Текст книги "Три короны"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tri-korony-5863.jpg)
Автор книги: Виктория Холт
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Однако последние слишком глубоко задевали ее гордость – пожалуй даже не столько сами измены, сколько обстоятельства, в которых они совершались. С неверностью супруга она могла бы и смириться, если бы он хотя бы внешне соблюдал приличия. Из своих многочисленных похождений он не делал никакого секрета; среди его любовниц была лишь одна, постоянно и прочно владевшая грешными помыслами герцога Йоркского: вот это-то постоянство и раздражало Анну. Да, с Арабеллой Чарчхилл приходилось считаться, более того – держать ухо востро. Эта женщина, как казалось Анне, метила очень далеко; даже тот факт, что она претендовала на роль неотразимой красавицы, весьма и весьма тревожил герцогиню.
Леди Саутеск волновала ее гораздо меньше. По язвительному замечанию Анны, сделанному в разговоре с супругом, та «прошла через столько мужских рук, что уже не запятнает себя никакими новыми связями». Анна не унижалась до ревности к женщине, способной лишь на непродолжительный успех у мужчин.
Вот Франциске Дженнингс, той и вправду удалось доставить Анне несколько неприятных минут – однажды эта шлюха нарочно выронила любовные письма герцога, и они упали прямо к ногам герцогини. Были еще и Елизавета Гамильтон и, разумеется, Маргарита Денхем, так трагически закончившая свою беспутную жизнь; однако ни одна из них не тревожила герцогиню больше, чем Арабелла Чарчхилл. Та была исключительно амбициозна – вот уже добилась от Якова кое-каких привилегий для своей семьи. Джорджа Чарчхилла устроили во флоте, Джона – в армии.
Будь у Анны немного больше времени и желания, она завела бы любовника. Несколько лет назад и хотела это сделать. Генри Сидней слыл одним из самых неотразимых мужчин при дворе; прежде он исполнял обязанности королевского грума, но затем стал ее шталмейстером, и с тех пор Анна постоянно находилась в его обществе. Как убивалась она тогда, зная о бесконечных изменах мужа и понимая, что никогда не сможет целиком завладеть его вниманием! В те дни ей было труднее всего мириться с унизительностью подобного положения.
А в какую ярость пришел Яков, когда заподозрил ее в любовной связи с Сиднеем! Ах, как бушевал он, как исступленно кричал – и как это не походило на него, всегда уравновешенного и спокойного!.. Его ревность доставила ей немало приятных минут, но он так и не согласился с предположением, что поступки, допустимые для женатого мужчины, могут быть приемлемы и для замужней женщины; в результате красавчик Сидней надолго перестал появляться при дворе. Вскоре разразилась чума, и впоследствии Анне казалось, что опальный шталмейстер оставил такой же неизгладимый след в памяти герцога, как и все несчастья, связанные с той ужасной эпидемией.
Она думала об этом, сидя в своей спальне и изводя себя назойливым вопросом о том, насколько трагедия Маргариты Денхем отразится на его поведении, как вдруг ей на глаза попался листок бумаги, подсунутый под дверь комнаты.
Встав с постели, она сделала несколько грузных шагов, тяжело наклонилась, подняла его и подошла к окну. Затем прищурившись пригляделась к нескольким строчкам, написанным ровным, аккуратным почерком. Ее пухлое бледное лицо багровело по мере их прочтения. Это были стихи… эпиграмма, высмеивающая, как, снедаемая ревностью к супругу, она подсыпала яд в шоколад соперницы.
От негодования у нее потемнело в глазах. Одно дело терпеть его измены, и совсем другое – быть обвиненной в отравлении его любовницы. Ну, ладно бы речь шла об Арабелле Чарчхилл, тут еще могли быть основания для подобных вымыслов. Но открыто заявлять о том, что она убила какую-то ничтожную Маргариту Денхем, – это было просто неслыханно. Вынести подобное оскорбление она не могла.
Поднявшись на второй этаж, она без стука вошла в покои супруга. Там была и Мария, но Анна даже не посмотрела на нее.
– Взгляни-ка вот на это, – протянув герцогу листок бумаги, сказала она.
