Читать книгу "Жёлтая в. Софьоне"

Забирая вечером мальчика из детсада, мама поинтересовалась насчёт нового берета сперва у Тимы. Тот пояснил только, что берет пропал, когда его оставили в кустах акации. Подробности способа добычи мёда подручными средствами усталого бухгалтера не интересовали. Затем мама спросила о берете у воспитательницы. На всякий случай.

– Ах, с этим беретом нехорошо! – воскликнула та в сердцах.

Оказалось, что пока дети спали, нянечка другой группы увидала берет в кустах и хотела его подобрать, чтобы вернуть владельцу. Но внезапно на неё напали пчёлы и сильно искусали. Бедняжка спряталась в сторожке. Берет сволокли пожарным багром, ошпарили кипятком, излупили палкой, потоптали каблуками и сейчас его можно получить в сторожке у задней калитки. Несколько загрязнённый.

Мама отправилась в сторожку и увидела там искомый берет на штакетном заборе в совершенно непотребном виде. Она отряхнула берет, осторожно уложила его в свою сумку и вернулась к воспитательнице посоветоваться. Та объяснила, что дети носят панамки. И верно. У всех детей были панамки. Оказалось, что приобрести такую панамку невозможно. Они очень редко бывают в продаже и моментально раскупаются. Зато панамку можно очень просто изготовить самим. Мама получила выкройку и даже в компенсацию за испорченный берет половинку ветхой, желтоватой от времени наволочки, из которой, однако же, вполне можно было соорудить панамку. Как у всех, скреплённую единственной пуговкой на затылке.

Когда в следующий раз выздоровевший Тима пришёл в садик, на голове его была вульгарная панамка на бледной костяной пуговице от наволочки вместо эффектного берета. Ловить пчёл панамкой было никак невозможно. В этом головном уборе было два вентиляционных отверстия таких размеров, что ладошкой не закрыть. Так что дети ещё легко отделались. Пчелиные укусы могли оказаться намного опаснее для них, чем для взрослого.

Глава 2. Тайны и правила

«Знание – сила»

Ф. Бэкон

Раскладушка у каждого была своя, именная, с подшитым белым лоскутком, на котором химическим карандашом была выведена фамилия и символически изображался фрукт с дверцы личного шкафчика. Но постоянное место для отдыха в тихий час не было обозначено. Спальные места располагали парами, экономя площадь. Можно было случайно оказаться и возле стола воспитательницы, и у окна, и у двери в тёмную кладовую, где раскладушки хранили после сна. При таком подходе и в паре мог оказаться кто угодно – любой ребёнок из группы. Никаких эмоций ни в ком в этом случае соседство с девочкой не вызывало. Небось не военные игры. А только заметил не спящий Тима, что от одной его соседки исходит странный запах. Думая, что ему, может, показалось, он почти перевалился к соседке в раскладушку, принюхиваясь с подозрением. Он не ошибся. Девочка изумительно пахла земляникой. После подъёма Тима убедился, что и на нашивке, и на шкафчике её нарисована аппетитная земляничина. Так он и раньше это знал. Тогда он решился проверить других девочек и заметил, что каждая имеет запах нарисованного на её шкафчике фрукта.

Ничем не пахла только одна девочка. На её шкафчике был нарисован мячик с цветными полосками. Тима быстро привык различать девочек по запаху. Имена он запоминал хуже. Затем и кодекс не советовал общаться с девочками. Так что всё было нормально. Но когда мальчик попытался рассказать маме, та его не поняла. Она решила, что это всего лишь игра воображения. Так оно и было для неё. А Тима обонял запах самый настоящий и вполне реальный. Его это не удивляло. Что тут странного? Вот если бы клубничная девочка пахла арбузом…

