Текст книги "Фаина Раневская. Великая и непредсказуемая"
![](/books_files/covers/thumbs_240/faina-ranevskaya-velikaya-i-nepredskazuemaya-115337.jpg)
Автор книги: Владимир Гуга
Жанр: Кинематограф и театр, Искусство
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Владимир Гуга
Фаина Раневская. Великая и непредсказуемая
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016
* * *
Родителям, подарившим мне любовь к искусству
Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют соловьи…
Ф. Р.
Предисловие
Жизнь Фаины Раневской напоминает знаменитую сказку «Гадкий утенок». Только в отличие от умилительного персонажа истории, придуманной датским писателем, Раневская так и не взмыла белоснежным лебедем над глупым курятником. Из гадкого утенка она превратилась не в красавицу-птицу, а в большое, неуклюжее Чудо-в-перьях, которое, по идее, не должно летать, но вопреки всем законам аэродинамики устремилось вверх… Причем это неказистое чудо взлетело гораздо выше той планки, которой достигают самые грациозные представители крылатой фауны. Объяснить эту метаморфозу непросто. Возможно, многое стало бы ясно, имей поклонники Фаины Георгиевны под рукой ее воспоминания, но…
На закате своих дней Раневская совершила странный, вызывающий, если не сказать экстремальный, поступок. Чтобы понять масштаб катастрофы, случившейся по воле Фаины Георгиевны, необходимо хотя бы приблизительно представить себе продолжительность и насыщенность жизни нашей героини. Детство Фаины Раневской прошло на фоне правления последнего российского императора Николая II, юность и молодость совпали с отрочеством нового государства, зрелость и творческое становление пришлись на сталинскую эпоху, то есть на время расцвета советской империи, пожилой возраст совпал с «оттепелью», а глубокая старость – с параличом и маразмом коммунистической власти в России. Она жила при царе и семи руководителях Страны Советов. В число актеров, волею судеб побивших рекорд Фаины Георгиевны Раневской, пожалуй, входят лишь Владимир Михайлович Зельдин и Александра Александровна Яблочкина…
«…Весна в апреле. На днях выпал снег, потом вылезло солнце, потом спряталось, и было чувство, что у весны тяжелые роды. Книжку писала три раза, прочитав, рвала»
Фаина Георгиевна Раневская была лично знакома с Максимилианом Волошиным, Анной Ахматовой, Мариной Цветаевой, Константином Станиславским, Соломоном Михоэлсом, Сергеем Эйзенштейном, Василием Качаловым, Ольгой Книппер-Чеховой, Всеволодом Абдуловым, Михаилом Роммом, Эрастом Гариным, Борисом Ефимовым, Еленой Камбуровой, Алексеем Толстым, Борисом Пастернаком, Еленой Булгаковой, Святославом Рихтером, Александром Твардовским, Владимиром Высоцким, Аркадием Райкиным, Мариной Нееловой и многими, многими другими известнейшими людьми, перечисление которых может занять несколько страниц. С некоторыми из них, несмотря на свой, мягко говоря, очень жесткий характер, Фаина Георгиевна искренне и преданно дружила.
Ее искусством восторгались первые лица государства, включая Иосифа Сталина и Леонида Брежнева. Причем последний даже принял и простил публичную дерзость Раневской, направленную в его адрес. Да, Фаину Раневскую нельзя не любить, хотя она и была персоной чрезвычайно хлесткой в общении с людьми. И ее строптивый нрав имеет причины.
«Если бы я, уступая просьбам, стала писать о себе, это была бы жалобная книга»
Во времена братоубийственной бойни, названной впоследствии Гражданской войной, Раневская оказалась в котле наиболее кровопролитных событий того жуткого времени – в Крыму. Ужасы, которые там творились, позже будут описаны в некоторых классических литературных произведениях и запечатлены в ряде знаменитых кинофильмов. А она видела этот ад собственными глазами. Когда все это начиналось, Раневская не разместилась вместе с семьей в каюте уплывающего за границу парохода, а осталась в России одна… Осталась в потерявшей всякую политическую и экономическую устойчивость стране без родителей, родных, покровителей, без специального образования. Не обладая навыками выживания, эта угловатая, высокая, с крупными характерно еврейскими чертами лица, сильно заикающаяся девушка не убежала из рассыпающейся России потому, что… стремилась стать русской актрисой! Ну чем не грустный еврейский анекдот? Но она добилась своей цели.
