Текст книги "Эшафот забвения"
![](/books_files/covers/thumbs_240/eshafot-zabveniya-34698.jpg)
Автор книги: Виктория Платова
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Думаешь, стоит выпить? – с сомнением сказал Братны.
– Вполне. Берите свой стакан, Ева, – он почти насильно сунул мне в руки стакан, – ну, не чокаясь, за вновь преставленную рабу божью Александрову Татьяну Петровну.
Братны и Кравчук выпили шампанское. Я к своему даже не притронулась.
– Нехорошо, Ева, – мягко пожурил меня Кравчук и снова наполнил стаканы, – не по-христиански. За покойную надо выпить.
– Не терзай женщину, Андрюша, – вступился за меня Братны.
– Ну, как хотите. Отличная вещь!.. И какой букет! Значит, никто, кроме тебя и твоей ассистентки, труп не видел?
– Ну-у… Судя по всему, нет. Если не считать того, кто это сделал, конечно. – Анджей старательно избегал всего, что было связано со словом «убийство».
– А если все-таки видел?
– Если бы кто-то видел, об этом сейчас знали бы все. Рыдали бы по углам, высказывали мутные версии и водку лакали. Я не прав?
– А вы почему не сказали никому, Ева? Не подняли кипеж? Такое хладнокровие даже странно для неискушенной женщины, – он все еще продолжал испытывать меня, он ничего не боялся, – она ведь не умерла своей смертью.
– А я ведь сначала так и подумала. Что она умерла. Что съемки загнали ее. Эта шаль… Она была закрыта шалью. Я просто не увидела рукоятки… И не было никакой крови…
– Ну да, нет крови – нет преступления. Нет мотива – нет преступления…
– Так и договоримся, – перебил Кравчука Братны, – нет никакого преступления.
– Это мы еще обсудим. Оставайся здесь, закройся и никуда не выходи. У тела тоже не шарашься. А я пока провожу Еву. Пойдемте, дорогая. – Он галантно взял меня под руку: точно так же он взял бы под руку свою удачливую первую жену, перед тем как получить вещи из гардероба Большого театра и сдать взятый напрокат бинокль.
– До свиданья, Анджей, – едва успела пролепетать я; мягкая рука Кравчука оказалась железной, как пасть бультерьера. Должно быть, локти его первой жены всегда были в синяках.
– Завтра к двум. Не опаздывай, – как ни в чем не бывало сказал Братны.
Мы вышли из гримерки, и тотчас же от стены отделилась фигура кравчуковского телохранителя Семена. Я тысячу раз видела эту восхитительно круглую голову, эти покатые плечи борца вольного стиля, прижатые к черепу уши – Семен всегда забавлял меня. Но сейчас его присутствие показалось мне дурным предзнаменованием.
– Где ты живешь? – В отсутствие Братны Кравчук сразу же перешел на угрожающее «ты».
– На «Пражской».
– Далеко забралась. На работу-то на метро ездишь?
– На метро.
– Это мы уладим. Пойдем, Сеня, проводим женщину. Только сначала поднимемся в группу.
…Весь длинный переход от павильонов до корпуса, где размещались кинообъединения, меня не покидало чувство, что я иду под конвоем. Шаг влево, шаг вправо – расстрел, было написано на добродушной физиономии Семена.
Наконец мы добрались до группы. Кравчук пошарил в бездонных карманах своего стильного пальто и достал связку ключей. Открыв дверь, он пропустил меня вперед: мышеловка захлопнулась. Ее остался сторожить верный Семен.
Кравчук усадил меня на стул и сам уселся рядом.
– А теперь поговорим начистоту, – сказал он бесцветным голосом, – значит, обнаружила труп и решила никому об этом не говорить… Почему?
– Я сказала Анджею.
– Об этом забудь. Анджей не в счет. Он не имеет никакого отношения к добропорядочным обывателям. Беспринципный сукин сын, который за свое кино кому угодно глотку перегрызет, выжжет пол-«Мосфильма» напалмом и будет устраивать ежедневный холокост, если этого потребует дерьмовый крупный план в финале. У этой безнравственной гниды свои причины не придавать убийство огласке. Меня интересует другое – какие причины у тебя. И они должны быть достаточно убедительными, чтобы я в них поверил. И ты сама должна очень постараться, чтобы быть нашим союзником… Ну!