Яков прочитал и, прежде чем заговорить, осторожно коснулся плеча дочери.
– Ступай, маленькая, – вздохнул он, слегка подтолкнув ее к соседней комнате.
Когда Мария вышла, Анна закрыла дверь и снова повернулась к нему.
– Терпеть подобные гнусности – выше моих сил, – сказала она.
Яков пожал плечами.
– Обычная эпиграмма, таких много.
– Вот такие эпиграммы были бы редкостью, если бы вы своим поведением не подавали повода этим грязным щелкоперам.
– Они всегда найдут, к чему прицепиться.
– Подозреваю, на сей раз это дело рук Рочестера.
– Негодяй! Я уговорю брата вышвырнуть его из Лондона.
– Прогнать из Лондона и расстаться с его веселенькой компанией? Ах, Яков, Яков! Да он скорее прогонит тебя… чтобы избавиться от твоих скандалов и глупых выходок.
– Полагаю, меня никто не упрекнет в скандалах, какие устраивает мой брат.
– Твой брат – король. Он может содержать хоть двадцать любовниц – люди все равно будут рукоплескать ему. Тебе не позволят так же безнаказанно испытывать терпение народа. Кстати, убийство твоей любовницы – дело очень серьезное. Карл никогда не был замешен в таких вопиющих скандалах!
– Не кричи, – сказал Яков. – Слуги услышат.
– Пускай! Они услышат только то, что им уже известно!
– Я запрещаю тебе разговаривать со мной в подобном тоне. Анна расхохоталась.
– Ты? Мне? Уж не вздумал ли ты прикрывать свои бесстыдные поступки, изображая из себя могущественного герцога и строгого хозяина дома? Брось, Яков, у тебя все равно ничего не выйдет. Я не потерплю унижения, которое мне грозит из-за твоих глупых…
– Если мне не изменяет память, ты не всегда была столь ревнивой блюстительницей добродетели. Может быть, поговорим о Генри Сиднее?
– Он был обыкновенным шталмейстером, ухаживал за лошадьми.
– Точнее – за тобой.
– Ложь, клевета! Просто тебе выгодно выставлять дело в таком свете, будто у тебя неверная жена, – потому что сам ты изменял ей… сколько раз, а? Или число твоих любовниц уже невозможно подсчитать?
– Вечно ты все преувеличиваешь!
– Меня только что обвинили в убийстве. Ты собираешься что-нибудь предпринять?
– О Господи! Я же сказал – это всего лишь эпиграмма. Такие каждые день сочиняют – даже о Карле и Барбаре Кастлмейн.
– Не думаю, что их когда-либо обвиняли в убийстве.
– Слушай, ты ведь прекрасно понимаешь, что эту нелепую выдумку никто не воспримет всерьез.
– Разврат, бесчинства – ладно, При дворе все это в порядке вещей. Если человек не распутник и не повеса, так его здесь сочтут старомодным, отставшим от времени. Однако убийство даже в Лондоне еще не считается добродетелью.
– Анна, успокойся.
– После всего, что я прочитала в этом гнусном пасквиле?!
– Иначе мы не сможем как следует поговорить.
– Уж не хочешь ли ты оставить меня ненадолго, пока я не успокоюсь? Что ж, очень удачный предлог. А тем временем ты навестишь эту плутовку Чарчхилл. Ну, давай, беги к ней! Готова держать пари, она обратится к тебе с какой-нибудь новой просьбой, которую ты удовлетворишь в обмен на ее объятия.
– Не так ли поступал Сидней? Что именно он требовал от тебя?
– Ты хочешь меня оскорбить.
– А ты?
– У меня на это есть причины. Ах, как великолепно ты изображал из себя разгневанного супруга – тогда, добиваясь изгнания бедного Сиднея… Еще бы, он совершал возмутительные поступки: улыбался твоей жене, выражал сочувствие женщине, потому что она была вынуждена страдать из-за поведения супруга, изменявшего ей чуть ли не на глазах у всего двора и не обращавшего внимания на ее чувства…
Мария стояла у двери и дрожала. Она не хотела подслушивать, но отец забыл, что в комнате, куда он ее направил, имелась только одна дверь.
