Текст книги "Пушкин. Побег из прошлого"

– Зайдите ко мне утром.

Около шести часов утра Каховский пришел.

– Вас Рылеев посылает на Дворцовую площадь? – спросил Бестужев.

– Да, но мне что-то не хочется.

– И не ходите, это вовсе не нужно.

– Но что скажет Рылеев?

– Я беру это на себя; будьте со всеми на Петровской площади.

Едва Каховский собрался уходить, пришел Якубович и тут же сообщил:

– Друзья, хочу вас поставить в известность, что я отказываюсь от данного мне поручения – взятия дворца, предвидя, что без крови не обойдется…

Якубович играл в свою игру: и нашим, и вашим. Ежели переворот удастся, я с вами, ежели нет – моя хата с краю, я ничего не знаю. А ведь на него возлагались очень большие надежды. Особенно в деле поднятия Гвардейского Морского экипажа.

В ночь с 13 на 14 декабря молодые офицеры Гвардейского Морского экипажа готовились к восстанию со всей серьезностью. Один из двух братьев Беляевых велел принести оселок и точил им саблю для действий поутру. При этом на стоявшем рядом столе лежала пара заряженных пистолетов. Моряки ждали Якубовича, и начали готовиться к выступлению рано – в семь часов утра.

Арбузов вызвал фельдфебеля своей роты Боброва и приказал:

– Объявить солдатам, что за четыре станции за Нарвою стоит 1-я армия и польский корпус и если вы дадите присягу Николаю Павловичу, то они придут и передавят всех.

В это же время ходили по ротам и агитировали братья Беляевы.

В 6-й роте ротный командир лейтенант Бодиско собравшимся вокруг него матросам объяснял:

– В принятии присяги вы должны руководствоваться своею совестью, и я вам ни приказывать, ни советовать не могу.

Квартира Арбузова в казармах Гвардейского экипажа в эти часы превратилась в штаб. Офицеры приходили, обменивались новостями и мнениями, уходили. Причем были здесь не только офицеры Экипажа: с восьми до девяти часов у Арбузова дважды побывали мичман Петр Бестужев и прапорщик Палицын – офицеры связи тайного общества. Они уводили Арбузова в другую комнату, узнавали новости, отдавали распоряжения и тот же час уезжали, говоря, что им надобно быть еще во многих полках.

Весь Гвардейский Морской экипаж повторял слухи о генерале или генералах, которые еще затемно предостерегали часовых от измены первой присяге. Офицеры-декабристы их, естественно, не разубеждали.

В начале десятого часа в Экипаж пришел Николай Бестужев. Он встретился с офицерами-моряками в квартире Арбузова, и то, что он сказал, свидетельствует о подлинных намерениях штаба восстания:

– Кажется, мы все здесь собрались за общим делом, и никто из присутствующих здесь не откажется действовать; откиньте самолюбие, пусть начальник ваш будет Арбузов, ему вы можете ввериться.

Поскольку Арбузов был занят агитацией и подготовкой матросов и некоторых офицеров, Николай Бестужев взял на себя задачу выяснить общую обстановку и связаться с другими полками.

Как только Бестужев ушел от Арбузова, там появился Каховский в синем сюртуке. Его стремительная фигура пронизывает весь этот день. Он приехал в Экипаж от московцев, где Бестужевы и Щепин только начинали действовать. Перед этим он ездил к лейб-гренадерам. Каховский был наэлектризован и энергичен. Он вышел с Арбузовым в другую комнату, спросил, не нужно ли кому кинжал.

– У нас уже есть, – ответил Арбузов.

– Друзья, артиллерия дожидается лишь нашего выходу. Я восхищаюсь, что у нас более всех полков благородно мыслящих и, конечно, тут все мы участвуем в перевороте, хотя, быть может, ожидает нас и смерть. Но лучше умереть, нежели не участвовать в этом!

Потом, поцеловавшись с каждым из офицеров, сказал:

– Прощайте, братья мои, до свидания на площади.