Я молчала. Этот бесцеремонный нахрап уж слишком напомнил мне незабвенного Костю Лапицкого: должно быть, все отбросы спецслужб читали в детстве одни и те же потрепанные книжонки и одни и те же русифицированные комиксы в журнале «Мурзилка».
Кравчук, казалось, нисколько не озаботился моим молчанием.
– Для начала покажи-ка документы.
Все так же сохраняя молчание, я ткнула ему мой пропуск.
– Брось! Эту картонку я сам тебе выписывал. Обычная практика нашей дерьмовой съемочной группы. А что-нибудь посущественнее?
– Ничего посущественнее нет. У меня нет никаких документов.
– Не носишь с собой, понятно.
– У меня вообще нет документов.
Кравчук не удивился и этому:
– Вот как? В Москве – и без документов? Ты в федеральном розыске?
– Что-то вроде того, – хитрить с ним было бесполезно, но это могло сыграть мне на руку: уж очень мне не нравился допрос, учиненный ретивым директором, – это и есть причина. Не хочу быть ни во что замешанной.
– Я предполагал что-то подобное. Этот гений ни одного приличного человека в свою съемочную группу не возьмет. У него такое кредо, видите ли, это возбуждает его творческую потенцию… Не группа, а СИЗО какой-то. В кого ни ткни – все с грешками. В этом отношении Анджею можно доверять. Но тебе я все равно не верю.
– Напрасно, – спокойно сказала я, – у меня нет ни малейшего желания сталкиваться с властями. Так что можете на меня положиться.
– Не могу. Уж прости. Нервы у тебя железные, не спорю, но и на законченную суку ты тоже мало похожа.
– А вы присмотритесь получше.
– У меня еще будет время присмотреться, это я тебе обещаю твердо, – в его голосе послышалась мягкая угроза, – значит, если будешь держать язык за зубами, ничего поганого с тобой не случится. Как-нибудь пообедаем вместе, ты не против?
– Нет. Люблю грузинскую кухню.
– Вот и отлично. Значит, договорились?
– Да.
– Если да – тогда идем. Мне до утра нужно массу дел утрясти.
…Через пятнадцать минут мы уже выходили с «Мосфильма»: я, Кравчук и Сеня – звездный состав не изменился. Недалеко от проходной нас ждала одна из машин Кравчука: демократичный «жигуль-девятка». За рулем подремывал еще один мальчик директора, примелькавшийся на съемочной площадке, – его имени я не помнила. Кравчук постучал по лобовому стеклу, и мальчик открыл глаза.
– Садись на переднее сиденье, – повелительно сказал мне Кравчук и обратился к шоферу: – Иди-ка сюда, Митяй!
Я послушно села в машину и принялась терпеливо ждать. Кравчук о чем-то долго разговаривал с шофером, тот кивал, искоса бросая на меня взгляды. В машине ненавязчиво парил астральный лепет Бориса Гребенщикова. Стареющий мэтр, как всегда, лениво покусывал холку Господа Бога. «Сельские леди и джентльмены», удалось разобрать мне, несбыточная мечта англоманов, любителей камина, домов в викторианском стиле и неразбавленного виски. Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Сучка Анна Александрова, которой я была так недавно, тезка убитой актрисы, все еще жила во мне. Иначе как объяснить то ледяное спокойствие, с которым я слушала безумные разговоры Кравчука и Братны? Произошло убийство, и Кравчук сделает все, чтобы скрыть его, – в этом я не сомневалась… Но почему я участвую в этом? Потому что не хочу провести остаток дней за решеткой?… Ты не выполняешь своих обещаний, Костя Лапицкий! Ты обещал достать меня, так почему же тебя до сих пор нет? Приди и убей, разве ты не видишь, что все преступления совершаются только потому, что я сильно подзадержалась на этом свете? Скажи, скажи мне, что это неправда… Или приди и убей меня, Костя, милый… Я сама не в состоянии сделать это…
– Вы с кем разговариваете? – спросил Митяй, плюхаясь на сиденье рядом.
– Что? – Неужели я разговаривала вслух сама с собой?
– Вы что-то говорили.