* * *
Фаина Георгиевна была человеком непростым, трудно укладывающимся в принятые нормы человеческого существования. Очень многие свидетельства и высказывания Фаины Раневской противоречат устоявшимся в общественном сознании заблуждениям и мифам. Известно, что она никогда не состояла в коммунистической партии и с большим скепсисом относилась к особенностям социалистического государства. Но при этом Раневская не питала никаких иллюзий относительно «забугорной жизни». Несколько поколений советских интеллигентов млели при упоминании Европы и Америки. А взгляды Раневской на Запад оставались такими же прямолинейными и неудобными для окружающих, как и на СССР.
Вспоминая о приезде Соломона Михоэлса из США, Фаина Георгиевна пишет: «Он был озабочен и печален. Я спросила о Чаплине. „Чаплина в Америке затравили“, – сказал Соломон Михайлович. В одном из баров ему, Соломону Михайловичу, предложили выпить коктейль под названием „Чаплин“. Коктейль оказался пеной. Даже так мстили Чаплину за его антифашистские выступления».
В Америке – фашизм? Конечно, Фаина Георгиевна использовала этот термин не по назначению. Но она, пожалуй, имела право назвать фашизмом откровенное, циничное зло, которое отравляло жизнь ее гениальному коллеге на другом полушарии планеты. Иного слова-то и не подберешь: фашизм, да и только. Несомненно, Фаина Раневская искренне сочувствовала Чарльзу Чаплину, подвергавшемуся яростной дискриминации на своей второй родине. Она была человеком донкихотского склада, умеющим впитывать чужую боль всем своим естеством. А Дон Кихоту были совершенно безразличны политические и идеологические установки.
«Когда я начинаю писать мемуары, дальше фразы: „Я родилась в семье бедного нефтепромышленника…“, – у меня ничего не получается»
Как и Дон Кихот, она обладала взрывным характером. А если называть вещи своими именами, следует признать, что Фаина Георгиевна была крайне тяжелым человеком. Но ведь частенько именно люди с острым языком и боксерской реакцией на несправедливость и хамство хранят в себе отзывчивость и готовность к состраданию. При этом дипломатичные, корректные и вежливые «няшки», как правило, ничем, кроме умения идти по головам (а то и по трупам), похвастаться не могут. Появись Раневская сегодня, ее снабдили бы ярлыком «неадекват». Именно из-за «неадекватного» характера она меняла театры как перчатки, ругалась с режиссерами и очень, очень, очень сильно страдала из-за своей невостребованности. Зато только Фаина Георгиевна на бестактное и довольно пошлое замечание кого-то из постановочной группы: «Фаина Георгиевна, говорите четче, у вас как будто что-то во рту», могла, не задумываясь, ответить: «А вы разве не знаете, что у меня полон рот говна?!»
Она была человеком, неоднократно начинавшим свою карьеру с чистого листа. Ведь что такое поменять театр? Это означает прийти новенькой в устоявшийся творческий коллектив, представляющий собой хитросплетение дрязг, интриг, невыполненных обещаний, гнусностей. Все знаменитые площадки, на которых работала Раневская, одинаковы в своем величии и в низости внутренней борьбы за место на сцене. Если кто-то в этом сомневается, пусть прочитает мемуары известных актеров, например остатки воспоминаний той же Фаины Георгиевны. Страшно уходить из одного театра, в котором вроде бы знаешь все острые углы и подводные камни, в другой, представляющий ежа в мешке. А Раневская находила в себе смелость менять театры, продолжая при этом оставаться Раневской.