Она была бы очень благодарна родителям, если бы они не говорили так громко. Во время их ссоры перед ее глазами то и дело возникало плутоватое личико Елизаветы Вилльерс. Та не ошиблась. Ее отец и мать оказались замешаны в возмутительно скандальную историю.
В это было невозможно поверить. Еще совсем недавно отец смеялся вместе с ней; она сидела у него на колене, а он с удовольствием рассказывал ей о своих приключениях. Теперь отец был совсем другим человеком. Она не могла поверить, что это он, такой добрый и отзывчивый, сейчас кричал на мать. Марию поразило и встревожило открытие: вот с какой быстротой меняются люди! В непостоянстве этого мира было что-то угрожающее, заключавшее опасность для нее самой.
Она не желала знать об их ссорах; ей хотелось жить в мире, где были бы только она и сестренка Анна, где не было бы взрослых с их малопонятными и отвратительными секретами.
Она боялась, что один из них войдет в комнату и застанет ее здесь. Разумеется, они не станут ругать ее, это только друг с другом они могут быть такими жестокими и несправедливыми. Однако она чувствовала, что, увидев ее, они расстроятся – вот почему она не решалась покинуть свое убежище.
Наконец они, по-видимому, устали ссориться. Крики прекратились; Мария услышала, как открылась и закрылась дверь.
Она осторожно вышла из комнаты, огляделась – и облегченно вздохнула. В кабинете никого не было.
Мария выскользнула в коридор и на цыпочках пробралась в свои покои.
Тщательно обследовав тело Маргариты Денхем, врачи не обнаружили никаких признаков отравления. Тем не менее многие горожане продолжали утверждать, что она умерла от яда, подсыпанного в шоколад по приказу ревнивой герцогини.
Сэр Джон Денхем все так же писал стихи, нравившиеся небольшой части придворных и вызывавшие пренебрежительную усмешку у остальных. Те и другие поговаривали, что герцог Йоркский стал приобретать такую же скандальную славу, какую снискал его брат, но еще не научился столь же ловко улаживать свои делишки.
ВЕРА И СМЕРТЬ
Настало тринадцатое января – день, значивший очень многое для членов королевской семьи, а следовательно, и для всей Англии.
Стоя на коленях в кресле, Мария смотрела на мелкие хлопья снега, кружащиеся за окном. Оттуда доносились мерные удары колоколов. В городских соборах звонили по великомученику Карлу.
Мария не понимала, почему ее дедушка был объявлен мучеником; она лишь знала, что говорить о нем полагается торжественным, тихим голосом. Когда о великомученике Карле упоминали в присутствии ее отца, тот с благоговением умолкал – и она не смела задавать лишних вопросов, боясь невзначай задеть его чувства. Впрочем, ей доводилось слышать о том ужасном дне. А в Уайтхолле было даже одно место, от которого она всегда отводила глаза. Там-то и произошло событие, до сих пор отбрасывающее тень на их семью и обсуждавшееся только раз в году – вот в этот морозный январский день.
Мария подышала на стекло, ладошкой протерла оттаявшее пятно. На улице было очень холодно. Может быть, все-таки расспросить отца? – подумала она. Разумеется, не сегодня, а потом, когда у него будет хорошее настроение. Тогда он посвятит ее в тайну семьи, и эту неприятную тему можно будет забыть.
Внезапно она вздрогнула: кто-то стоял за ее спиной. Оглянувшись, она увидела плутовато улыбавшуюся Елизавету Вилльерс.
– Давно стоишь? – поинтересовалась Мария.
– Какая разница?
– Елизавета, я задала вопрос.
– Я тоже.
– Отвечать вопросом на вопрос – дурная манера, Елизавета. Та засмеялась. Будто Мария сказала такую глупость, что даже и объяснять не имело смысла – все равно не поймет.
– На утренней верховой прогулке я видела короля. Он был с моей кузиной Барбарой Вилльерс, – небрежно заметила она.