У тёмной кладовой для раскладушек было ещё и воспитательное значение. За непослушание воспитательница могла оставить там нарушителя в темноте для исправления. Так говорила нянечка. Но за всё время, пока Тима посещал садик, никогда и никого в кладовую не направляли. Воспитательница Светлана Михайловна непослушных ставила лицом в ближайший свободный угол. После непродолжительного стояния, решив, что уже достаточно страданий, наказанный мальчик или девочка начинали заунывно петь на мотив церковных псалмов, о чём дети, что интересно, не имели совершенно никакого понятия:

– Светлана Михайловна – простите меня —

Я – боль – ше – так – не – бу – ду – де– е– е – е – ла —а —а – а– а -а -ать…

Мелодию узнавала только нянечка, немало этим удивлённая. Никто не учил малышей пению на церковных хорах. Однако, они выводили самопроизвольно в точной тональности ноты церковного распева до тех пор, пока воспитательница не решала, что достаточно. Если наказанных было несколько, то печальное воспевание исполнялось в унисон, а когда воспитательница выходила на пару минут мелодические прошения останавливались, но исправно возобновлялись, когда владычица детских душ опять появлялась. Выпускали из угла всех сразу. Зачёт воспитательного мычания носом в угол шёл по последнему и первые наказанные к этому моменту просто уставали гундосить и потому подтягивали только гласные, да и то через одну и даже не всегда впопад.

Были мальчики, не принявшие правил печали, такие как Тима. Они в углу никогда не распевали. Соответственно и раскаяния за ними не замечали. Потому молчуны выстаивали максимально возможное время до поры, пока родители не придут.

Воспитательница держалась сложно сопряжённых понятий с перекрёстными связями, основанием имевших старинные казачьи нравы. Правда, телесные наказания из обихода были категорически исключены. Руководитель группы знала обстановку в семьях. Если ребёнка за нарушение в группе могло постигнуть наказание ещё и дома, то таких детей в углу до прихода родителей не держали. Тиму дома наказывали чрезвычайно редко. Считалось, что мальчик мал сознавать вину. Воспитательница так не думала. Потому в углу ребёнок стоял до появления мамы. Позже, когда Тима понял, чего от него хотят, стояния в углу прекратились. И он даже не озадачился – почему ему просто не сказали с самого начала, что в помещении группы нельзя бегать, что не нужно громко кричать в играх, что нельзя отнимать игрушки у других детей, даже если эту игрушку ты сам и принёс в колхоз?

Правила нужно постигать методом проб и ошибок. Это правило. Именно это вбивала в детские головы достойнейшая Светлана Михайловна доступными ей способами.

Сейчас в детском саду время тихих игр в группе. Тима играл в машинки с другими мальчиками и, кроме звука гудящих моторов и междометий, там ничего не было слышно. Девочки в это время взяли себе каждая по куколке и вели беседу за них, словно встретились давнишние знакомые.

– Однажды был тихий час. У одного худенького мальчик и у одной стройной девочки раскладушки оказались рядом. В это время в раздаточной закипел чайник и засвистел. Так появился художественный свист, – рассказывала Капа.

Это была строго одетая девочка в белой блузке и чёрной юбочке. Кукла её нарядно выглядела в простецком платье крепостной крестьянки, но с красивыми, блестящими, белыми, короткими кудряшками. Настоящие крестьянки в старину носили косу или косы и покрывали голову платками. Но для кукол это считалось не обязательным.

– Вечно несёшь непонятно что. Болтаешь, – откликнулась другая девочка, Эва. Она отличалась платьем с оборками на груди. Кукла её была наряжена в кеды и синие брючки, в футболку и с гитарой за спиной. Из гитары выступала рукоятка. Можно было крутить рукоятку и слушать мелодичное звучание механизма.

– Однажды сидели один мальчик и одна девочка на качелях и болтали ногами. Так появилась болтовня, – откликнулась Капа.

– Ха! Иногда тебя интересно слушать, – засмеялась третья девочка, Вера. На ней хрустел белый халат для игры в поликлинику и в руках её восседала кукла-медик с красным крестом на шапочке.

