Текст книги "Сборник стихотворений 1838 г."
![](/books_files/covers/thumbs_240/sbornik-stihotvoreniy-1838-g-56834.jpg)
Автор книги: Владимир Бенедиктов
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)
Я не люблю тебя
Я не люблю тебя. Любить уже не может,
Кто выкупал в холодном море дум
Свой сумрачный, тяжёлый ум,
Кого везде, во всём, сомнение тревожит,
Кто в школе опыта давно уж перешёл
Сердечной музыки мучительную гамму
И в жизни злую эпиграмму
На всё прекрасное прочёл.
Пусть юноша мечтам заветным предаётся!
Я продал их, я прожил их давно;
Мой ум давно уж там смеётся,
Где сердцу плакать суждено.
Что б не сбылось с душой моею,
Какой бы ни горел огонь в моей крови,
Я не люблю тебя, я именем любви
Стремленья тайного знаменовать не смею,
Но ты мила моим очам,
Очам души моей мила, как день блаженный,
И взора твоего к божественным лучам
Прикован взор мой упоенный.
Язык мой скован – и молчит;
Его мой скрытный жар в посредники не просит,
А сердце внятно говорит,
Чего язык не произносит.
Когда – то жизни на заре
С душой, отверстою к приятию святыни,
Я разводил свой огнь на алтаре
Минувших дней моих богини.
Тогда в мечтах заповедных
Повсюду предо мной сияла бесконечность,
И в думах девственных своих
Я сочетал любовь и вечность;
Но вскоре дал суровый рок
Мне охладительный урок:
Он мне открыл, что и любовь хранится
Не доле милого цветка,
Что вечность целая порой в неё ложится,
Но эта вечность – коротка.
Теперь, сим знаньем просвещённый,
Я верить рад, что грудь моя
Объята вспышкою мгновенной,
Последним взрывом бытия.
На хладный свой язык мне разум переводит,
Что втайне чувство создаёт;
Оно растёт, оно восходит,
А он твердит: оно пройдёт!
Но что ж? На грудь, волнуемую тщетно,
Он хочет наложить свинцовую печать:
Душе ль насильственно изгнать,
Что в душу рвётся так приветно?
Я не люблю тебя; – но как бы я желал
Всегда с тобою быть, с тобою жизнию слиться,
С тобою пить её фиал,
С тобой от мира отделиться!
И между тем как рыцарь наших дней
Лепечет с лёгкостью и резвостью воздушной
Бездушное «люблю» красавице бездушной
Как сладко было б мне, склонясь к главе твоей,
И руку сжав твою рукою воспалённой,
И взор твой обратив, отрадный, на себя,
Тебе шептать: мой друг бесценной!
Мой милый друг! я не люблю тебя!
Ватерлоо
Видали ль вы, как из валов тумана
Светило дня, восторг очей,
Встаёт над бездной океана
В кровавой ризе без лучей?
Недолго на небе хранится
Раздумья утреннего вид:
Туманы упадут, восток озолотится,
И огненный гигант высоко возлетит!
Так дивный муж судеб, недавно погружённой
Во мрак безвластия на острове немом,
Опять возник туманным божеством
Пред взорами Европы утомлённой.
Прошли те дни, как взмах его руки,
Одно движение нахмуренною бровью
Могло стянуть и разметать полки,
Измять венцы и мир забрызгать кровью,
Когда так пышно и светло
Звезда судьбы его сияла,
И слава жадно целовала
Его высокое чело.
Теперь, когда ещё не тронуло забвенье
В умах нарезанной черты,
Что и гиганту с высоты
Возможно страшное паденье, —
Теперь, тревожное сомненье
Украдкой шло по дну сердец;
Слабей блистал однажды сбитый
И свежим лавром не увитый
Из праха поднятый венец,
Которым вновь по воле рока
Был до таинственного срока
Увенчан царственный беглец.
Туман минувшего вздымался, —
И на виновника утрат
Дух недоверчивых Палат
Враждебным словом ополчался.
Но миг – и дивный сет рассёк пучину мглы:
Орлиный взор вождя сверкнул перед полками,
И взор тот поняли орлы
И бурю двинули крылами.
Светило брани вновь парит,
И мчатся вдаль громов раскаты:
Пускай витийствуют Палаты!
Их шум победа заглушит.
Пусть спорят о судьбе! Её властитель – гений;
Вковалась в мысль его она,
И эта мысль заряжена
Огнём гремучих вдохновений,
И движет массами полков.