– Нет… Просто песня симпатичная – «Сельские леди и джентльмены».
– А-а… – Митяй повернул ключ зажигания, и машина заурчала. – Мне больше ранний Гребень нравится. Но это дело вкуса… Что, поехали?
– Да. На «Пражскую», пожалуйста.
Митяй хмыкнул и тронул машину с места.
– Не получится на «Пражскую».
– Почему? – глупо спросила я.
– Потому что сейчас едем на Якиманку. Там переночуете. Не знаю уж почему, но шеф сказал. А слово шефа – закон. Так что извините.
– Знаете… Вас Митя зовут?
– Митяй.
– Знаете, Митяй, я, пожалуй, сама доберусь. Я, конечно, ценю расположение Андрея Юрьевича, но… Не стоит так обо мне беспокоиться.
– Никакого беспокойства нет. Сейчас вы поедете со мной.
– Я не понимаю…
– Я тоже не в курсе, но лучше вам не дергаться. Чтобы избежать ненужных эксцессов. – Что-то часто мне стали наступать на хвост в последнее время. Услышав в словах Митяя скрытую угрозу, я сочла за лучшее промолчать.
Митяй вел машину по ночной Москве, я сосредоточенно смотрела на его четкий, нагловатый профиль и предавалась безрадостным размышлениям: Кравчук, похоже, взял с меня подписку о невыезде за пределы сферы его влияния. Ход довольно неглупый, если учесть, что я для него темная лошадка. Интересно только, как далеко заходят его притязания на мою жизнь?… Может быть, слишком далеко? Эта мысль неожиданно развеселила меня. Не к месту ли последнего упокоения везет меня этот милый молодой человек?…
– А что там, на Якиманке? – невинным голосом монастырской послушницы спросила я.
– Моя квартира.
– А домашние не будут против? – Господи, что за дурацкий тон я выбрала?!
– Да нет, я один живу. Две комнаты, все удобства. Не волнуйтесь.
* * *
…Квартиру Митяя можно было назвать квартирой лишь с известной долей условности. Гораздо больше она напоминала маленький атлетический клуб: уже в прихожей меня приветливо встретили оскалившиеся рамы тренажеров. Сходство с клубом усиливалось от стойкого букета запахов: мужской пот, агрессивный аромат какого-то терпкого одеколона, нежное дыхание хорошей кожи – то ли от множества курток на вешалке, то ли от пирамиды мячей в углу: бессмысленный апофеоз физического здоровья.
– Будете спать в большой комнате, – сразу взял быка за рога гостеприимный Митяй, – там свежее белье, никто вас не побеспокоит.
– Может быть, выпьем кофе перед сном?
– Вполне. Только у меня кофе без кофеина.
Конечно, мальчик, кофе без кофеина, соевое мясо, проросшие зерна пшеницы, протеиновые добавки, никаких излишеств. Пить кофе без кофеина мне сразу расхотелось.
– Ванная справа по коридору, дверь рядом – туалет, – педантично заметил Митяй, – просьба не курить в постели. И вообще не курить. Полотенце я вам сейчас дам.
– Тронута.
Митяй деловито закрыл входную дверь на все замки и спрятал ключи в задний карман джинсов.
– Излишняя предосторожность, – тотчас же поддела я его, – я никуда не собираюсь убегать. И даже не собираюсь спускаться по простыням с шестого этажа. У вас ведь шестой этаж?
Моя проницательность не произвела на молодого человека никакого впечатления.
– Я делаю только то, что мне сказали, – кротко объяснил он.
– Вы всегда делаете то, что вам скажут?
– Всегда.
– А вы знаете, что рекомендовал Черчилль? Сигара по утрам, коньяк в любое время суток и никакого спорта – вот единственный залог долголетия.
– А кто такой Черчилль? – невинно спросил Митяй, браво, мальчик, один – ноль в твою пользу.
– Ладно, давайте полотенце, – вздохнула я, – пойду смывать дневные грехи.
Митяй проводил меня в вылизанную до блеска ванную, похожую на дисциплинированный морг Военно-медицинской академии. Мне сразу же захотелось измазать зеркала зубной пастой и сдвинуть в угол резиновый коврик, лежащий точно посередине кафельного пола – ни сантиметром дальше от стены, ни сантиметром ближе.