10

12 декабря 1825 года супруга Николая великая княгиня Александра Федоровна впервые ощутила себя императрицей. Она записала в дневнике: «Итак, впервые пишу в этом дневнике как императрица. Мой Николай возвратился и стал передо мною на колени, чтобы первым приветствовать меня как императрицу. Константин не хочет дать манифеста и остается при старом решении, так что манифест должен быть дан Николаем».

Около девяти часов вечера Николаю доложили, что адъютант принес какой-то пакет от командующего гвардейской пехотой генерала от инфантерии Карла Ивановича Бистрома. Николай вскрыл пакет. В нем оказалось личное письмо к великому князю подпоручика лейб-гвардии егерского полка Якова Ростовцева.

Яков Иванович Ростовцев был третьим сыном в обедневшей дворянской семье, и служебная карьера была единственным выходом в его материальной ситуации. Будучи сильнейшим заикой, он не мог быть строевым командиром, но был толковым штабистом и выполнял роль адъютанта генерала Бистрома – командира гвардейской пехоты.

Поскольку доступ во дворец был затруднен и проникнуть туда было тяжело, Ростовцев пошел на хитрость. При входе во дворец, он объявил, что был послан к его высочеству генералом Бистромом со срочным письмом. Про Ростовцева знали, что он состоит в адъютантах Бистрома, поэтому ничего подозрительного его приход не вызвал, и он был допущен в приемную Николая Павловича.

В письме этом Ростовцев давал понять великому князю, что против него существует заговор и что принимать престол в сложившейся ситуации смертельно опасно и для него, Николая, и для всего государства.

Николай в раздумьях вышагивал по своему огромному кабинету. Остановился у окна, выглянул: набережная Невы была пустынна, а сама река спала под плотным слоем гладкого льда. Наконец, принял решение, вызвал адъютанта.

– Что подпоручик Ростовцев? Ушел?

– Никак нет, ваше императорское высочество. Ждет в приемной, – доложил дежуривший при цесаревиче генерал-майор Стрекалов.

– Пригласите его ко мне.

– Слушаюсь!

Щелкнув каблуками, адъютант вышел и через несколько секунд створка высокой двери с позолоченной ручкой отворилась. Вновь появился генерал Стрекалов, а за ним в кабинет вошел невысокий, стройный с пышными усами подпоручик.

– Оставьте нас, Степан Степанович.

Адъютант сделал кивок головой и тут же удалился. Оставшись наедине с подпоручиком, стоявшим перед ним навытяжку, Николай, садясь за свой стол, уставшим голосом произнес:

– Я вас слушаю, подпоручик.

– П-прошу про-ощения, что сс-мел обмануть В-ваше и-имп-ператорское выс-сочество, что пис-сьмо не от генерала, а от меня с-самого. Но я не по-подлец и умоляю не треб-бовать о-от ме-еня ук-казания лиц.

– Я знать их не хочу! – произнес Николай к удовлетворению Ростовцева.

– Прежде в-всего хоч-чу вас за-аверить, ваше императорское высочество, что этим пис-с-сьмом и этим докладом лично вашему высочеству, я не пре… преследую никаких л-личных целей. Не п-почитайте меня коварным дон-доносчиком, не д-думайте, чтоб я был чьим-либо о-орудием, или де-действовал из подлых видов моей личности. Нет! С чи-истой совестью я п-пришел го-оворить Вам правду. Ежели В-вы находите пос-ступок мой д-дерзким – к-к-а-азните меня. Я б-буду счастлив, п-погибая за Россию, и у-умру, благословляя Вс-севышнего.

Еж-жели Вы нах-ходите мой поступок п-похвальным, м-молю Вас не награ-аждайте меня ничем. П-пусть останусь я бескорыстен и благо-ороден в глазах Ваших и моих со-обственных!

Николай благосклонно кивнул головой.

– Продолжайте!