– Однажды один шустрый мальчик и одна приятная девочка оказались в одном красивом игрушечном домике одни. Так появился интерес, – продолжала Капа, подумав самую малость.

– Не язык, а метла! Перестань! – это вступила Таня в плаще принцессы с балериной на руках. На Тане сверкала крохотная золотая корона из картона, закреплённая заколкой для волос.

– У одного мальчика на языке… Фу – на уме была одна метла. Фу – одна девочка. Так появился язык жестов, – продолжила в ответ Капа, строя руками непонятные фигуры.

– «Однажды» пропустила! – пристрастно заметила ещё одна участница беседы, Талка.

Её наряд состоял из розового воздушного платья, розовых чулок и розовых туфель. Она держала улыбчивого плюшевого медвежонка с бантом на шее, которого обожали все девочки, но чаще всего он попадал к Талке. На морде коричневого удальца по имени Римцимцим ясно читалось глубокое понимание собственной ценности.

– Однажды одна девочка пропустила одного мальчика. А один мальчик не пропускал ни одной девочки. Так в детском саду появился пропускной режим, – мерно продолжила Капа и подмигнула Талке.

– Да ладно тебе! Что детсад – шахта, что ли? Смеёшься! – возмутились сразу несколько девочек, а медвежонок даже свалился с рук Талки, когда она попыталась на нём показать воздевание лап к небу.

– Однажды на одной шахте в одной штольне открыли детский сад. И пошёл в тот детский сад один мальчик и не вернулся. Стал миллионером. Так теперь всегда девочек и больше, – ровно повествовала рассказчица побасок.

– Ты невозможная, вообще! Помолчи, пожалуйста! – подала реплику Уля. Она носила длинную юбку до пят и толстый свитер с высоким горлом. У неё на руках расположился маленький вьетнамец в конической шляпе. Глаза куклы сверкали стеклянным блеском.

– Пожалуйста. Обезьяна По-Мол-Чи продавала кирпичи. За верёвку дернула… – лукаво улыбаясь, завела Капа. Но продолжать ей не дали.

– Всё, всё! Мы это сто раз слышали! – зашумела первой Клава, а за ней все наперебой. Клава ходила в тёмной кофточке и синей плиссированной юбке. Клава обожала истории и сказки, но не терпела пошлости. Её Страшила неодобрительно покачал головой с осуждением выходки Капы.

– … Сильно воняло? В химии нет таких выражений! Так в химии появилось выражение «дурно пахнет», – засмеялась Капа и её крестьянка запрыгала на голове.

– Капа, хватит! Я всё расскажу папе, что ты околесицу несёшь, – строго выговорила Поля, до сих пор молчавшая. Она стеснялась своего платья, которое было ей велико. Да и платье было очень скромное, коричневое с пузырями на локтях, подозрительно напоминавшее школьную форму старшей сестры.

– Однажды Поля рассказала папе про Капу. А папа по попе Поле! Ах, Поле бы волю поплакать о доле. Нет Поле воли, плачет от боли. Просили, что ли, рассказывать Полю? – Капа хотела продолжать, но ей опять не дали.

– Я такой страны не знаю – гимн несётся ввысь и вширь. Человек Страны Советов! Капу нам утихомирь! – негромко пропела Мела, единственная, кто умел придержать бойкую рассказчицу.

Она всякий раз вспоминала для этого разные присказки. Мела играла за резинового вояку в полной амуниции и со встроенной свистулькой в пятке, отчего игрушка никогда не стояла на ногах твёрдо и её приходилось прислонять. На погонах игрушки были старшинские знаки различия. Сама девочка была в плащ—палатке и пилотке с красной звёздочкой, но сапожки накрахмаленной чёрной марли из комплекта Мела не взяла. Размер не тот. И они стояли рядом на полке.

Хлопотливо взмахнув руками, Капа тут же приложила палец к губам. Кричалки всегда хорошо действовали. Такие и воспитательница использовала с успехом.