– Этот халат прошу не надевать. – Митяй кивнул в сторону толстого махрового халата нежно-кофейного цвета.
– Что, вещичка вашей зазнобы?
– Это моя вещичка. А я не люблю, когда трогают мои вещи.
– Ничего, что я дышу в вашей квартире?
– С этим еще как-то можно примириться.
– Спасибо, что не ударили.
Я вымылась, с наслаждением пнула коврик, и он улетел под ванну.
…И закурила сразу же, как только за мной закрылась дверь комнаты.
Часть вторая
…Митяй вез меня на студию, сохраняя гробовое молчание.
С утра мы уже успели корректно и ненавязчиво поругаться: всю ночь, несмотря на предупреждение, я беспрерывно курила в его стерильной, как неиспользованный презерватив, комнате. Я возненавидела ее сразу же, как только вошла: шведская стенка, милое семейство тренажеров «Кеттлер», растыканное по углам, баскетбольное кольцо, вбитое в стену, свора спортивных кубков на полках. Из книг – только пособия по рукопашному бою, карате, дзюдо, водному поло, просто поло, сквошу и теннису, волейболу и прыжкам на батуте. Плюс «Шахматная азбука для начинающих», широкий спектр интересов, ничего не скажешь… То же унылое однообразие творилось и в видеокассетах: «Лучшие игры НБА», «Лучшие игры НХЛ», «Лучшие игры чемпионата мира по футболу», «Экстремальные виды спорта», «Кубок Англии по конкуру» и прочие холодящие кровь фильмы ужасов.
В комнате была только одна вещь, совершенно не вяжущаяся с обстановкой футбольной раздевалки, – отлично выполненная копия одной из гравюр «Апокалипсиса» Альбрехта Дюрера, я хорошо знала ее еще по лекциям «Истории изобразительного искусства» во ВГИКе. Висевшая на стене гравюра не была заводской штампованной репродукцией, слишком тонкая работа, – гравюру прокатывали с настоящего листа.
Странное соседство. Остается только пожать плечами, засилье тренажеров – это и есть Апокалипсис.
Добросовестно растыкивая окурки по кубкам Митяя, я ворочалась в кровати до шести утра, пока не хлопнула входная дверь: судя по всему, дисциплинированный щенок Митяй отправился на пробежку.
Мысль об убитой Александровой не оставляла меня ни на минуту. Даже не столько о ней, сколько о том, что могло послужить причиной убийства. Она была совершенно одинока (почему женщины, так блистательно начинающие свою карьеру, как правило, остаются одинокими?), у нее не было ни наследства, ни наследников – маленькая однокомнатная квартирка на окраине не в счет. Все ее старые поклонники либо умерли, либо доживали свой век в домах престарелых, Кравчук прав – так не убивают, это не по правилам хорошего тона, если в убийстве вообще существует хороший тон. Но если и были какие-то скрытые причины – почему это сделали на студии, в гримерке, в которую в любой момент может войти любой человек? Почему выбрано такое странное орудие убийства? Больше всего меня угнетало то, что я участвую в довольно грязной и циничной игре. Если Кравчук действительно решит выступить на стороне Братны и скрыть убийство – никто никогда не узнает правды. Никто и искать не будет: кому интересна актриса, вышедшая в тираж сорок лет назад?
От всех этих мыслей у меня разболелась голова. Как долго меня продержат здесь, ведь я еще более уязвима, чем старуха. У той хотя бы есть прошлое, которое можно подтвердить любыми свидетельствами. У меня же нет ничего – ни прошлого, ни будущего, одно сомнительное настоящее. Даже для Серьги я не более чем фантом; не более чем голос, с которым он привык разговаривать в кромешной темноте…
Серьга.
Только теперь я вспомнила о нем. Я не приехала ночевать, я вообще не появилась – впервые за три месяца, что прожила у него. Надо хотя бы позвонить.
Я попыталась открыть дверь в коридор (еще сегодня ночью я заметила телефон в прихожей), но не тут-то было: отчаливший на утреннюю пробежку Митяй, оказывается, запер меня в комнате. Видимо, он действительно получил жесткие инструкции на мой счет. Ну что ж, ничего нового. Меня уже запирали в клетках разной конфигурации. Правда, теперь это выглядит почти фарсом.