Мария вздохнула. Елизавета никогда не упускала случая упомянуть о своей кузине Барбаре Вилльерс, которую неизменно называла ее полным именем: в отличие от остальных сестер, просто Екатерины или просто Анны. С самой Барбарой Мария еще не встречалась, но очень много слышала о ней – так много, что уже устала от нее. «Моя кузина Барбара Вилльерс имеет больше власти, чем королева». «Как моя кузина Барбара Вилльерс пожелает, так и будет». «Мою кузину Барбару Вилльерс король любит больше всех на свете». «Настоящая королева – моя кузина Барбара Вилльерс, а не Екатерина».
Мария не верила. Ей нравилась добрая тетя Екатерина – так же, как и дядя Карл; когда они были вместе, никто бы не подумал, что Екатерина – какая-то ненастоящая королева.
– Ты только и говоришь, что о своей кузине Барбаре Вилльерс, – отвернувшись к окну, сказала Мария.
– А тебе, должно быть, хочется побеседовать о Маргарите Денхем, которую убили по вине твоего отца?
– О чем ты? Я тебя не понимаю.
– Ты еще ребенок – и ничего не знаешь. Пожалуй, тебе и в самом деле невдомек, почему в городе объявлен траур. Ведь тебе известно только то, что сегодня тринадцатое число, да? Так вот, можешь не обольщаться – у нас никто и не собирается грустить. Это событие произошло слишком давно, чтобы все еще имело смысл притворяться. Слишком давно! Еще до моего рождения!
– Какое событие?
– Как какое? Естественно – казнь, из-за нее-то и скорбь. Да только все это – чистой воды показуха, вот что я тебе скажу.
– Когда состоялась казнь?
– А ты не знаешь?
Это была ее любимая присказка. Собираясь о чем-либо поведать, Елизавета прежде всего выражала недоумение по поводу беспросветного невежества ее собеседника. Впрочем, в данном случае Мария даже не пыталась создать видимость обратного положения дел.
– Нет, – призналась она.
– Его отвели в церемониальную залу и отрубили голову.
– Кому?
– Карлу Первому. Твоему деду.
– Кто это сделал?
– Ну, разумеется, парламент. Кто же еще?
– Не может быть.
– Очень даже может, – злорадно усмехнулась Елизавета. – Именно так у нас расправлялись с неугодными королями и королевами.
Елизавета умела разыгрывать эффектные сцены. Произнеся последние слова, она повернулась и пошла к выходу, а Мария осталась сидеть у окна – расстроенная, почти испуганная. Ей уже не хотелось смотреть на улицу, любоваться кружащимися снежинками и запорошенными деревьями. При каждом ударе колокола она теперь вздрагивала. Весь мир вдруг стал каким-то небезопасным, даже угрожающим. Ее воображение рисовало образ ее деда: похожего на дядю Карла, только намного старше. Уже казненного, с отрубленной головой, лежащей на снегу – таком же, как этот, но не белом, а красном. Она явственно представляла себе толпу, смотревшую на тело и перешептывавшуюся о ее деде и отце. Из-за ее отца погибла Маргарита Денхем – из-за ее доброго отца, никого в жизни не обидевшего. Почему все так происходит? Она слишком много не понимала в этом мире, а судя по словам Елизаветы, он мог оказаться очень неуютным местом.
Неуютным и страшным, если даже королям здесь запросто отрубают головы.
Она все еще слышала голос Елизаветы: «Именно так у нас расправлялись с неугодными королями и королевами.
Джеймс Скотт, в прошлом известный как Джемми Крофтс, а ныне носивший титул герцога Монмута и Букклейха, держал путь из Уайтхолла в Ричмонд, где собирался навестить своего дядю, герцога Йоркского. Дядю Якова он, мягко говоря, недолюбливал – ему казалось, что только тот мог убедить короля в необходимости узаконить своего племянника.
Перед его отъездом король сказал: «А теперь, Джемми, езжай в Ричмонд и, пожалуйста, постарайся наладить отношения со своим дядей. Ты ведь знаешь, я не выношу семейных скандалов».
Монмут нахмурился: отец был снисходителен к нему, и он по мере возможности пользовался этой отцовской слабостью; однако иногда – например, сейчас – Карл напоминал о своем превосходстве, и в таких случаях Монмут предпочитал послушно выполнять его волю.