– Хочу п-предупре-едить вас, в-ваш-ше и-импер-ратор-ск-кое в-высочество, о чре-езвыч-чайной обши-ир-рности заговора. Гэ-государственный С-совет, С-сенат и, м-может быть, гвардия бу-удут за Вас, военные пос-селения и Отде-ель-ный Кав… кав-вказский к-корпус решительно будут против. Об двух армиях н-ничего ска-азать не умею, – видимо, желая посильнее напугать Николая, Ростовцев слегка приврал о расстановке сил, или просто попытался ввести его в заблуждение, пригрозив возможностью гражданской войны. – А так-ковая война может при-ивести к паг-пагубным п-последствиям для империи. П-п-пользуясь м-междоу-у-собиями, Г-г-грузия, Бесссарабия, Ф-финляндия, П-п-полыпа, м-может быть и Литва, от нас от-тделятся. Европа выч-черкнет раз-здира-емую Ро-оссию из списка д-держав своих и с-с-сделает ее д-державой азиатской, и нез-заслуженные п-п-проклятия, вместо д-должных благо-ословений, б-будут Вашим уделом.

– На чем основаны эти ваши умозаключения, подпоручик? – Николай слегка побледнел.

– В-в на-ароде и в-войске распростра-анился уже слух, что К-к-константин П-павлович отк-казывается от престола. След-дуя редко д-доброму влечению В-вашего с-сердца, из-злишне доверяя льстецам-м и н-наушникам Вашим, В-вы в-весьма многих противу себя раз-раздражили. Для В-вашей собственной славы п-погодите ц-царствовать.

Ростовцев поймал на себе удивленный взгляд Николая и тут же заметил в них сверкнувшие злые огоньки: да это едва ли не ультиматум ему, без пяти минут императору всероссийскому. Тем не менее, подпоручик продолжил, сменив тон на просительный:

– Д-дерзаю умолять В-вас, В-ваше и-импер-раторское высочество – п-преклоните К-к-константина Павловича принять корону! Не п-пересылайтесь с ним к-курьерами; это длит п-пагубное для Вас междуцарствие и мо-ожет выискаться д-дерзкий мятежник, к-который воспользуется бро-ожением умов и об-бщим недоумением. Нет, п-поезжайте с-сами в Варшаву, или пусть он п-приедет в Петербург; из-злейте ему, к-как брату, м-мысли и чувства свои. Еж-жели он согласится быть им-мператором – с-слава Богу! Ежели же н-нет, то п-пусть в-всенародно, на площади, провоз-згласит Вас своим го-осударем.

– В курсе ли Бистром в отношении акции, совершаемой его адъютантом? – Николай посмотрел в упор на подпоручика, но Ростовцев выдержал взгляд.

– У-ув-веряю вас, в-ваше и-импер-раторское выс-сочес-тво, его пр-ре-восход-дительство генерал Би-истром с-со-овершенно не имеет о-отнош-шения к д-делу.

– Я вот что вам скажу, подпоручик, – Николай встал во весь свой громадный рост, сделал несколько шагов за столом, затем направился к Ростовцеву, остановившись шагах в пяти. – Расчетов на Константина больше нет. Престол празден; брат мой отрекается. Я единственный законный наследник. Россия без царя быть не может, – он на мгновение замолк, проглатывая подступившую слюну. – И, если богу будет угодно, я готов умереть за это. В любом случае, благодарю вас, подпоручик, за преданность династии и верную службу. Обещаю вам, в случае восшествия на престол, не забыть это и заверяю в вечной дружбе.

Николай протянул руку Ростовцеву, тот подошел к цесаревичу, пожал руку, щелкнул каблуками и сделал кивок головой.

– Ра-аз-зрешите идти, ваше им-мператорское вы-ысочество.

– Идите, голубчик, – кивнул Николай и направился к своему столу, но, дойдя до него, вдруг остановился и повернулся, Ростовцев в это время уже был около двери.

– Да, подпоручик!

Ростовцев остановился и по-военному лихо развернулся.

– Попрошу вас, голубчик, не докладывать генералу Бистрому о нашем разговоре.

– Слушаюсь, ва-аше и-императорское вы-ысочество!

– Идите!

Николай теперь мог сопоставить конкретные данные из Таганрога и туманные предостережения и прозрачные намеки подпоручика. При сопоставлении же этих сообщений вероятность мятежа в результате новой присяги становилась почти несомненной.