И, опоясанная славой,
Отражена в игре кровавой
Живыми играми штыков.
Как море, армии разлиты;
Шумят шаги, звучат копыты;
Враги сошлись, – и вспыхнул бой —
Предтеча битвы роковой.
День гаснул, бой горел и длился,
И вот затих, и над землей
В багряной ризе прокатился
По небу вечер золотой.
Уже томился воин каждой
Желаньем отдыхать, а он —
Он весь горел ужасной жаждой;
Ему был чужд отрадный сон.
Как он желал по небу ночи
Провесть огонь, разлить пожар,
Обрызнуть молниями очи
И кончить верный свой удар!
Но вид героев, их усталость…
Впервые тронут и уныл,
Дотоль неведомую милость
Он в бурном сердце ощутил,
И пред толпою утомленной
Впервые просьбе умиленной
Себя позволил превозмочь,
Взглянув на ратников с любовью,
И отдал им на отдых – с кровью
Из сердца вырванную ночь
И туч пелена небосклон оковала;
Взор в небо послал он: под тяжкою мглой
Последняя в небе звезда померкала, —
То было затменье звезды роковой!
И долу бессонные очи склоняя,
С спокойствием тихим на бледном челе,
Стоял он, с улыбкою взоры вперяя
На ратников, спящих на хладной земле.
Покойтесь, он думал, молчит непогода:
Мной сладкая ночь вам, о люди дана!
Подслушала тайную думу природа
И свистнула по полю вихрем она.
Бурный ветер тучи двинул;
Зашатался ночи мрак;
Тучи лопнули, и хлынул
Ливень крупный на бивак,
И ручьи студёной влаги
На почиющих текли,
И, дрожа, сыны отваги
Поднималися с земли,
И безропотно рукою
Оттирали пот с очей,
И осматривали к бою
Грани ружей и мечей,
И в порывах нетерпенья
Ждали вызова к ружью,
Чтоб сгореть в пылу сраженья
Грудь иззябшую свою.
Чуть день встрепенулся – герои стояли,
И пламя струилось по светлым очам,
И воздух весёлые клики взрывали,
И сам, сто победный, летел по строям.
Но взор к востоку: там денница
Горит не пышно, не светло;
Не всходит солнце Аустерлица
Над грозным полем Ватерло!
Чу! это вызвано ударом;
Взыграл неотвратимый бой;
Ряды осыпаны пальбой
Окрестность вспыхнула пожаром;
И он, державный исполин,
Уже блеснул победными лучами;
Он массы войск с дымящихся вершин
Окидывал орлиными очами,
И грозно в даль направленный им взор,
Казалося, могуществом волшебным;
Усиливал полков его напор
И гибель силам нес враждебным;
И между тем, как вновь, в боренье огневом
Махало счастие сомнительным венком
И на державного бросало взгляд разлуки,
Он на груди своей крестом
Укладывая царственные руки,
Еще взирал доверчиво кругом
На мощные ряды оград самодержавья —
На старых воинов, готовых под конец
Из самых челюстей бесславья
Исхитить, спасть его венец.
Бой длится; утрата наводит утрату;
Смятение рыщет в усталых рядах;
Багровое солнце склонилось к закату
И тонет в вечерних густых облаках.
Грозно глас вождя разлился,
Очи вспыхнули его,
И, как лес, зашевелился
Сонм отважных вкруг него;
И за ним как за судьбою,
Жаром гибельным полна
Быстро двинулася к бою
Страшной гвардии стена;
То сверкнет, то в дыме тонет…
Тяжкий гул идет вдали;
От пальбы дрожит и стонет,
Ходит морем грудь земли.
Сердце радостно взыграло:
Этот гул… друзья, вперед!
Это маршал запоздалой
Силы свежие ведет!
Рать – туда живым каскадом,
Но шатнулася она,
Крупным встреченная градом
И свинца и чугуна,
И последний строй героев,
Помня славу прошлых лет,
Лег на славу прежних боев,
На трофеях ста побед.
Где ж он, виновник губительной брани?
Чрез труппы убитых, сквозь вопли и стон,
Сквозь сумрак, сквозь ядра и гром восклицаний
На бодром коне выбивался он.
С позорища рока безмолвный, угрюмый,
Он ехал закрывшись в полночную мглу.
Судьба изменила: одни только думы
Державному верны челу.
И вот, утомленный, пред скипетром ночи
Поник он, как данник, на ложе челом,
И сном небывалым задернулись очи,
Глубоким, железным, спасительным сном.