* * *
Так зачем же Фаина Георгиевна, человек, отличающийся острейшей, пристальной наблюдательностью, не упускающий из поля зрения ни одной характерной детали окружающего мира, уничтожила свои воспоминания?
Возможно, актриса похоронила нерожденную книгу, решив, что писать о «себе любимой» – занятие вызывающе нескромное. И эту версию подтверждает один из чудом сохранившихся клочков ее воспоминаний:
«Все бранят меня за то, что я порвала книгу воспоминаний. Почему я так поступила? Кто-то сказал, кажется Стендаль: „Если у человека есть сердце, он не хочет, чтобы его жизнь бросалась в глаза “. И это решило судьбу книги. Когда она усыпала пол моей комнаты, – листья бумаги валялись обратной стороной, то есть белым, и было похоже, что это мертвые птицы. „Воспоминания“ – невольная сплетня. „Воспоминания“ – это от чего? У меня от одиночества смертного. Писать должны писатели, а актерам положено играть…».
Вполне вероятно, что Фаина Раневская действительно раздумала описывать события давно минувших дней, не желая выглядеть сплетницей. Не исключено, что она не хотела теребить незаживающие душевные и сердечные раны. Может быть, ее не устраивал уровень собственного литературного мастерства (Раневская всегда страстно стремилась к совершенству в любом деле). Но она обладала отменным писательским дарованием, что подтверждают те же «Послания Кафинькина» – оригинальные тексты-письма Фаины Георгиевны, адресованные ее близким. Раневская действительно серьезно работала над книгой воспоминаний, за которую ей был выплачен аванс. Но в результате текст был разорван в клочья, а аванс возвращен.
Что же на самом деле заставило ее уничтожить свои недописанные мемуары? Почему она не позволила нам, поклонникам ее творчества, ознакомиться с ее подробным рассказом о собственной жизни и встречах с великими друзьями?
«Меня спрашивают, почему я не пишу об Ахматовой, ведь мы дружили… Отвечаю: не пишу, потому что очень люблю ее»
Версий много. И все они вполне убедительны. А эта книга представляет собой попытку еще одного, вполне вероятного объяснения печально известного поступка Фаины Раневской, очевидного и еще раз подтверждающего масштаб личности героини. Также книга является своеобразной данью памяти поколения, заставшего последние годы жизни и творчества Великой Актрисы. Как это ни странно, мы, родившиеся в последние десятилетия прошлого века, отлично помним и искренне любим Фаину Георгиевну, хотя и годимся ей во внуки, а то и в правнуки. Впрочем, что же тут странного? Ведь шедевры, созданные Раневской на сцене и на киноэкране, не имеют срока давности. Равнодушие к культуре и отсутствие вкуса у последующих поколений – вот единственное, что угрожает им. Но пока среди нас остаются люди, не отличающиеся этими «славными» качествами, не иссякнет интерес к жизни и творчеству Фаины Георгиевны Раневской, восхищение ее острым глазом и острым словом, ее независимостью и смелостью в суждениях.
О Раневской написано немало. Книги и статьи прошлых лет содержат более компетентные сведения, чем современные. Большинство же новых работ о великой актрисе относятся к категории псевдодокументального бульварного чтива. Авторы многих сочинений о Раневской и о других масштабных личностях уже не демонстрируют грязное белье своих героев, как это принято у журналистов «желтой» масти. Они заходят дальше. Теперь у публицистов-биографов, ориентирующихся на сенсации, принято не выискивать в биографии популярных артистов жареные факты, а «пачкать белье» своими собственными пошлыми фантазиями. К сожалению, образ Фаины Раневской, непримиримого врага мещанства, в какой-то момент сам превратился в фетиш мещанства, в Мулю-не-нервируй-меня. А она была гораздо, гораздо больше той упаковки, в которую ее запихнуло коллективное бессознательное информационного общества.
Книга посвящена наиболее ярким моментам жизни и творческого пути Фаины Раневской. Автор опирается на авторитетные источники и предлагает свое видение судьбы великой актрисы, того вклада, который она внесла в мировое художественное наследие. Книга написана с уважением, восхищением и искренним удивлением.