Николай это прекрасно понял.

После ухода Ростовцева он написал короткое письмо находившемуся в Таганроге генерал-адъютанту князю Петру Михайловичу Волконскому: «Воля Божия и приговор братний надо Мной свершаются. 14-го числа Я буду или Государь – или мертв! Что во Мне происходит, описать нельзя; вы верно надо Мной сжалитесь: да, мы все несчастливы, но нет никого несчастливее Меня. Да будет воля Божия!». Далее он приписал: «Я, слава Богу, покуда еще на ногах, но, судя по первым дням, не знаю, что после будет, ибо уже теперь Я начинаю быть прозрачным. Да не оставит Меня Бог, и душевно, и телесно!».

После чего он отправил полковника Фредерикса в обратный путь.

После обеда оба супруга нашли несколько минут, чтобы съездить в Аничков дворец к детям, где и пообедали.

В Зимнем дворце Николай Павлович расположился в комнатах второго этажа западного фасада Зимнего дворца, в так называемых детских комнатах Александра I. Временный кабинет Николая находился в нынешнем зале № 172. Работа в этих комнатах не прекращалась до позднего вечера, пока возвращенный из почетной ссылки в Сибирь Михаил Михайлович Сперанский не подготовил проект Манифеста.

Рано утром в воскресенье 13 декабря придворным в Зимнем дворце объявили о воцарении Николая I. Но об этом вплоть до официального объявления Манифеста запрещалось сообщать кому бы то ни было. Однако кого удержит такой запрет, ежели новость – мировая. Конечно же, новость немедленно разнеслась по аристократическим салонам Петербурга.

Целый день семья Николая была в напряжении: ожидали приезда из Варшавы великого князя Михаила Павловича, который должен был лично подтвердить письменное отречение Константина Павловича. Но время шло, а от Михаила не поступало никаких вестей. К восьми часам вечера в Зимнем дворце на чрезвычайное совещание вновь собрались члены Государственного совета.

Наконец, Николай понял, что откладывать заседание дальше уже невозможно. И в половине одиннадцатого Николай решил действовать, не дожидаясь брата. Он отправился в залу, где заседал совет. Подойдя к столу, сел на первое место, произнеся:

– Я выполняю волю брата Константина Павловича.

И вслед за тем Николай Павлович зачитал Манифест о принятии им императорского сана вследствие отречения великого князя Константина Павловича. Заседание закончилось в Зимнем дворце около часу ночи 14 декабря 1825 г. Затем молодой император вернулся в свои комнаты, где его ожидали мать и жена. Он шел мимо вытягивавшихся при его появлении конногвардейцев, стоявших во внутреннем карауле. Командовал внутренним караулом князь Александр Одоевский.

Через некоторое время супруги проводили императрицу Марию Фёдоровну, там комнатная прислуга вдовствующей императрицы-матери с ее разрешения первая поздравила молодую императорскую чету с началом царствования. Александра Фёдоровна в своем дневнике отметила, что их следовало бы не поздравлять, а скорее утешать и сожалеть о них.

Перед тем как лечь спать, Николай сказал супруге:

– Неизвестно, что ожидает нас. Обещай мне проявить мужество и, если придется умереть, – умереть с честью.

Затем они легли спать и спали спокойно, с чистой совестью, вероятно даже не предполагая, что им принесет грядущий день.

К утру же 14 декабря ситуация в столице сложилась настолько тревожной и неопределенной, что, памятуя о судьбе своего отца, Николай I, встав рано утром и облачаясь в парадный мундир в присутствии Александра Христофоровича Бенкендорфа, с грустью в голосе произнес:

– Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете; но по крайней мере мы умрем, исполнив наш долг.

Поверх мундира он вместо красной ленты, полагавшейся великому князю, надел через плечо синюю – императорскую.