Душа его долго со снами боролась,
И он отражал их, как волны утес;
Теперь покорился: неведомый голос
Святое «свершилось» над ним произнес.
Огнями небо разрывая,
Летела туча громовая;
Умолкла… Ветер не несет —
И тихо в бездну океана
Печальной глыбою тумана
Огнегремучая падет.
Губящ, блистателен, огромен,
Прошел дозволенный ей пир,
И в миг паденья грозно – темен
Прощальный взгляд его на мир.
Еще она не догремела,
Еще палящих сил зерно
В ее клубах заключено;
Но сила тщетная замлела,
И молний замкнутый колчан
Без грому спущен в океан.
Он пал, помазанник судьбины!
Там, между скал, в немой дали,
гас во мраке, средь пучины,
На скудном лоскуте земли.
Не мог, неволею томимый,
Унять он бурных дум своих:
Не убаюкивали их
Ни ночи мир не нарушимый,
Ни томный шум волны, дробимой
О край утесов вековых;
Не мог смирить державной страсти
Он искусительных тревог,
На дребезгах разбитой власти
Он успокоиться не мог; —
И в миг, когда в могильной грани
Жизнь исполина перешла,
В последний миг земных страданий
Его душа с мечтой о брани
В обитель мира потекла.
Величья дольнего граница —
Над прахом гения воздвигнулась гробница,
И те пустынные места осенены
Наитием священной тишины,
И, кажется, ровней там ветер дышит,
И осторожней гнет покорную лозу,
И трепетным листком таинственней колышет,
Бояся пробудить почившую грозу;
И, кажется, кругом на царственном просторе
Самодоввольней плещет море,
Как бы гордясь, что удержать могло
Гиганта-пленника своим кристаллом синим
И грозного земным твердыням
В оковах влаги сберегло;
И облекает мрак угрюмый
Гробницу острова; лукаво шепчет лес,
И облака стекаются, как думы,
На сумрачном челе небес.
Бивак
Темно. Ни звездочки на черном неба своде.
Под проливным дождем на длинном переходе
Промокнув до костей, л сердца, до души,
Пришли на место мы – и мигом шалаши
Восстали, выросли. Ну слава богу: дома
И – роскошь! – вносится в отрадный мой шалаш
Сухая, свежая, упругая солома.
«А чайник что?» – Кипит. – О чай – спаситель наш!
Он тут. Идет денщик – служитель ратных станов,
И, слаще музыки, приветный звон стаканов
Вдали уж слышится; и чайная струя
Спешит стаканов ряд наполнить до края.
Садишься и берешь – и с сладостной дрожью
Пьешь нектар, радость пьешь, глотаешь милость божью.
Нет, житель городской: как хочешь, величай
Напиток жалкий свой, а только он не чай!
Нет, люди мирные, когда вы не живали
Бивачной жизнию, вы чаю не пивали.
Глядишь: все движится, волнуется, кишит;
Огни разведены – и что за чудный вид!
Такого и во сне вы, верно, не видали:
На грунте сумрачном необразимой дали
Фигуры воинов, как тени, то черны,
То алым пламенем красно освещены,
Картинно видятся в различных положениях,
Кругами, группами, в раскидистых движеньях,
Облиты заревом, под искрами огней,
Со всею прелестью голов их поседелых,
Мохнатых их усов, нависших их бровей
И глаз сверкающих и лиц перегорелых.
Забавник – шут острит, и красное словцо
И добрый, звонкий смех готовы налицо.
Кругом и крик, и шум, и общий слитный говор.
Пред нами вновь денщик: теперь уж, он как повар,
Явился; ужин наш готов уже совсем.
Спасибо, мой Ватель! Спасибо, мой Карем!
Прекрасно! – И, делим живой артелью братской,
Как вкусен без приправ простой кусок солдатской!
Поели – на лоб крест – и на солому бух!
И ж герой храпит во весь геройский дух.
О богатырский сон! – Едва ль он перервется,
Хоть гром из тучи грянь, обрушься неба твердь,
Великий сон! – Он, глубже мне сдается,
Чем тот, которому дано названье: смерть.
Там спишь, а душу все подталкивает совесть
И над ухом ее нашептывает повесть
Минувших дней твоих; – а тут… но барабан
Вдруг грянул – и восстал, воспрянул ратный стан.
Улетевшим мечтам
Нервы жизни – где вы? где вы?
Где ваш светлый, легкий рой?
Обольстительницы девы,
Обожаемые мной?