Мальчики устали гоняться и тоже сели рассказывать истории своим кружком. Начал Тима. Он рассказал, как у мамы на работе одна женщина – штукатур в спешке проглотила вилку. Целиком. Торопыга успела добежать в обед домой и очень спешила обратно. Она наколола на вилку кусочек мяса и проглотила его. Вилка ушла вместе с мясом в пищевод. Смешно, конечно. Тогда не нашлось гибких инструментов для удаления. Невезучей вскрывали пищевод хирургическим путём.

Мальчикам история не понравилась. Они решили, что это выдумка. Так не бывает. Тима расстроился. Он верил маме. Она не станет выдумывать. Пока мальчики сердились на Тиму за то, что он хотел их провести. Пока они раздумывали – а не отправить ли врунишку к девочкам на пару дней? а в игре как-то обойтись, – расстроенный рассказчик ушёл на девчоночью половину игровой комнаты. Это позволяло ему самому определить, когда вернуться. Но не ранее, чем завтра. Не запрещено было и три, и четыре дня не возвращаться на передовую. Единственно, если мальчики решат, что Тима слишком надолго ушёл к нестроевым, то могут вычеркнуть его из числа бойцов на неопределённое время. Это была реальная опасность, хотя Тима ни разу не видел такого. Статья в уличном кодексе была, но не использовалась никогда. Наверное, это была такая воспитательная мера из одного ряда с тёмной комнатой воспитательницы.

Возможная опасность страшит не хуже настоящей.

Девочки не слишком протестовали. Но пожелали узнать причину. Тима рассказал. Мелена тут же вспомнила, что этот случай совсем недавно был с дальней родственницей её мамы. Но Тима не стал возвращаться в окопы. Временно. Больших сражений за новые территории не предвиделось, а рядовые стычки понемногу стали ему надоедать однообразием.

В группе подошло время рисования. Все дети уселись за низкие по росту столы. Каждому дали бумагу, карандаши. Рисовали весну, речку без льда, зелёные маленькие листочки на ветках. Хорошо пахло акварельными красками и талой водой. Затем Светлана Михайловна поставила в алюминиевую вазочку пластиковую розу. Дети рисовали, кто как умеет. Как умеет, нарисовал и Тима, но только вазочку. Она была очень похожа на настоящую. Такой же примятый бочок и блики на поверхности. Тима уже собирался взяться за розу, но Эва, с которой он сидел вдвоём за одним столиком, попросила его рисунок себе. Он ей понравился точностью исполнения. Зная, что девочкам известно множество дразнилок насчёт жадности, Тима с неохотой отдал листок.

– Сейчас воспитательница спросит работу. И?

– А ничего. Минуту… – девочка быстро зачиркала на своём пустом всё ещё листке, положила его Тиме и вышла из комнаты.

Эва была дочкой воспитательницы и пользовалась большей свободой, чем другие воспитанники детского сада.

Тима увидел перед собой скорбную закорючку, чёрная часть которой означала, вероятно, вазочку, но больше походила на уличную урну, а вторая, красная верхняя часть, поразительно напоминая веник, с высоты положения претендовала на звание розы. Другие дети, увлечённые рисованием, пропустили обмен листками.

Мальчик не слишком расстроился, что теперь на выставке в гардеробной, где дети одевались, а родители тем временем рассматривали их достижения, его рисунок будет бледно выглядеть. Он гораздо больше переживал, что погорячился и перешёл к девочкам. Даже если он завтра вернётся, да ещё Мелена подтвердит его правоту, всё равно отношение к нему будет сложным. Могут даже дразнить и ответить будет нечем. Но, немного подумав, он решил, что хоть день у девочек играй, хоть пять дней с девочками знайся – отношение одинаковое. И неправы все мальчики, а он прав. Нечего волноваться.

Правда всегда на стороне большинства.