Затем написал короткое письмо своей сестре, герцогине Саксен-Веймарской: «Молитесь Богу за меня, дорогая и добрая Мария! Пожалейте несчастного брата – жертву воли Божией и двух своих братьев! Я удалял от себя эту чашу, пока мог, я молил о том Провидение, и я исполнил то, что мое сердце и мой долг мне повелевали. Константин, мой государь, отверг присягу, которую я и вся Россия ему принесли. Я был его подданный: я должен был ему повиноваться. Наш ангел должен быть доволен – воля его исполнена, как ни тяжела, как ни ужасна она для меня. Молитесь, повторяю, Богу за вашего несчастного брата; он нуждается в этом утешении – и пожалейте его!».

И в словах, сказанных Бенкендорфу, и в письме герцогине Саксен-Веймарской чувствовалось нервное напряжение, которое переживал в эти дни великий князь Николай. Весь ужас его положения был в том, что каждый из генералов и полковников, стоявших перед ним в зале Зимнего дворца, мог оказаться его врагом. Эти люди 27 ноября не дали ему взойти на престол. Милорадович и Воинов заставили его нарушить волю Александра и присягнуть Константину. Чего можно было ждать от их непосредственных подчиненных? Бенкендорф, Орлов, Сухозанет, Левашев, Геруа… А остальные? Помня о предостережениях Милорадовича, Николай тем не менее не верил, что солдаты могут выступить против него сами по себе. Оппозицию гвардии он воспринимал как нечто единое – штаб-офицеры и генералы играли тут немалую роль.

Для того, чтобы думать так, надо было сознавать себя противостоящим некоей грозной силе. Тут мало было знать о заговоре офицеров в небольших чинах и статских литераторов. Для того чтобы ожидать смертельной опасности непосредственно в день вступления на престол, мало было помнить о рассуждениях Ростовцева относительно военных поселений и Кавказского корпуса. Опасность должна была казаться близкой и неотвратимой.

Около семи часов явился командующий Гвардейским корпусом генерал Воинов. Поговорив с ним, Николай вышел в залу, где собраны были вчерашним приказом гвардейские генералы и полковые командиры. Инструктаж состоялся на втором этаже западного фасада Зимнего дворца в комнатах императора, рядом с его временным кабинетом.

Николай некоторое время внимательно, в неярком свете люстровых свечей всматривался в лица стоявших перед ним военачальников. Те стояли, вытянувшись в струнку и, казалось, даже дыхание сдерживали: тоже понимали тревожность ситуации.

Сначала он рассказал генералам и полковникам предысторию междуцарствия, затем прочитал завещание Александра и манифест об отречении Константина.

– Господа, спрашиваю у вас: могу ли быть уверен в вашей преданности мне и готовности жертвовать собой?

Прошел перед строем, останавливаясь напротив каждого, и, услышав заверения в преданности, шел дальше.

– Благодарствую, господа! Рад, что не ошибся в вас. После этого вы отвечаете мне головою за спокойствие столицы; а что до меня, если буду императором хоть на один час, то покажу, что был того достоин. А сейчас приказываю ехать по своим командам и привести их к присяге. Александр Львович, командуйте, – обратился Николай к генералу Воинову.

Воинов жестом подозвал к себе адъютанта со стопкой бумаг.

– Господа! Получите циркуляр о ваших дальнейших действиях!

Адъютант пошел вдоль шеренги высших офицеров и каждому вручил лист с отпечатанным в типографии текстом циркуляра:

«Его императорское величество высочайше повелеть изволил гг. генералам и полковым командирам по учинении присяги на верность и подданство его величеству отправиться первым в старейшие полки своих дивизий и бригад, вторым – к своим полкам.

По принесении знамен и штандартов и по отдании им чести сделать вторично на караул, и старейшему притом или кто из старших внятно читает, прочесть вслух письмо его императорского высочества государя цесаревича великого князя Константина Павловича к его императорскому величеству Николаю Павловичу и манифест его императорского величества (которые присланы будут); после чего взять на плечо, сделать на молитву и привести полки к присяге, тогда, сделав вторично на караул, опустить знамена и штандарты, а полки распустить.

Генерал-от-кавалерии Воинов.

14 декабря 1825 С.-Петербург».