Глава I
Почти сто лет одиночества, или Фуфа, которая гуляла сама по себе
Неприкаянность – ближайший родственник Фаины Георгиевны Раневской. Несмотря на то что большую часть жизни она находилась в кругу близких людей, актриса не являлась их кровной родственницей. Впрочем, Фаине Раневской это не мешало называть свою ближайшую подругу и учителя – актрису Павлу Леонтьевну Вульф – мамочкой и мамулей, а ее внука Алексея Щеглова – эрзац-внуком: для Фаины Раневской эти люди стали самыми близкими.
Корреспондент: – Кем была ваша мать до замужества?
Фаина Раневская: – У меня не было матери до ее замужества.
Со своей ближайшей родней Фанни Фельдман, будущая Фаина Раневская, рассталась в 1915 году. На заре своей юности она покинула родной Таганрог, твердо решив стать актрисой. И пока она добивалась признания в столице и в провинции, мать, отец и старший брат покинули Россию на борту собственного парохода «Святой Николай», держащего курс в заморские края. К слову сказать, с палубы этого судна любовался в 1902 году черноморскими красотами сам Лев Николаевич Толстой.
«В пять лет была тщеславна, мечтала получить медаль за спасение утопающих»
Семья Фельдманов покинула Россию вовремя. Вряд ли бы фамилию предпринимателя, то есть «узурпатора и мироеда», в новой России ждало светлое будущее, предрекаемое большевиками. Отец Фаины Георгиевны – купец второй гильдии, успешный нефтепромышленник, а также почетный член ведомства учреждений Императрицы Марии, староста Таганрогской хоральной синагоги, основатель приюта для престарелых евреев, очень уважаемый в Таганроге гражданин Гирш Хаимович Фельдман и его почтенная жена Милка Рафаиловна решили эмигрировать, после того как представители новой революционной власти, а может быть, обычные рэкетиры, прикидывающиеся большевиками, или рэкетиры и большевики одновременно – одно другому не мешало, – взяли нефтепромышленника в заложники, требуя за него баснословный выкуп. Родственникам удалось собрать лишь половину требуемой суммы, но экспроприаторы сжалились и милостиво освободили нефтепромышленника. Эта страшная история заставила Гирша Хаимовича принять окончательное и бесповоротное решение о переезде в другую страну.
Быстро собрав оставшееся добро, семья Фельдманов, отправилась в Европу на собственном пароходе.
«Бедный папа, он до утра просиживал в кабинете, прикидывая, куда лучше вложить, чтобы больше получить. Советская власть избавила нас от этой головной боли. Спасибо ей за это»
И Фаина осталась. Одна. В двадцать с небольшим лет. Так, в самом начале жизни великая актриса пережила психологическую драму, вероятно, сильно повлиявшую на ее характер и мировоззрение, – не успев остепениться и обрести более-менее жизненную устойчивость, она стала сиротой при живых родителях. Впрочем, так ли уж сильно травмировало ее расставание с близкими?
«Родители для сестры, – отметила в своем дневнике Изабелла Фельдман, старшая сестра Фаины Георгиевны, – были худшим злом, нежели революция. Она настолько ценила свободу, возможность всегда поступать по своему усмотрению, что предпочла этой свободе все – дом, благополучие, спокойную жизнь. Увы, от состояния отца остались жалкие крохи, но эти крохи позволяли жить, а не нищенствовать. Сестра сама оборвала нити, связующие ее со всеми нами»[1]1
Фельдман-Аллен И. Моя сестра Фаина Раневская. Жизнь, рассказанная ею самой. М.: Яуза-Пресс, 2014.
[Закрыть].
После революции Фаина Раневская утратила не только семью, но и малую родину. В городе, где она появилась на свет и провела детство, актриса уже не могла жить – негде, да и не с кем. А между тем Таганрог связывал ее с величайшим земляком, невольно подарившим Фанни Фельдман ее будущий фирменный псевдоним – Раневская. Более того, спустя годы актриса будет с гордостью вспоминать, как ей посчастливилось лечить зубы у самого племянника Антона Павловича Чехова.