Вот это Тима упустил из виду. Хотя у него было верное слово Мелены. Это должно было ему помочь, если её станут слушать. Какая разница? Завтра ещё завтра. Опасаться больших неприятностей не приходится, а маленькие он переживёт.

Назавтра у Тимы была температура и он две недели не выходил из дома. Мама держалась за голову и с ужасом думала, что будет дальше? Ведь потом мальчик пойдёт в школу. Ослабленный и болезненный. Сможет ли он учиться среди других детей, которые крепче? И в школе будут успешнее? Но выхода она не видела. Постоянно привязанная обязанностями к рабочему месту, дать больше здоровья своему ребёнку она не могла. Да ведь и лето приближалось. Если мальчика возьмут на дачу вместе с детским садом – наверное, это поспособствует его поправке? Такие мысли немного успокаивали маму.

В его группе в отсутствии Тимы среди девочек прошло тайное обсуждение отличного рисунка. Мальчикам картинку не показывали, ибо такое дарование не считалось достижением у них. Вот если бы кто бросал гранату дальше всех. Или мог с места прыгнуть дальше всех в группе. Или умел кулаком пробить десять листов картона насквозь. А рисование…

Рисовать лучше всех может только выскочка. Хуже выскочки только предатель. Нам что предатель, что полицай, что фашист – одинаково. А фашистов мы били, бьём и будем бить!

И девочки решили в группе не говорить о рисунке, предупредить о возможной опасности Тиму и потихоньку сказать Светлане Михайловне. Эва ничего не могла сказать маме без совета с другими. Ведь тогда её могли счесть ябедой. Потому она предупредила других, что в тайну посвятит и свою маму. Вдруг мальчику нужны учителя или что другое? А такие вещи девочкам не под силу.

У девочек попасть в чёрные списки ещё страшнее, чем у мальчиков. Те хоть с девочками играть могли. А девочка, не принятая к девочкам, играть уже ни с кем не допускалась. Это было дно падения.

Тайные рычаги самые действенные. Это известно многим. Но мало кто сознаёт, до какой степени могущественными могут быть скрытые порядки. Именно тайна настоящая причина многому как будто явному и понятному…

Здесь я привожу уличные правила. Они не были секретом. Ими определялось поведение детей. Затем эти заветы становились основой для отношений взрослых. Детство всегда живёт в человеке. Для постороннего наблюдателя, не знакомого с этими правилами, отношения сторон и участников казались невообразимой кашей. Правила были тайной для такого постороннего. Они ещё назывались – для «войнушки».

Не жаловаться. Не реветь. Нечего было в игру заходить. Никто не звал.

Чужого не трогать. Не ты оставил – не тебе брать. Кроме трофеев – оружия и боеприпасов.

Видишь противника – жди команду старшего бить.

Свои между собой не бьются.

Кровь или шишка – виноват, кто первый начал или огорчил. Не лезь первым, а спуску не давай. Сразу прекращать стычку, если кровь. В расчёте.

Делай, как все. Все в огород – и ты в огород. Все бежать – и ты бежать. Попался – никого и ничего не знаешь.

Палками, камнями, трубами, ногами не бьют. Только руками или комьями земли.

По голове не бьют.

Лежачего не бьют. Нарочно упал – всё равно не бьют.

Двое дерутся не в «войнушку», а по-соседски. Третий не лезь. Они завтра помирятся, а ты для них будешь плохим.

С девочками не играть. Они все ненормальные. Станешь с ними играть – получишь предупреждение. После второго раза к мальчикам могут больше не взять. А девочки всё равно отвернуться потом, даже если сначала примут позабавиться – они все ненормальные.

Девочек не бьют. Они сразу ревут и жалуются. Сама лезет – можно бить в плечо. Не со всей силы! Обычно, она убегает после удара и на этом всё забыто. Но вдруг не убежит, а они все ненормальные, то больше не бить. В расчёте. Тогда нужно спокойно уйти, хоть она плачь или кричи, или дерись.

Если в правилах что—то не указано, то нужно отступить и подумать, а затем действовать по обстановке.