Что за ветер вас развеял?
Как я нежил вас в тиши,
Как, прияв в чертог души,
Целомудренно лелеял!
Где ж вы, райские цветы,
Неба утреннего звезды,
Пташки сердца – мечты!
Где ж теперь вы свили гнезды?
Полетел бы я вам вслед,
Но – напрасные усилья!
Оковал желаний крылья
Строгий опыт тяжких бед.
В хладном сердце – лед и вьюга;
Вы же, – в теплые края
Унеслись на лоно юга,
Перелетные друзья!..
Евгении Петровне Майковой
Когда из школы испытаний
Печальный вынесен урок,
И цвет пленительных мечтаний
В груди остынувшей поблек,
Тогда с надеждою тревожной
Проститься разум нам велит,
И от обманов жизни ложной
Нас недоверчивость хранит.
Она добыта в битве чудной
С мятежным полчищем страстей;
Она залог победы трудной,
Страданьем купленный трофей.
Мы дышим воздухом сомненья;
Мы поклялись души движенья
Очам людей не открывать;
Чтоб черной бездны вновь не мерить,
Не все друзьям передавать,
Себе не твердо доверять,
И твердо – женщинам не верить.
Что ж? – Непонятные, оне
Сперва в нас веру усыпляют,
Потом ее же в глубине
Души холодной возбуждают.
Своим достоинством опять
Они колеблют наши мненья,
Где роз не нужно им срывать,
Срывают лавры уваженья;
И снова им дано смутить
В нас крепкий сон души и сердца,
И закоснелого безверца
В его безверьи пристыдить.
Две прелестницы
Взгляните. Как вьется, резва и пышна,
Прелестница шумного света.
Как носится пламенным вихрем она
По бальным раскатам паркета.
Владычицу мира и мира кумир —
Опасной кокеткой зовет ее мир.
В ней слито блистанье нескромного дня
С заманчивой негою ночи;
Для жадных очей не жалеют огня
Ее огнестрельные очи;
Речь, полная воли, алмазный наряд,
Открытые перси, с кудрей аромат.
«Кокетка! кокетка!» – И юноша прочь
Летит, поражен метеором;
Не в силах он взора ее превозмочь
Своим полудевственным взором.
Мной, други, пучины огня пройдены:
Я прочь не бегу от блестящей жены.
А вот – дева неги: на яхонт очей
Опущены томно ресницы,
Речь льется молитвой, и голос нежней
Пленительных стонов цевницы.
В ней все умиленье, мечта, тишина;
Туманна, эфирна, небесна она.
Толпою, толпою мечтателей к ней, —
К задумчивой, бледной, прелестной;
Но я отойду от лазурных очей,
Отпряну от девы небесной.
Однажды мне дан был полезный урок;
Мне в душу залег он, тяжел и глубок.
Я знаю обманчив божественный вид;
Страшитесь подлунной богини.
Лик святостью дышит, а демон укрыт
Под легким покровом святыни,
И блещет улыбка на хитрых устах,
Как надпись блаженства на адских дверях.
Обновление
Растворяйся, рай мечтаний!
из – за темных грусти туч
Вновь пробился яркий луч
Золотых очарований.
Муза, дай мне поцелуй!
Грудь разнежь и разволнуйся!
И из крыльев Купидона
Подари певцу перо,
Да огнем Анакреона
Блещет рифм моим сребро!
Да сверкнут в моем напеве
Блестки пламенной души!
Да спою в моей тиши
Песню сердца милой деве!
Да поймаю в море хвал
Чистый жемчуг и коралл
И создам венец чудесной,
И да будет им светло
Лучшей девой поднебесной
Херувимское чело!
Миновался мрак разлуки;
Налетают те же дни,
В сердце те же вновь огни,
Та же сила, те же звуки,
Та же дева предо мной
С той же райской красотой,
И с таинственной лаской,
С электричеством очей,
С восхитительной краской,
С чистым золотом речей!
Я затеплил вновь лампаду
Пред святынею любви
И молюсь, – мольбы мои
Льют мне на сердце прохладу,
Будто горный серафим
Машет крылышком над ним…
Рою бездну выражений;
Для любви она пуста, —
И молчанья гордый гений
Замыкает мне уста.
Повергаюсь онемелой
Пред богинею стихов;
Да пошлет мне силу слов
На возвышенное дело!
Да промчится мой напев
И прославит деву дев!
Да о ней благовествую,
Возгремлю и воспою,
И главу ее святую
Морем звуков оболью!
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.