После чего офицеры отправились присягать Николаю I в помещении библиотеки Главного штаба, а затем разъехались по своим частям для приведения войск к присяге и в районе восьми часов отправились по своим дивизиям, бригадам и полкам.

Первой присягнула Николаю Конная гвардия. Это было сделано специально, поскольку шефом полка был Константин, и присяга конногвардейцев должна была успокоительно подействовать на остальные полки.

Следом, в девять утра, присягнул стоявший рядом с Зимним дворцом 1-й Преображенский батальон. Этому батальону придавали особое значение по его близости ко дворцу, и потому накануне солдатам были розданы деньги и водка сверх положенной. Членов тайного общества в батальоне не было.

Два первых донесения о присяге несколько успокоили Николая. Тем более что Милорадович снова заверил его, что в городе спокойно. Поэтому ни новый император, ни его приближенные, напряженно присматривающиеся к происходящему, не сделали ничего для предотвращения возможного бунта. Они ждали…

И дождались!

Уже к 10 часам утра в Зимний дворец стали поступать сообщения о взбунтовавшихся частях, отказывавшихся приносить присягу Николаю Павловичу. Причем колебания имели место как среди нижних чинов, так и офицеров. Примерно в это же время в Зимний дворец наконец приехал из Варшавы младший брат Николая, великий князь Михаил Павлович которого у Нарвской заставы встретил генерал Василий Алексеевич Перовский (между прочим, внебрачный сын графа Алексея Разумовского от мещанки Марии Михайловны Соболевской) и передал приказание нового императора спешить во дворец. Туда прибыли к половине десятого.

В 11 часов началась присяга императору Николаю. Милорадович докладывал, что в столице все спокойно. Присяга проходит планомерно. Командиры полков докладывают о ней. Но вот явился командующий гвардейской артиллерией генерал Сухозанет.

– Ваше величество, докладываю! Артиллерия присягнула, а вот офицеры конной артиллерии выразили сомнение в справедливости присяги. Сказали, что присягнут только после удостоверения Михаила Павловича, которого, по их мнению, удалили из столицы из-за несогласия с вступлением на трон Николая. Я их арестовал, ваше величество.

– И поступили совершенно правильно!

В этот момент, наконец-то, появился долгожданный Михаил Павлович, прибывший из Варшавы. Николай хорошо помнил мрачные прогнозы Михаила и встретив брата, произнес:

– Ну, ты видишь, что все идет благополучно, войска присягают, и нет никаких беспорядков.

– Дай Бог, – отвечал Михаил, – но день еще не кончился.

Николай Павлович отправил в Аничков дворец своего флигель-адъютанта полковника Кавелина, для того чтобы немедленно перевезти детей царя в Зимний дворец.

– Александр Александрович, немедленно поезжайте в Аничков. Здесь, в Зимнем, входы можно лучше защитить в случае опасности.

Кавелин тут же отправился в Аничков дворец и, даже не позволив позавтракать детям, в закрытой карете перевез в Зимний сначала трех дочерей Николая вместе с царицей-матерью Марией Фёдоровной, а затем, отдельно, в простой наемной карете, перевезли наследника, великого князя Александра Николаевича.

С другой стороны, Николай приказал генералу Стрекалову привести к Зимнему дворцу 1-й батальон Преображенского полка, расквартированный в казарме на Миллионной улице.

Сам же Николай, в мундире Измайловского полка, с лентой через плечо, без шинели, спустился по Салтыковской лестнице к главной дворцовой гауптвахте. Перед Салтыковской лестницей ему встретился командир Кавалергардского полка флигель-адъютант граф Апраксин, а на самой лестнице совершенно расстроенный командир Гвардейского корпуса генерал Воинов. Первому Николай приказал привести полк, а второму напомнил, что место его среди вышедших из повиновения войск, вверенных ему в подчинение.

Пока Николай шел по Большому двору Зимнего дворца, перед самым крыльцом гауптвахты его встретил столичный генерал– губернатор граф Милорадович, доложивший, что восставшие собираются у здания Сената.