Анекдот от Раневской:
– Вы не еврей?
– Нет, что вы! У меня просто интеллигентное лицо!
Никакой бравурный патриотизм или идеологическая убежденность, конечно, не объясняют сверхрискованное решение Фаины Раневской оторваться от семьи. Много лет спустя, беседуя с Елизаветой Моисеевной Метельской[2]2
Елизавета Моисеевна Абдулова-Метельская (1908–1991) – актриса, жена актера Осипа Наумовича Абдулова.
[Закрыть], актриса прокомментировала свою позицию: «Лизочка, не думай, что я, как моя тезка Фанни Каплан, хотела участвовать в революции. Февральской или Октябрьской. Но зато я точно знала, что не могу без России, без русского театра. Эти слова могу повторить вслух, даже на съезде коммунистов, только в партию их никогда не вступлю»[3]3
Гейзер М. Фаина Раневская. М.: Молодая гвардия, 2012.
[Закрыть].
В те годы бегство еврейской молодежи из состоятельных семей в большое революционное путешествие, нередко заканчивающееся царской виселицей, белогвардейской шашкой или пулей в чекистских застенках, было явлением распространенным. Но Фаина Раневская бежала из семьи не в революцию, а в театр. Причем не в революционно-экспериментальный театр, вождем которого был Всеволод Эмильевич Мейерхольд, а в новый художественно-академический, основанный Константином Сергеевичем Станиславским. Выгодными внешними данными Фанни Фельдман не обладала. А если говорить начистоту, ее данные были не просто невыгодными, а катастрофическими: некрасивая, нескладно-высокая, заикающаяся и к тому же болезненно стеснительная. С таким арсеналом Фаина Фельдман решила начать служение Мельпомене.
Отец, узнав о затее Фаины, призвал ее посмотреться в зеркало и оставить дурацкие мечтания. Могло ли такое унижение пройти даром? Вряд ли. Разлука с родной семьей в итоге продолжалась сорок лет. Лишь в 1957 году Раневская решилась, а точнее нашла силы и возможность проведать свою мать, брата и племянника, живших в Румынии. И встреча состоялась. Раневской, на тот момент народной артистке РСФСР, лауреату нескольких высших советских премий, было шестьдесят с лишним лет. Она не видела родную семью более четырех десятилетий. Способно ли человеческое сердце выдержать такую встречу? Сердце Раневской оказалось способно.
«Я как старая пальма на вокзале – никому не нужна, а выбросить жалко»
В свете политической обстановки в России первой половины XX века неприкосновенность Раневской, советского человека, имеющего ближайших родственников за границей, удивляет. Но ее, к счастью, не только не тронули, но еще и сделали театральным орденоносцем. С чем это связано? Напрашиваются сами собой три объяснения. Во-первых, Фаина Георгиевна всю жизнь прожила классической бессребреницей – в случае ареста забирать нечего; во-вторых, она никогда не изменяла своей манере говорить людям прямо, открыто и очень жестко (а порой и жестоко) то, что она о них думает, а такая последовательная бескомпромиссность может заставить дрогнуть руку даже опытного палача; в-третьих, Раневская никогда не участвовала в партийных и светских играх, не елозила по ковру, устилающему карьерную лестницу, оставалась в стороне от любой политической деятельности, пускай даже отражающей «единственно верную генеральную линию». Кроме того, к счастью, она не связывала себя узами любви или дружбы с представителями власти и партии (как правило, высокопоставленное лицо совмещало обе эти ипостаси). А между тем в 1920-е годы за Фаиной Фельдман ухаживал не кто иной, как сам «хозяин Крыма» товарищ Бела Кун. Этого большевистского палача в свой черед расстреляли в 1938 году. Вместе с ним расстреляли бы и Фанни Фельдман, согласись та стать его подругой или женой. Впрочем, как говорится, история не знает сослагательного наклонения и все эти «бы» сейчас уже не имеют никакого значения. А значение имеет удивительный культурный феномен XX века, называемый «Фаина Раневская».
«Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной…»
Но вернемся не к кровной, а к фактической семье Фаины Георгиевны. После ряда неудачных попыток поступления в московские театральные школы Раневская оказалась в патовой ситуации: ни денег, ни родственников, ни покровителей, ни крыши над головой. О возвращении в отчий дом не было и речи (шел 1915 год, семья Фельдманов находилась еще в России). Поддержку начинающей актрисе из провинции в незнакомой и равнодушной Москве, которая, как известно, слезам не верит, оказала знаменитая в те годы балерина Екатерина Васильевна Гельцер. «Фанни, – заявила ей актриса в порыве откровенности, – вы меня психологически интересуете»[4]4
Щеглов А. Раневская. Фрагменты жизни. М.: Захаров, 1998.
[Закрыть]. И эта фраза дает возможность представить образ Екатерины Гельцер лучше любого портрета. В лице Гельцер у Фаины появился первый настоящий друг, который не только ввел ее в театральный круг Москвы, но и, похоже, заразил «бытовым артистизмом», выражавшимся, среди прочего, в склонности к искрометным фразам и афоризмам.
Екатерина Гельцер помогла устроиться Фаине Раневской на выходные роли в летний (дачный) театр в подмосковной Малаховке, представив ее творческому коллективу следующим образом: «Знакомьтесь, это моя закадычная подруга Фанни из перефелии»[5]5
Там же.
[Закрыть]. После беззаботного сезона в театре подмосковной Малаховки начались месяцы совершенно безнадежных скитаний Фанни по провинциальным сценам. Ничего хорошего ближайшее и далекое будущее молодой необразованной актрисе из Таганрога не предвещало. Но судьба свела ее с человеком, одновременно подарившим ей и семью, и образование.
«Лесбиянство, гомосексуализм, садизм, мазохизм – это не извращения. Извращений, собственно, только два: хоккей на траве и балет на льду»
В начале века Павла Леонтьевна Вульф (1878–1961), подобно многим артистам того времени, вела передвижной образ жизни. Ее называли «провинциальная Комиссаржевская». Одинокая дама с дочерью странствовали по театрам необъятной России, находящимся и в средней полосе, и в Причерноморских городках, и в далекой Сибири. В 1917 году она приехала в Ростов-на-Дону для работы по очередному контракту. В этом городе и состоялась ее историческая встреча с Фаиной Фельдман. Правда, будущая великая актриса познакомилась с Павлой Вульф, вернее с ее творчеством, гораздо раньше, еще в Таганроге. Познакомилась, сидя в зрительном зале местного театра. Фаина искренне преклонялась перед талантом этой «кочевой звезды» и, как только появилась такая возможность, напросилась на встречу с ней.
Разглядев талант в молодой артистке, ее пылкую целеустремленность, Павла Леонтьевна решила помочь Фаине, уступив ей собственную роль в популярной тогда пьесе «Роман» полузабытого ныне английского драматурга Эдварда Шелдона. У Фаины Раневской не было специального образования. Ее единственным и главным учителем стала Павла Леонтьевна. Решение принять начинающую актрису в свои ученицы, конечно, являлось высшей мерой человеческого расположения. Так у Фаины началась новая жизнь, появилась новая семья и некоторая почва под ногами. Через несколько лет Фаина Георгиевна признается: «Павла Леонтьевна спасла меня от улицы». Фактически родственные отношения Фаины Раневской и семьи Павлы Вульф продолжались многие десятилетия. Эти отношения представляли очень странный, но исключительный по своей прочности симбиоз. Непонятно, что в этом симбиозе главенствовало: крепкая дружба, духовное родство, сердечная любовь… А может быть, любовь плотская?
Алексей Щеглов, «эрзац-внук» и биограф Фаины Раневской, вспоминал, что актрису очень беспокоила возможность распространения лживых слухов о ее сексуальной ориентации. Она также настойчиво просила молодого человека не верить мифам о «пикантных» отношениях между ней и его бабушкой. Отлично понимая психологию человека толпы, Фаина Раневская обоснованно считала, что обывателя в первую очередь волнует не история творческих взлетов и падений артиста, а его постельная биография.