Играть в «войнушку» никого не звали. Сговорившиеся двое или трое начинали готовить комки земли и к ним примыкали всё новые и новые желающие. Игроков становилось больше. Они разделялись на стороны. Договаривались о границах и расходились. Сходились после вероломного нападения фашистов. Изредка игроки получали травмы. Это могли быть глубокие ссадины, сильные ушибы, а то и переломы. Последние возникали не от ударов, как можно подумать, а от неудачных прыжков с сараев и деревьев, что всегда именовалось десантированием с самолётов. Именно поэтому в игру и не звали никого. Раз сам пришёл, то сам и виноват.

Над пленными издеваться не позволялось. Но фашисты иногда всё-таки пытали пленных. Но и фашисты к пленным не прикасались. Разве вороньим пером для щекотки. А более никоим образом. Это была игрушечная война. Травмы в плену считались недопустимы. Да ведь завтра и сам можешь попасть в плен. Жестокий конвойный мог завтра стать пленным в свою очередь.

Правила соблюдались с большой строгостью и в этом был смысл. Сразу за рамки выводились девочки, как проблемный элемент. Сразу устанавливались сдержки для агрессии. Не обзываешься, не огорчаешь, за палку не хватаешься – играй в своё удовольствие. Сразу обозначалось, где твоё, а где чужое. Сразу прививался коллективизм. К правилам существовали пояснения и комментарии, настолько обширные, что к ним почти не обращались. Была, например, строгость с камнями. Запрещалось обжимать камни глиной и применять такой колобок в игре для метания. Но на практике никто и не стремился возиться с заготовками. Обычно, брали природные комья глины, уже готовые. Играли, как правило одногодки, но в крайнем случае брали в игру и мальчиков чуть старше или младше. При этом всё-таки никого не звали. Игроки заходили сами и только сами.

За советом в сложных случаях шли к знатокам, мальчикам постарше. Обычно это был просто ближайший старший мальчик. Для верности и независимости суждения можно было найти на соседней улице признанного всеми толкователя. Почему-то такие сведущие мальчики всегда жили на соседней улице. В обычное время улица воевала с другой улицей. За советом пропускали без проблем. Только на обратном пути могли дать пару тычков для острастки, что никогда не оставалось безнаказанным и возмещалось в ближайшем эпизоде уличных войн. Эти же самые мальчики, крепко враждовавшие в игре на улице, могли учиться в одном классе или ходить в одну группу детсада. И там враждебность никогда не продолжалась, а напротив, была самая лучшая дружба.

Тут же оговаривалось поведение в плену. «Ничего не знаю!» А такого не было даже в армейском уставе. Ни в одном воинском документе не найдётся указания на действия при отступлении или в плену. У взрослых считается, что на войне не существует отступления или пленения. Они равнозначны гибели. Правила улицы охватывали театр военных – пусть игрушечных – действий более глубоко и масштабно. Когда в школе доходит до изучения древней Спарты с её нравами молодых бойцов, то никакой новости для мальчиков, прошедших через улицу, в этом нет. Разница в традициях была только в том, что юным спартанцам требовалось добывать пропитание у земледельцев и не попадаться, а для Тимы и мальчиков брать чужое запрещено. Кроме огурцов, которые, как всем известно, по большей части состоят из воды, и игрушечного оружия с боеприпасами.

Тима никогда чужого не брал. В садике ему было странно вначале, что его тарелку перехватывает сосед. Поскольку воспитательница видела, но ничего не говорила и не запрещала, то и Тима воспринимал случайность равнодушно. Не любил он спорить и выяснять отношения. Остановить соседа было просто. Сев за стол, сразу возьми одну ложку пюре или гречки от второго блюда, а потом вернись к супу. Тронутое не берут. Так и такого заявления прав мальчик не делал. Ему нравилось отдавать, помогать, дарить. Это в нём было от бабушки, маминой мамы.