…Хлопнула входная дверь – Митяй вернулся. Повадки всех спортивных живчиков одинаковы: сейчас он примет контрастный душ, выльет на себя полфлакона дорогого одеколона и угнездится на кухне с тарелкой мюсли и чашкой кофе без кофеина…
Сигареты кончились. Как всегда, не вовремя. Я смяла пустую пачку и, прицелившись, бросила ее в баскетбольное кольцо (вот для чего оно необходимо в этой комнатке с невысокими потолками, как мне не пришло в голову раньше!). Если я попаду в него…
Я не попала, но в момент броска дверь открылась и на пороге нарисовался Митяй. Он был босиком, в одних трусах и с полотенцем на шее. На мокрых темных волосах повисли капли воды. У него была идеальная безликая фигура, идеальный безликий загар (уж не солярий ли ты посещаешь в свободное от разбойных нападений время, крошка?), идеально уложенный безликий член, контуры которого просматривались достаточно ясно. Митяю и в голову не пришло стесняться; можно только представить себе, как он меня воспринимает: седая баба неопрятных лет, ровесница Ледового побоища. Смешно стесняться мумии фараона Рамзеса Второго.
Безлико-красивую физиономию Митяя исказила досадливая гримаса: эта сволочь (я), несмотря на убедительные просьбы, прокурила его комнату, да еще имела наглость гасить окурки в спортивных кубках.
– Я же просил не курить! – сказал Митяй.
– Да? Я что-то запамятовала. У вас хорошая фигура. Вы, случайно, не работаете моделью в журнале для гомосексуалистов?
– А кто такие гомосексуалисты? – невинно спросил Митяй, браво, мальчик, два – ноль в твою пользу.
– Долго объяснять, – я даже не нашлась что ответить. – Какие у нас планы на сегодня?
– Как обычно. К двум везу вас на студию.
– И больше никаких инструкций на мой счет?
– Больше никаких.
– Завтрак входит в стоимость проживания?
– Да, конечно.
– Только договоримся сразу: никаких протеиновых добавок, никаких соевых бифштексов, никакого кофе без кофеина. Я люблю натуральные продукты: яичница с колбасой меня бы устроила. И хорошо заваренный кофе. Можно «Арабику», но лучше «Мокко».
Митяй сразу поскучнел.
– Я могу выйти за сигаретами? – спросила я, решив окончательно добить идеального спортсмена.
– Нет.
– Тогда купите мне две пачки «Житана». Белого.
– Что еще?
– Я могу сделать один звонок?
– Нет.
– А вы говорите, что больше не получали никаких инструкций на мой счет. Между прочим, даже подозреваемым в преступлениях дается право на один телефонный звонок.
– Мы не в Америке.
– Да? А у меня такое ощущение, что мы в Чикаго тридцатых годов. Только там можно было безнаказанно заниматься киднеппингом.
– У вас устарелые сведения – везде можно безнаказанно заниматься киднеппингом. – Идеально скроенная черепная коробка Митяя наконец-то проявила тягу к философским обобщениям. – Так что я пока вас закрою и схожу за сигаретами. Давайте деньги.
Только этого не хватало!
– У меня нет денег. Так что придется за счет вашей многоуважаемой фирмы. И оденьтесь, пожалуйста, не выходите на улицу в таком виде. Сейчас все-таки декабрь месяц!
Митяй запоздало застеснялся и неловким жестом занавесил фасад полотенцем.
– Можно, я хотя бы приму душ? – спросила я.
– Тогда мне придется закрыть вас в ванной. Уж не взыщите.
– Черт с вами, делайте что хотите.
В сопровождении Митяя я отправилась в ванную, и он запер за мной дверь на щеколду.
– Послушайте, Митяй, – сказала я через дверь, – можно задать вам вопрос?
– Валяйте. – Он даже не удосужился открыть.
– Откуда у вас Дюрер?
– Что?
– Откуда у вас эта гравюра из «Апокалипсиса»?…
– Это отец. Он увлекался графикой, это было его хобби. У него даже маленькая мастерская имелась и станок. Еще вопросы будут?