«Всю жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй»
В эпоху Серебряного века нетрадиционные отношения, связывающие людей мира искусства, не были редкостью. Много говорено и написано о любовных связях знаменитых поэтесс Марины Цветаевой и Софии Парнок, называемой русской Сафо. Фаина Раневская была хорошо знакома и с Цветаевой, и с Парнок, но это абсолютно ничего не значит. Вернее, это значит, что Фаина Георгиевна была вхожа в высший творческий свет того времени, и не более. Так же как ничего не значит факт незамужней и бездетной жизни Фаины Георгиевны и ее прекрасные добрые отношения с Екатериной Гельцер. Обсуждать, а тем более смаковать эти детали могут лишь люди, для которых Раневская представляет некий тройной штамп: Муля – афоризмы – Фрекен Бок. А на самом деле Фаина Георгиевна была не просто великой актрисой, не просто одиноким страдающим человеком, а культурным явлением, масштаб которого пока еще трудно представить.
Собственно, никакой особой роли мотивы привязанности Фаины Раневской и Павлы Леонтьевны Вульф друг к другу не играют. Какая разница, что их заставило жить столько лет вместе? Самое главное заключается в том, чем обернулся для обеих творческих женщин их союз. А обернулся он беспримерным взаимоуважением, художественным взаимообогащением и взаимопониманием.
Они вместе – Фаина Раневская, Павла Вульф, Наталья Александровна Иванова (домработница и ангел-хранитель семьи Вульф), Ирина Сергеевна Вульф и ее сын Алексей Щеглов – прожили большую жизнь, наполненную страданиями и радостями.
Если использовать несколько затертое, но не теряющее мощи выражение, можно сказать, что семья Вульф и Раневская вместе прошли огонь и воду, а отчасти и медные трубы. Их послереволюционная жизнь в Ростове и в Крыму проходила под аккомпанемент артиллерийской канонады и свист пуль. В такой «творческой обстановке» заниматься искусством могут лишь фанатики, в самом хорошем смысле этого слова. Раневская и Вульф таковыми и являлись.
«Мне непонятно всегда было: люди стыдятся бедности и не стыдятся богатства»
Отношения в новообразовавшейся семье были непростыми. В заботах, прежде всего в заботах профессиональных и творческих, Павла Леонтьевна отдавала предпочтение Раневской, а не своей родной дочери Ирине, также обладающей актерским талантом. Раневская была старше своей «соперницы» на 11 лет. В общем, возрастная разница, не принципиальная для того, чтобы не стать второй (а может быть, и первой) любимой дочерью Павлы Вульф. И это, похоже, произошло.
Не получив должной поддержки своей матери, талантливая, волевая, сильная Ирина, словно пытаясь доказать всему миру, и прежде всего родной матери, свои преимущества перед новоиспеченной «сестрой», самостоятельно отчислилась из Казанского университета, где успешно обучалась, поехала в Москву и поступила в студию при МХАТе. А Фаина Георгиевна, несмотря на всю свою безграничную любовь к школе Станиславского, во МХАТ так и не попала.
Во времена «покорения» Москвы Ирина Вульф стала объектом внимания молодого уникума Вольфа Мессинга. Чтобы приблизиться к красавице-актрисе и стать ее мужем, экстрасенс решился использовать незамысловатый шантаж: он заявил Ирине Сергеевне, что ради достижения цели готов пустить в дело свои способности, но желает, чтобы девушка отдала ему руку и сердце добровольно. Ирина испугалась, но уговорам-угрозам не поддалась. Мессинг благородно отступился. Зато через некоторое время Ирина стала женой актера и режиссера Юрия Завадского, человека, с которым Фаину Раневскую связывают очень непростые отношения, художественного руководителя, с которым она проработала не один десяток лет, называя при этом перпетуум-кобеле, вытянутым в длину лилипутом, блядью в кепочке.