Вот почему он против желания нет-нет да и пришпоривал коня – чтобы не опоздать к своему дяде и его дородной супруге.
У Монмута была мечта. Он хотел стать королем Англии, и ему представлялось крайне несправедливым то обстоятельство, что из-за рассеянности его отца, забывшего жениться на его матери, он остался в стороне от борьбы за трон. Почему, спрашивается, дети Якова – эти две девочки и двое болезненных мальчиков, у которых, судя по всему, даже не было шансов дожить до совершеннолетия – значили для короны больше, чем он, первый и любимый сын своего отца? Если бы тот не пренебрег официальным провозглашением брака, люди сейчас говорили бы не столько об Анне Хайд, сколько о Люси Уотерс.
Кое-кто, правда, поговаривал, что брак все-таки был заключен, – таких людей Монмут считал своими друзьями. Вот и отец, он тоже напрямую не отрицал супружества, хотя при этом отнюдь не спешил узаконить своего первенца. Почему?
Монмут полагал, что из него вышел бы неплохой принц Уэльский. Король его обожал, прощал ему мелкие проступки, а время от времени давал пышные титулы и богатые владения. Пожалуй, даже давал все, кроме одного: права на корону.
Простолюдины, изредка встречавшиеся на дороге, кланялись ему. Сын Карла Второго и красавицы Люси Уотерс, он был обаятелен и замечательно хорош собой. Зная о своей популярности, Монмут имел все основания думать, что подданные тоже желали видеть его принцем Уэльским. Ведь герцог Йоркский вообще не пользовался уважением в народе – во всяком случае, ему было далеко до славы его брата, английского короля. А кто же мог унаследовать достоинства Карла, как не его сын?
Разумеется, в остальном его жизнь складывалась недурно. Ему было восемнадцать лет, ему всюду воздавали почести, его имя упоминали всякий раз, когда разговор заходил о короле и будущем английского трона; он пользовался успехом у женщин, имел множество друзей, и, хотя в общении с теми и другими не проявлял мудрости своего отца, ему многое прощали – по молодости лет. Никто не сомневался, что он был сыном короля: такой же высокий и смуглый; красотой, правда, пошел в мать. От отца ему также достались любовь к верховой езде и к женщинам. Излишней робостью он не страдал; слыл великодушным человеком. Да, все знали, что он был сыном своего отца.
И вот, он направлялся в Ричмонд. Чего ради? Ему вовсе не хотелось, чтобы Яков думал, будто он уж очень дорожит его расположением. Какое ему, собственно, дело до Якова? После смерти Маргариты Денхем тот уже никогда не добьется признания в обществе.
Монмут собирался обсудить подробности небольшого костюмированного бала, который вскоре должен состояться в Лондоне: он скажет, что герцогине отведена роль сильфиды, – да, неплохая шутка, придворные непременно оценят его остроумие. Что касается герцога, то ему он предложит облачиться в костюм сатира. Положим, этот намек тоже не останется незамеченным при дворе, вот и славно.
Приехав во дворец Ричмонда, он не стал утруждать себя просьбой проводить его в покои герцога Йоркского. Ему вдруг пришло в голову, что Яков, чего доброго, откажется принять племянника или заставит дожидаться в холле. Не пристало Герцогу Монмутскому терпеть подобные унижения от герцога Йоркского. По этой причине он отпустил слуг герцога и поднялся в детскую, где застал Марию и Анну, игравших с девочками Вилльерсов. Казалось, старшая здесь присматривала за дочерьми Якова. Герцогу она не понравилась – какая-то скользкая, с беспокойными, бегающими глазками. Однако его кузины были очаровательны – особенно Мария, зардевшаяся при появлении двоюродного брата и немного подавшаяся ему навстречу. Он даже забыл о том неприятном чувстве, которое обычно вызывали у него свидания с детьми герцога и герцогини Йоркских.
– А вот и мой кузен! – воскликнула Мария.
Ее черные миндалевидные глаза просияли от удовольствия. Все-таки она была прелестным ребенком – Монмут, встав на колени, нежно поцеловал ее маленькую ручку.