– Нет. Не забудьте, «Житан Блондз».
Оставшись одна, я посмотрела на себя в маленькое зеркало: все правильно, именно такой и должна быть реакция молодого цветущего человека на заезженную седую клячу – мое лицо, уставшее от крови, брошенное мной на произвол судьбы, стремительно превращалось в посмертную маску: оно подготовилось к финалу гораздо более тщательно, чем я сама…
Стоя под струями воды, я поймала себя на мысли, что думаю не о произошедшем ночью убийстве, а об этом самодостаточном нарциссе-спортсменчике Митяе: хорошо подготовленный и натасканный на провокационные штучки несостоявшийся агент спецслужб Анна Александрова все еще жила во мне. Ее права на меня сегодняшнюю были гораздо большими, чем права давно исчезнувшей сценаристки Мыши. При известной доле изобретательности можно попытаться если не перетянуть Митяя на свою сторону, то, во всяком случае, нейтрализовать его. При условии, что в ближайшее время я не последую за старой актрисой, – от Андрея Юрьевича Кравчука можно ожидать всего.
Я не смогу доказать Кравчуку свою лояльность, как бы ни старалась, я всегда буду для него нежелательным свидетелем: меня нельзя проверить, потому что меня не существует в природе. Невозможно собрать обо мне никаких сведений, невозможно шантажировать меня при помощи каких бы то ни было документов и материальных свидетельств. Мне можно верить только на слово, но мое слово ничего не стоит.
И моя жизнь ничего не стоит. Так же, как и жизнь старой актрисы. Кому же все-таки понадобилось убивать ее?…
…Митяй оказался не в меру заботливым парнем. Он спутал сигареты (вместо белого принес синий «Житан»), но к сигаретам приложил маленький презент, купленный, очевидно, в ближайшей аптеке: антиникотиновый мундштук.
– Вот, возьмите, специально для вас, – он отдал мне мундштук за завтраком, – отличная вещь, задерживает смолы и вообще здоровье укрепляет.
– Мне плевать на здоровье, – парировала я, – я курю очень много и часто. Если собираетесь держать меня здесь долго, стоит подумать о кондиционере.
Играя на железных нервах Митяя, я действительно курила беспрерывно: вперемешку с яичницей (он разорился и на яйца), вперемешку с хорошо прожаренными (канцерогенными!) гренками, вперемешку с отлично заваренным кофе – как давно я не варила себе кофе!
Аромат кофе забивал стерильный запах митяевской кухни, и парнишка начал заметно нервничать. Бедный ты, бедный, даже кофе для тебя – искушение святого Иеронима в Халкидской пустыне, запретный плод. К концу завтрака мы уже были врагами: хорошо вымытый педант-боевичок и опустившаяся престарелая бабенка. Это вполне устраивало меня: по незабытому (далеко не забытому, как оказалось!) опыту общения с Костей Лапицким и его людьми из спецслужб я знала, что в близкие отношения легче всего прыгать с самой нижней точки ненависти. Только ненависть является самым лучшим удобрением для любви.
…А теперь Митяй вез меня на студию, и я даже не представляла себе, что там меня ждет.
* * *
…Мы появились в павильоне незадолго до двух часов – официального времени начала съемки: почти вся группа была в сборе, никакого волнения, только обыкновенный режим предсъемочного ожидания. Первым нас встретил дядя Федор: несколько секунд ушло на оценку мезальянса (следуя полученным от Кравчука неведомым мне инструкциям, Митяй жался ко мне, как ревнивый любовник). Потом дядя Федор разразился обычной тирадой:
– Привет, старуха! Закадрила паренька?
Я отделалась нечленораздельным причмокиванием и односложным вопросом:
– А что?
– Ничего. Это не с вас незабвенный художник Пукирев писал свое незабвенное полотнище «Неравный брак»?
Я пропустила шпильку мимо ушей. Собравшийся, как перед прыжком с трамплина, Митяй настороженно смотрел на меня.
– Ну, что здесь новенького? – неестественным голосом сказала я. Нашла у кого спрашивать! Пожалуй, самой свежей, самой убойной информацией обладают только три человека: я, Братны и Кравчук.