«Одиночество – это когда дома есть телефон, а звонит только будильник»
Павла Леонтьевна Вульф ушла из жизни в 1961 году. Фаина Раневская пережила ее на 23 года. И все эти годы она не могла смириться со смертью своего учителя и самого близкого человека, ставшего ей и матерью, и сестрой, и другом.
Когда началась Великая Отечественная война, Раневская уехала в эвакуацию одна, а вернулась в стены своего дома на улице Герцена, ныне Большой Никитской, с Павлой Леонтьевной, домработницей Натальей Александровной (Татой) и маленьким Алешей Щегловым. Позже к ним присоединилась и его мама – Ирина Сергеевна Вульф. Многие годы они либо жили вместе, либо постоянно ходили друг к другу в гости.
«…Не сплю ночи, целые ночи напролет не сплю, – жаловалась Фаина Георгиевна в своих записках. – Тоскую смертно по Павле Леонтьевне. Если бы я писала что-то вроде воспоминаний, была бы горестная книжка. В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали и рвали на части. В жизни меня любила только П.Л. П.Л. скончалась в муках. А я все еще живу, мучаюсь, как в аду»[6]6
Щеглов Д. Фаина Раневская: «Судьба-шлюха». М.: ACT, 2015.
[Закрыть].
«Семья заменяет все. Поэтому, прежде чем ее завести, стоит подумать, что тебе важнее: все или семья?»
Через десять лет, вслед за своей мамой, из жизни уйдет Ирина Сергеевна Вульф. Финал своей жизни, несмотря на присутствие друзей, коллег, знакомых, Фаина Раневская встретит в одиночестве.
В начале 1960-х годов Раневской удалось получить от власти поистине фантастическую услугу: она добилась приглашения из Франции своей родной сестры Изабеллы Георгиевны Аллен-Фельдман и получила возможность прописать ее в своей квартире в знаменитом высотном доме на Котельнической набережной. Более того, Раневская добилась для сестры выплаты пенсии. Это случилось в первую очередь благодаря хорошим отношениям Раневской с министром культуры СССР Екатериной Фурцевой. История с возвращением сестры еще раз подчеркивает своенравность и в каком-то смысле нонконформизм Фаины Георгиевны: в те годы, когда на горизонте общественно-политической жизни стала вырисовываться третья (еврейская) волна русской эмиграции (термин выглядит парадоксально, но так оно и было), Раневская не вынашивала идею отъезда к сестре в Париж, а наоборот, устроила Изабеллу в Советском Союзе. Фаина всегда все делала не так, как принято, а так, как ей хотелось делать. Патриотизм Раневской многим покинувшим Страну Советов покажется странным и книжно-наивным, но она рассуждала иначе. Актриса не могла понять, как можно покинуть страну, являющуюся родиной целого ряда всемирно известных писателей и поэтов – Тютчева, Лермонтова, Пушкина, Чехова, Толстого, Достоевского. Жизнь вне российской культурной среды ей не представлялась вообще. Также она не могла вообразить себя живущей в природных условиях чужих стран.
«Старость – это просто свинство. Я считаю, что это невежество Бога, когда он позволяет доживать до старости»
Сестры прожили вместе, в соседних комнатах, несколько лет, но так и остались соседками – слишком разными были характеры этих двух одиноких женщин. В последние годы жизни Изабеллу Георгиевну закружил роман с ее давним поклонником Николаем Николаевичем Куракиным, импозантным мужчиной аристократических кровей, несколько десятилетий хранившим в сердце любовь к ней. Характерно, что их случайная поздняя встреча состоялась у могилы художника Саврасова на Ваганьковском кладбище. Более подходящего места для начала их романтических, но печально закончившихся отношений представить сложно. Влюбленные встречались и чудесно проводили время за стенкой комнаты Фаины Георгиевны, что утомляло актрису и заставляло ее комментировать эти встречи нелестными отзывами типа «Старый осел, совсем сошел с ума!»[7]7
Щеглов А. Раневская. Фрагменты жизни.
[Закрыть].
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?