– Анна, иди сюда, – позвала Мария, и се сестра неуклюже подбежала к ним.
Пухлая и неповоротливая – вся в мать, – она некоторое время переводила дыхание. Затем поцеловала кузена.
– Надеюсь, у вас все в порядке? – спросил он.
– Спасибо, кузен, у нас все хорошо, – с серьезным видом сообщила Мария. – Надеемся, что у тебя тоже все в порядке.
Подошла Елизавета Вилльерс. Черт ее побери, подумал Монмут. Всюду эти Вилльерсы лезут, до всего-то им есть дело.
– Я проходил мимо, – не глядя на нее, произнес он, – и решил навестить моих маленьких кузин.
Елизавета насупилась. Сестры тотчас уставились на нее, пытаясь понять, как им следует себя вести. Мария в общем-то была отзывчивой девочкой, однако сейчас ей вспомнились малоприятные разговоры об отце и деде, которыми ей досаждала Елизавета, а потому она не испытала ни малейшего сожаления, избавившись от ее общества, – только бросила взгляд через плечо, когда Монмут взял своих двоюродных сестер за руки и подвел к креслу, стоявшему у окна.
Джемми Монмут, никогда не забывавший о своем происхождении, нарочно дал понять, что относится к девочкам из семейства Вилльерс всего лишь как к служанкам, приставленным к племянницам короля. Елизавета Вилльерс не могла простить такого оскорбления.
Устроившись рядом с кузеном, Мария увидела, что дочерей графини Вилльерс в детской уже не было.
– Ну, когда мы собираемся явиться ко двору? – спросил Монмут.
Мария сказала, что ее родители еще не обсуждали этот вопрос – по крайней мере, при ней.
– А при дворе хорошо кормят? – поинтересовалась Анна. В ответ Монмут подробно описал пиршества, устраиваемые в Уайтхолле. Анна осталась довольна его пояснениями. Затем герцог повернулся к Марии.
– Держу пари, ты неплохо танцуешь. Мария кивнула.
– В таком случае, ты будешь танцевать со мной. Я прикажу музыкантам выучить какую-нибудь детскую песенку.
– Ax, милорд Монмут! – воскликнула Мария. – Вот было бы чудесно!
– Послушай, я ведь твой кузен, – заметил он. – Называй меня так же, как твой папа.
– Хорошо, кузен Джемми, – улыбнулась Мария.
Она рассматривала его и не скрывала восхищения. Он казался ей самым красивым мужчиной из всех, которых она до сих пор видела. Он вырос, но еще не стал совсем взрослым. У него были приятные глубоко посаженные глаза и гладкая кожа. Его легкий характер ей тоже нравился.
– Ладно, всегда к твоим услугам, – поднимаясь с кресла, сказал Монмут.
С этими словами он взял ее за руку и сделал вместе с ней несколько танцевальных па.
– Недурно, недурно, – проговорил он. – Но все-таки попроси папу дать тебе несколько уроков.
– Он как раз собирался нанять мне учителя. Оглянувшись, Монмут шепнул:
– Вот только не дожидайся, пока твоя сестренка слишком располнеет.
– Я всегда говорю, что она слишком много ест, – в ответ прошептала Мария.
Оба рассмеялись; с кузеном Джемми было приятно перешучиваться за спиной у сестры.
Он показал ей, как нужно танцевать на предстоящем балу. Анна продолжала сидеть в кресле у окна; танцы ее не интересовали – так же, как и кузен Джемми, который не принес ей лакомств, уже давно ставших непременным атрибутом каждой ее встречи со взрослыми.
Что касается Марии, то она явно обожала кузена и видела, что нравилась ему. На его взгляд, она и в самом деле была прелестнейшим созданием – совершенно невинная, не имеющая ни малейшего понятия о своем положении. Монмут был уверен, что она не только не подозревала о своем превосходстве над ним, но и, зайди у них речь о праве на корону, принялась бы настаивать на обратном. Да, она произвела на него хорошее впечатление – к своему немалому удивлению, он даже поймал себя на мысли, что визит к герцогу Йоркскому оказался более приятным времяпрепровождением, чем можно было ожидать.