– Что может быть новенького в похоронной конторе…
В глазах у меня потемнело, и в то же время я испытала чувство облегчения: Братны и директор отказались от своей безумной идеи скрыть преступление, значит, я не буду запачканной в сговоре с ними.
Но развеселый дядя Федор не дал моему чувству окрепнуть.
– …Похоронной конторе высокого искусства, – закончил он. Значит, никто ничего не знает, иначе на съемочной площадке все выглядело бы по-другому и ее наводняли бы совершенно другие лица…
– А где Братны? – осторожно спросила я.
– Да везде. Полчаса уже рвет и мечет.
– Что случилось?
– Старой клизмы до сих пор нет. И телефон не отвечает. Чудит бабулька, должна была час как приехать, машину за ней послали. Сегодня у старушенции последняя съемка, сложный грим. А вот нету. Уже сам маэстро Кравчук за ней отправился.
– Может, в пробке застряли? – высказал предположение молчавший до этого момента Митяй и упреждающе-цепко ухватил меня за локоть.
– Кравчук бы по мобильнику отзвонился. Вы же знаете, что с неистовым Братны шутки плохи, голубки…
Значит, никто ничего не знает. Мне стало тошно от одной только мысли о фарсе, который я должна разыгрывать перед дядей Федором. И не только перед ним, судя по всему. Хотя черт ее разберет, эту полуэкзотическую группу: быть может, Бубякин врет мне сейчас так же старательно, как и я ему?
– Пойду поищу Братны, – устало сказала я.
– Давай-давай, он о тебе уже справлялся. И не только он. Андрей Юрьич тоже расспрашивал. Я смотрю, ты пользуешься успехом у мужского поголовья. – Бубякин выразительно посмотрел на подобравшегося Митяя.
– Расспрашивал?
– Ну, не волнуйся… Это его обычная практика… Верно я говорю, молодой человек? – обратился Бубякин к Митяю с презрительным вызовом: людей Кравчука считали в группе дуболомами, далекими от искусства, и исподтишка недолюбливали.
Митяй счел за лучшее промолчать.
– Он ведь у нас бывший шпион, Андрей Юрьич-то. Верно я говорю, молодой человек? Тот еще оперативничек. Зуд в крепких кагэбэшных руках, вот на всех досье и собирает на досуге. Так что мы все под колпаком у Мюллера.
Вот оно, началось!
– И чем обычно интересуется? – Я попыталась придать голосу беспечность.
– Обычно – «не был, не состоял, не участвовал», статьи, по которым привлекался фигурант, с кем живет, есть ли камни в почках и прочая лабуда. Компромат-то есть.
– И что ты сказал?
– А что я о тебе знаю? Так, мелочишка, слепой мазила при тебе, вот и все. И больше никаких порочащих сведений. Но ты, я смотрю, на здоровенького перескочила. – Болтовня дяди Федора показалась мне невыразимо пошлой.
– Заткнись, пожалуйста…
– А я думал – мы друзья.
– Мы не друзья. Вспомни наше теплое знакомство, – говорить с Бубякиным не хотелось, но и бить его, как тогда, у административного корпуса, – тоже.
– Вовек не забуду. Этого тем же болевым приемом подцепила? – Бубякин по-прежнему надменно игнорировал Митяя. – Или были задействованы другие нервные окончания?
– Пойду все-таки поищу Братны.
– Ну, давайте. Бывай, морячок! – нежно протянул Бубякин. – А я пока Вовану помогу, он там картинки в декорациях вешает.
…Но искать Братны не пришлось. Я столкнулась с ним в дверях павильона – как всегда, окруженного околокиношной свитой. Все сегодняшнее утро я пыталась представить, как мы встретимся: два сообщника, связанные страшной тайной. Что я увижу в его глазах – страх, что все может раскрыться в любую минуту; запоздалое раскаяние оттого, что ничего не раскрылось… Но Анджей демонстрировал всем одну из своих обычных моделей поведения. Она называлась «Меня подвели эти падлы-актеры».
– Привет, Ева, – бросил он, не глядя на меня, – где ты шляешься? Могла бы приехать раньше. У нас проблемы с Александровой.
У нас очень большие проблемы с Александровой. И, похоже, неразрешимые. Глаза Анджея подталкивали меня к единственно правильной реакции на его реплику, и я сказала именно то, что он хотел от меня услышать:
– Что случилось?
