого пригорода была дурная слава. И название какое-то непонятное: то ли потому, что здесь когда-то проживали молдаване, то ли из-за дороги, что ведёт в Молдавию из Одессы – бог его знает. Но только здесь постепенно собралось всё что ни есть плохого в этом южном порте: и дома терпимости с дешёвыми проститутками, и грязные, вонючие кабаки, и такие же дешёвые лавчонки… и под стать им население! Не было ни одной ночи, чтобы улицы Молдаванки не оглашались криками дерущихся, забористой руганью, выстрелами с истошным криком:

– Карау-ул!! Уби-или!!

Казалось, что сам здешний воздух был пропитан преступлениями, и обитателям Молдаванки трудно было не стать преступниками, целые семьи здесь занимались преступными делами (занимались столь серьёзно, что никакой городовой не смел сунуться сюда – браво, товарищ Борис, за умелую конспирацию!). И центром всей этой преступной вакханалии была Запорожская улица, где и родился четырнадцать лет назад в семье фургонщика Вольфа Винницкого мальчик Мойша, осиротевший, как это часто было в бедных еврейских семьях, шести лет отроду. А дальше… дальше, как у всех: пятеро детей в семье, с десяти лет работа учеником в матрасной мастерской Фарбера.

Пока Япончик рассказывал, Григорий уже понял, что этот пацан – нужный для дела революции, о чём и сообщил Борису.

– Да, – согласился Борис, – нам нужно и весьма нужно приобщать молодёжь. Мы, Николай, уже думали над этим. Есть мнение создать некую молодёжную группу, конечно, под нашим руководством, для совершения эксов… как ты (они уже давно были на «ты») сказал его зовут?

– Япончик… э-э… Мойша Винницкий.

– Непременно, непременно привлечём… когда наступит время.

Но Григорию уже давно хотелось подогнать время, хотелось чего-то большего! И он решил продолжить начатую тему.

– Товарищ Б-Борис, – осторожно и как бы официально начал он, – у меня есть п-предложение: организовать группу в Кишинёве.

– Хм… дельно, дельно говоришь, товарищ Николай, – согласился Борис.

– Я с-смогу, если… если руководство мне поручит. А потом… потом можно б-будет и по всей Бессарабии.

Борис, сощурив свои тёмные, слегка навыкате, глаза, пристально посмотрел на Григория.

«Подпольная типография уже создана на деньги от эксов, – размышлял он. – Подготовка к покушению на градоначальника и прочую сволочь уже началась. Да если к тому же к намеченной в Кишинёве партийной конференции подойти ещё и с расширенной организацией – это будет просто здорово!»

Но вслух сказал:

– Хорошо, товарищ Николай, я доведу до руководства твоё предложение.

«Доводил» где-то с месяц, но вдруг, даже как-то неожиданно для Григория, уже подзабывшего тему, сказал:

– Да… Николай, по поводу твоего предложения – руководство очень даже приветствует. А потому – я тебя отпускаю, но с условием: заехать в Екатеринослав и помочь нашим товарищам в организации группы, да сначала в Киев – за инструкциями.

– Отчего не п-помочь? Я, Борис, с превеликим…

– Вот и ладно. А теперь послушай меня: при вербовке делай ставку на деклассированный элемент – бродяг, уголовников, безработных. Им терять нечего, они не знают жалости, а вот рабочих, развращённых буржуазными подачками, этих прислужников буржуазии, – даже и не думай. Ты меня хорошо понял? Ну а уж если эсэров переманишь к нам – так это будет совсем хорошо.

Получив наставления, деньги и полномочия, Григорий отправился в Киев.