Так они танцевали, шутили друг над другом, как вдруг Мария перестала улыбаться и потупилась. Он поинтересовался причиной ее беспокойства, и после некоторого колебания она тихо произнесла:
– Кузен, ты не расскажешь мне о моем дедушке? Он озадаченно посмотрел на нее. Затем сказал:
– Ну, сейчас он живет во Франции. У него все в порядке, просто он посчитал, что ему лучше ненадолго уехать из Англии.
– Я говорю не о графе Кларендонском, а о Карле Первом – о великомученике Карле… Почему ему отрубили голову? Потому что его не любили, да?
– Видишь ли, кое-кто и вправду недолюбливал его. Но их было не так много, этих подлых ничтожеств из прежнего парламента. К тому же, все они уже наказаны за то, что так жестоко поступили с твоим дедом.
– Они были очень злыми, да?
– Да, очень злыми.
– Кузен Джемми, скажи, ведь теперь никто не отрубит голову дяде Карлу… или моему папе?
Кузен Джемми рассмеялся – но не так зло, как смеялась Елизавета, а добродушно, чтобы Мария поняла, насколько нелепы ее опасения. У нее сразу полегчало на душе.
– А леди Денхем? Она погибла из-за папы… – начала она.
– Вот что, сестренка, – строгим тоном произнес Джемми. – Никогда не слушай клеветников. Злые языки всегда найдут, к чему придраться. Научись пропускать мимо ушей их бестолковые выдумки, тогда ты не позволишь всякому встречному морочить тебе голову.
Взглянув в его лицо, она увидела, что он улыбается, – и тоже рассмеялась. Джемми умел успокаивать ее.
В эту минуту Мария вдруг подумала, что никакие слова Елизаветы не смогут задеть ее; да и сама Елизавета уже не будет иметь прежней власти над ней, раз у нее есть такой замечательный друг, как кузен Джемми. Если впредь она чего-нибудь испугается, то непременно вспомнит о Джемми; поделится с ним своими проблемами, и он обязательно расставит все на свои места.
Джемми взял ее за руки и закружил по комнате. У нее немного захватило дух, но она все равно смеялась – довольная собой, счастливая в его обществе.
Она думала о том, как все переменилось с его приходом; что касается Монмута, то он задавался вопросом – а почему бы, собственно, ему не жениться на Марии? Раз у Карла нет законного наследника, а у Якова – здоровых и крепких сыновей, то когда-нибудь эта девочка станет королевой. А если он будет ее супругом, то кто же посмеет усомниться в полной легитимности его рождения?
Эта мысль заставила его внимательней приглядеться к девочке, столь явно обожавшей своего кузена.
Когда в детскую вошел герцог Йоркский, он так их и застал – танцующими, улыбающимися друг другу. Герцог не удержался и тоже улыбнулся. Ему было приятно видеть своего племянника радующимся встрече с кузиной.
Монмут почувствовал, что визит в Ричмонд все-таки стоил потраченного времени. Отношения с Яковом наладились сами собой, а кроме того, ему было приятно сознавать себя любимцем девочки, которая при стечении обстоятельств могла стать королевой Англии.
Герцогиня Йоркская лежала в постели, где в последний месяц проводила большую часть дня и ночи. Многие считали ее ослабленной физически – но ни в коем случае не умственно. Она по-прежнему полнела и прекрасно понимала, что располнеет еще больше, если не ограничит себя в сладком. Но как же отказаться от лишней чашечки горячего шоколада? Ах, он так успокаивает нервы! Так отвлекает мысли от тупой, ноющей боли, от которой подчас немеет ее левая грудь…
Она боялась этой боли; поначалу та едва давала знать о себе – пустяк, всего лишь легкое покалывание под кожей; она даже забыла о ней на месяц-другой, а потом вдруг ощутила вновь. И вот уже не проходило дня, чтобы она не хваталась за грудь, со страхом спрашивая себя – что же будет дальше?