– Московский полк готов выступить против вас. С вашего позволения, Ваше высочество, я также отправляюсь туда.

– Действуйте, Михаил Андреевич! – согласился Николай.

Генерал Милорадович понимал, что происходит, он до последнего надеялся, что Константин, которого любили все военные, не откажется от трона. С другой стороны, Николая ненавидели не только армейские офицеры, но и большая часть гвардии. И сам Милорадович упрашивал Николая отказаться от престола, предполагая, что начнется восстание. Но, что произошло, то произошло.

– И все же советовал бы вам, ваше высочество, отказаться от престола в пользу Константина. Это успокоит гвардию и народ, и позволит избежать худшего.

– Я имею права на наследование престола. Это желание Александра I, – ответил Николай.

– Вы не можете наследовать престол Александра. Законы империи не дозволяют располагать престолом по завещанию. Притом оно известно узкому кругу лиц, и неизвестно народу.

– Мой старший брат, Константин, отрекся от трона из-за женитьбы на княгине Лович. Войска и народ верят в меня.

– Отречение Константина не явное. Обольстить русского солдата нельзя никакими обещаниями! Народ вам присягнет. Но войска, русский солдат – нет. Будет возмущение. Русский солдат легко повинуется всему тому, что воинский устав от него требует, но если требование выходит за рамки устава, то он окажет сопротивление. Русский солдат, подобно нашему народу, не имеет никакой веры в правительство, а терять ему нечего.

Николай снова пытался противопоставлять свои доводы, но граф возражал убедительно, понимая, что, в случае прихода к власти Николая, опала ему обеспечена за то, что он, генерал-губернатор столицы, имея сведения практически обо всех заговорщиках, ничего не предпринял за истекшие полторы недели после кончины императора Александра. Отступать генералу, как говорится, было некуда.

– Объявление народу духовного завещания покойного императора непременно было бы сочтено подлогом. Сенат для войска не имеет никакого значения. Он лишь передаточное звено верховной власти, а она по праву в руках Константина. Армия подчиняется только высочайшим приказам.

Николай вынужден был согласиться. Он понимал, что не имеет никакого права наследовать престол при жизни старшего брата. Сразу же пошли в церковь, где Николай, его семья, члены государственного совета и сенат присягнули новому императору Константину.

Когда из церкви Зимнего дворца вышли представители духовенства, и с хоругвями, иконами и святыми дарами прошествовали на площадь, мятежники встретили их насмешками и бранью. А двое рабочих с лесов Исаакиевского собора столкнули бревно. Оно упало рядом с Николаем.

Николай желал трона, его побуждали к этому и придворные, но он обуздал временно свою страсть к власти и подчинился закону. Но, поскольку Константин и слышать не хотел о троне и отказывался ехать сам в Петербург, то только сенат мог разрешить этот вопрос, поскольку имел высшую власть в стране в сложившейся ситуации междуцарствия. Только сенат мог объяснить народу о нежелании Константина царствовать. В этом сложном положении Николай имел право на престол, но боялся осуждения в узурпаторстве. Какой-то другой путь восшествия на трон помимо сената, был для Николая в глазах народа похищением власти. Теперь он зависел от сената, что было унизительно для него и для идеи самодержавия. В этом затруднительном обстоятельстве Николай наконец-то счел нужным издать манифест от своего имени.

Манифест от имени сената был бы более законным, поскольку народ привык получать указы от сената. Но предоставлять сенату такую власть было бы опасным, – посчитал Николай.

К этому времени Дворцовую площадь заполнили вельможи в экипажах и толпы простолюдинов. Многие заглядывали во двор дворца. Выводя караул за главные ворота Зимнего дворца, Николай Павлович увидел полковника лейб-гвардии Московского полка Хвощинского, залитого кровью, и велел ему укрыться во дворце, для того чтобы не обострять ситуацию.

Затем он приказал 6-я егерской роте встать поперек ворот Зимнего дворца, с внешней их стороны, после чего Николай Павлович «пошел в народ», дабы выиграть время и дать войскам собраться, да и отвлечь внимание народа чем-нибудь необыкновенным. И Николай не нашел ничего лучшего, чем спросить:

– А читали ли вы мой манифест о восшествии на престол.