– Старуха не явилась на съемку. Ты, между прочим, за это тоже отвечаешь. Ты ведь ассистент по актерам. Ты ведь вчера ее отвозила домой?
Я даже опешила. Похоже, Братны на ходу менял и перекраивал сюжет вчерашней ночи. Моя роль в нем была мне пока неясна.
– А что? – Это было самое нейтральное сочетание слов, ни «да», ни «нет», – и оно вполне устроило Братны.
– А то, что ее нет дома. Кравчук только что звонил. Вот старая карга, срывает мне все планы. – Братны был довольно убедителен в своем неистовстве. Настолько убедителен, что я даже исподтишка ущипнула себя за руку: а не приснилась ли мне вчерашняя ночь, мне ведь иногда снятся мертвецы, если удается заснуть… Но спокойное дыхание Митяя над моим ухом утверждало как раз обратное.
Я молчала. Я ждала, что Братны отзовет меня и попытается объясниться.
Но он не сделал ничего подобного. Целый час он бродил по площадке и весьма натурально метал громы и молнии перед всеми желающими. Неприезд ведущего актера на съемку, когда заказаны павильон и смена, – событие из ряда вон выходящее, и тут уж Анджей развернулся по полной программе. Отличный актер, ничего не скажешь.
А спустя час приехал Кравчук с самыми неутешительными известиями, о чем и было объявлено всей группе. История в изложении Кравчука выглядела примерно так: он вместе с Сеней по просьбе режиссера отправился к старухе домой. Там его уже ждал водитель Тёма, которого послали за Александровой раньше: на телефонные звонки старуха не отвечала и к двери не подходила. Накануне рано утром, около пяти, Кравчук, вместе с тем же Сеней, сам отвез ее домой после неудавшейся ночной смены – Александровой нездоровилось. Памятуя об этом, Кравчук вызвал слесаря из домоуправления, и они вскрыли дверь. В квартире Александровой не оказалось, а подошедшая чуть позже дворничиха сказала, что видела «голубушку Татьяну Петровну» выходящей из дома около одиннадцати часов утра с продуктовой сумкой.
Спокойно сдержав натиск Братны, который вполне правдоподобно костерил Александрову, шофера Тёму, съемочную группу и самого Кравчука, директор заявил, что отправляется звонить по больницам: Александрова была актрисой старой закалки, она никогда не опаздывала и очень серьезно относилась к своим профессиональным обязанностям: на съемку она явилась бы даже полумертвая. Помешать приехать ей могли только чрезвычайные обстоятельства.
Съемочная группа разбилась на несколько подгрупп – в зависимости от отношения к старой актрисе. А оно было разным – от откровенной иронии до искреннего участия. Но все сходились в одном: с Александровой что-то случилось. Особняком держался лишь Володя Чернышов: он имел обыкновение не замечать никого, кроме своего обожаемого режиссера. Я старалась удержаться от яростных слез, которые душили меня: похоже, всю правду, кроме Кравчука и Братны, знала только я. А сегодняшней ложью, которую я так добросовестно покрыла, они убили старую актрису еще раз. Если бы не Митяй, верный цепной пес Кравчука, не отходивший от меня ни на шаг, я бы ушла из павильона и разрыдалась где-нибудь в укромном уголке.
Через полтора часа появился Кравчук – только для того, чтобы принести неутешительные сведения: ни в одну из больниц, ни в один из моргов Александрова не поступала. Он попросил группу не покидать пределы «Мосфильма» и не напиваться вдрызг. При этом художник-постановщик Вован Трапезников иронически хмыкнул, а нос оператора-постановщика Сереги Волошко застенчиво покраснел.
Смена прошла впустую, и ошалевшие от безделья люди устроили в ее финале грандиозную попойку. Я отказалась принимать в ней участие и в сопровождении Митяя отправилась на поиски Братны. Он сидел в комнате группы и обрабатывал очередного бундеса (по непонятным причинам Братны особенно неотразимо действовал на добропорядочных, далеких от распутства руководителей крупных немецких фирм, которые давали ему деньги на кино). Судя по всему, дело шло гладко: на лице Братны сияла улыбка.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?