В молодости каждый человек подспудно верит, что будет жить вечно. Со временем смерть уже не кажется таким бесконечно далеким событием, как прежде. Но только боль – то и дело возвращающаяся, чтобы с новой силой терзать свою жертву – способна возродить забытую веру в бессмертие. Так герцогиня Йоркская стала склоняться к католицизму.
Порой она незаметно выскальзывала из дворца и навещала отца Ханта – францисканца, беседовавшего с ней о Боге и Святом Провидении.
Это было небезопасно: Англия крепко держалась за протестантскую религию. Еще свежа была память о кострах на Смитфилде; многие старики помнили, как их отцы и деды рассказывали о Великой Армаде – в те дни англичане боялись, что на испанских кораблях находились не только пушки, но и все приспособления, применявшиеся в застенках Инквизиции. «Отныне ни один инквизитор не ступит на наш берег», – говорили англичане. «У нас есть своя вера, – непременно добавляли они. – Почему Папа не хочет оставить нас в покое?» Главой английской церкви был английский монарх, и англичане не испытывали ни малейшего желания попадать в зависимость от Рима.
Учитывая эти обстоятельства, дело грозило обернуться бедой: жена человека, который в свое время мог стать королем Англии, просто не имела права быть католичкой. Но что же было делать ей, после стольких мучений узревшей свет истины? Только одно – исповедовать свою религию в тайне от всех. Другого выхода ей не оставалось.
Так в ее жизни появились проблемы, о существовании которых она раньше и не подозревала. Впрочем, она была даже благодарна им, поскольку они отвлекали ее мысли от постоянной, ноющей боли в груди.
Она хотела поговорить о своих религиозных чувствах с Яковом – ей казалось, что он разделил бы ее взгляды. Однако вопрос был слишком серьезен, и она не решалась довериться ему.
Вошла служанка – значит, пора укладываться на ночь. Анна снисходительно позволила раздеть себя и облачить в ночную сорочку. Затем отпустила служанку и стала думать о завтрашней встрече с отцом Хантом; ей хотелось занять мысли, увести их от боли в левой груди.
Наконец она заснула, и ей приснилось, что к ней в комнату пришла какая-то женщина и села на край постели. В руке у женщины была чашка шоколада.
Анна приподнялась на локте и воскликнула:
– Я знаю тебя! Ты – Маргарита Денхем… ты восстала из могилы.
Однако та уже исчезла, и какое-то время Анна не могла понять, произошло ли это во сне или комнату в самом деле посетило привидение – слишком уж явственными и узнаваемыми были черты и фигура той женщины.
У нее саднило подбородок. Дотронувшись до него, Анна почувствовала, что тот был горячим и влажным.
Она позвала на помощь. Вскоре прибежали служанки со свечами – и оторопели, увидев кровь на ее лице.
– Ваша Светлость, что случилось? – воскликнула одна из них.
– Сюда приходила Маргарита Денхем, – ответил Анна.
– Она… сделала вам что-то нехорошее? Да, Ваша Светлость?
Анна посмотрела на окровавленную простыню и поморщилась.
В эту минуту в спальню вошел герцог, почивавший в соседней комнате и разбуженный беготней в коридоре. Увидев кровь на лице герцогини, он испустил крик отчаяния. Затем бросился к ней, упал на колени, схватил ее руку и спросил, что произошло в его отсутствие.
– Сюда приходила Маргарита Денхем. Вот и результат. Попросив принести еще несколько свечей, герцог увидел, что кровь текла изо рта герцогини. Осмотр ротовой полости показал, что у нее был прикушен язык. Находившиеся в комнате вздохнули с облегчением.
– Вы просто испугались, Ваша Светлость, – заключила одна служанка.
– Ее Светлости приснился дурной сон, – добавил герцог. – Разбудите лекаря и пришлите его сюда.
Когда лекарь пришел, он окончательно убедил герцога в том, что ничего особенного не произошло – герцогиня всего лишь прикусила язык, и кровотечение скоро остановится.
Герцогиню умыли, простыни заменили. Она снова легла, а герцог сел на край постели.
– Готов держать пари, – сказал Яков, – ты все время думаешь о Маргарите. Отсюда и ночные кошмары.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?