Естественно, никто его не читал, а большинство даже не слышало об этом. Тогда он повернулся к сопровождавшему его адъютанту:

– У вас есть текст Манифеста?

– Так точно, ваше величество!

Генерал протянул Николаю свернутый лист бумаги, тот выпрямил его и стал читать тихо и протяжно, растолковывая каждое слово:

– «Божиею Милостию Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский и Великий Князь Финляндии, и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем через сие: Что произволением Всевышнего вступив в наследственное обладание Великого Княжества Финляндии, признали Мы за благо сим вновь утвердить и удостоверить Религию, коренные Законы, права и преимущества, коими каждое состояние сего Княжества в особенности и все подданные, оное населяющие от мала до велика по Конституциям их до селе пользовались, обещая хранить оные в ненарушимой и непреложной их силе и действии; во уверение чего сию Грамоту собственноручным подписанием Нашим утвердить благоволили.

В С.-Петербурге 12-го Декабря 1825 года.

Николай».

Фактически в это время огромной толпе с непредсказуемым настроением противостояло лишь около сотни вооруженных солдат, при этом Николай находился в центре толпы безо всякой охраны.

Между тем Николай с 1-м батальоном Преображенского полка, уже принявшем присягу буквально напротив Зимнего дворца – в дворцовом экзерциргаузе, пошел на встречу бунтующим, дабы избежать возможного штурма дворца, в котором находились его многочисленные члены императорской фамилии. Затем Николай направился от главных ворот дворца навстречу преображенцам, колонну которых встретил в самом начале Миллионной улицы, приказав им расположиться спиной к Комендантскому подъезду, левым флангом к экзерциргаузу, правым же почти дотянувшись до главных ворот Зимнего дворца. Когда батальон единодушно выразил готовность выполнять приказы царя, он понял, что у него появились новые верные ему войска.

Остановившись напротив дома княгини Лобановой возле тогда еще только строящегося здания Главного штаба, Николай вдруг увидел знакомое лицо – это из-за угла дома выглядывал назначенный диктатором полковник князь Трубецкой, так и не явившийся на площади – в последний момент то ли испугавшийся, то ли решивший перестраховаться. Николай хотел было окликнуть князя и призвать его на помощь, но тот, также заметив цесаревича, мгновенно скрылся и чуть ли не бегом направился к своему дому. Впрочем, у самого порога одумался, развернулся и скорым шагом направился к дому Бибиковых, надеясь узнать от Иллариона Михайловича о настроениях во дворце, но главное, чтобы, не бросаясь в глаза, оставаться рядом с дворцом. Бибиков был директором канцелярии начальника Главного штаба. Затем, уже в первом часу, от Бибикова идет в Главный штаб, идеальный наблюдательный пункт напротив дворца, приходит в канцелярию дежурного генерала и ждет. Но не просто ждет, а получает там нужные и важные сведения – в канцелярию дежурного генерала Главного штаба все время приходили офицеры, приносившие последние новости. Трубецкой расспросил полковника Ребиндера, только что явившегося с Сенатской площади, о действиях восставших и узнал, что они только кричат «ура!» Константину Павловичу и стоят от одного угла Сената до другого. Ребиндер ушел с площади еще до прихода лейб-гренадер и моряков. Таким образом, диктатор был вполне в курсе дела: он знал, что на площади одни московцы, знал приблизительно их численность, знал, что главная магистраль от площади к дворцу – Адмиралтейский бульвар – перекрыта превосходящими силами преображенцев; вполне возможно, что от офицеров, с которыми он беседовал в Главном штабе, знал он и о других распоряжениях Николая – о приказе Конной гвардии, кавалергардам. То есть он представлял себе, что московцы вот-вот окажутся в кольце, что атаковать дворец их силами при складывающейся обстановке невозможно и что присоединиться сейчас к ним – значит почти наверняка оказаться отрезанным от главного объекта, ключевой точки – Зимнего дворца.