Текст книги "Офицеры седеют рано (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/oficery-sedeyut-rano-sbornik-235408.jpg)
Автор книги: Владимир Карпов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Вечером Кандыбин умышленно заговорил с Ячменевым о Берге.
– Я сегодня подавал рапорт о предании суду Берга, но генерал меня выставил за то, что я не мог доложить ваше мнение по этому делу.
Ячменев очень хорошо знал Кандыбина, уважал его за прямоту. Были ему известны и недостатки полковника – излишняя самостоятельность, нежелание послушать других, поэтому, узнав о случившемся, Ячменев подумал: «И поделом тебе, не будешь лезть к начальству, не поговорив предварительно с замполитом». Но подумал так Ячменев без злорадства, а с легкой иронией. Ведь Кандыбин не питает к нему личной антипатии, даже наоборот – по-своему любит комиссара.
Кандыбин честный, опытный командир и коммунист, делить им нечего – интересы у них одни, ну а что касается ошибок, так они в одночасье не устраняются.
Да и к себе Ячменев был сугубо требователен. Он считал: получив большие права и поддержку партии, нужно пользоваться ими осторожно и умело. Афиноген Петрович хорошо усвоил разницу в понятиях – быть комиссаром и комиссарить. Быть комиссаром, по его убеждению, значило проводить линию партии, подчинять этой линии все, руководствоваться ею при решении вопросов боевой готовности и жизни полка. Комиссарить же – это значит проводить в жизнь любые субъективные решения, опираясь на силу, данную тебе партией, и ею, этой вот силой, делать обязательными для всех свои личные прихоти.
Не так-то просто, как это кажется на первый взгляд, быть партийным руководителем, быть совестью полка, быть эталоном чистоты и честности. Показать себя прямолинейным и несгибаемым нетрудно – эти качества можно проявить, обладая и ограниченным рассудком. Гораздо более ценными и полезными для дела Ячменев считал гибкость и дальновидность. Как строевой командир в бою для продвижения вперед применяет обходы и охваты, так и политработник должен осуществишь свою несгибаемость и неуклонное движение вперед не путем упрямых лобовых ударов, а выбирая самый верный и надежный путь к решению вопроса.
Такова была стратегическая основа, которой руководствовался Ячменев в своей работе.
Узнав подробности разговора Кандыбина с генералом, Ячменев понял – это не тот случай, когда нужно заботиться о командире, щадить его нервы, думать о его работоспособности, оберегать его уравновешенность.
В принципиальных вопросах Ячменев всегда занимал открытую, прямую, партийную позицию, не считая возможным допускать какие-то недомолвки и сглаживание углов.
Воспитание молодых офицеров вообще, а не только Берга, давно беспокоило Ячменева. Он много думал, наблюдал, анализировал, но не ставил эту проблему, как говорится, ребром только потому, что сам не приходил к каким-либо определенным выводам. В полку время от времени появлялись трудные молодые лейтенанты. Они приносили много неприятностей, отрывали время, которого и так не хватало. Ячменев часто размышлял: как могло получиться, что некоторые молодые люди не хотят служить? Он вспоминал свою молодость – с каким трепетом он и его сверстники шли в военные училища! Командир Красной армии – самый уважаемый, самый желанный человек всюду. Однако появление пусть даже одиночек, не желающих служить, не только волновало Афиногена Петровича, но и оскорбляло его. Тем более что одиночки эти не были какими-то выродками. Взять хотя бы Берга, Савицкого или Шатрова – смышленые ребята, имеют хорошее образование. Хотя они и причиняли много неприятностей, хотя и проштрафились неоднократно, Ячменев где-то в глубине души питал к ним отеческое чувство. С решением Кандыбина отдать Берга под суд Ячменев был категорически не согласен и сказал об этом прямо:
– Берг, Шатров и Савицкий неглупые ребята, их нужно сохранить для армии. Я уверен, со временем они станут хорошими командирами. Вспомните, Матвей Степанович, разве мы не допускали промахи в молодости?
– Промахи были. Но служили мы от души…
– А не думали вы над тем, почему они не хотят служить? – Ячменев не мог бы ответить на этот вопрос определенно и задал его умышленно, намереваясь послушать мнение полковника. В который уже раз он пытался найти конец в этом запутанном клубке.
– Думал, – сказал Кандыбин. – Мне кажется, это избалованные люди. Удовольствия у них на первом плане. Им не хочется, видите ли, проводить молодые годы в далеком гарнизоне. Тот же Берг. Пока отец воевал да служил в частях, мамочка нежила чадо у себя под крылышком.
– А Шатров? – спросил замполит.
– Что Шатров?
– Лейтенант Шатров рос без отца, мать – санитарка в больнице. О нем нельзя сказать, что он избалованный. Да и Савицкий тоже из семьи трудной. У Савицкого мать после гибели мужа опустилась, пила, собутыльников и ухажеров на глазах у сына чуть не ежедневно меняла. Вот и вырос он циником. Ни в чью порядочность не верит… Нет, мне кажется, одной причиной объяснить их поведение нельзя. У каждого должна быть своя.
Кандыбин ничего не отвечал.
– А не подходили вы к этой проблеме с другой стороны? – продолжал Ячменев. – Мы служили, нам все нравилось. А этим что-то не по душе. У нас были одни запросы, свой диапазон, а у этих потолок гораздо выше нашего. Может быть, им тесны наши рамки?
– Я согласился бы с вами, – задумчиво сказал полковник, – если бы большинство или лучшие молодые офицеры заговорили о необходимости изменить некоторые порядки в армии. Но Ваганов, Антадзе, Анастасьев, Зайнуллин, Дронов да и все остальные офицеры работают с удовольствием, и ничто их не стесняет. Нет, Афиноген Петрович, компания Берга – не новая поросль, это плесень.
– Не хочу вас обидеть крайностью своих суждений, – умышленно осторожно начал Ячменев, опасаясь, что полковник, задетый за живое, разозлится и прервет такой нужный и полезный разговор. – Я знаю, вы любите Зайнуллина, и я высоко ценю работоспособность капитана. Но представьте на месте Зайнуллина Берга – не такого, конечно, какой он сейчас, а Берга с зайнуллинской целеустремленностью и служебным рвением. Кто из них оказался бы лучшим и, главное, более современным командиром?
Кандыбин, не скрывая удивления, смотрел на замполита. Берг и Зайнуллин! У полковника никогда не возникало даже мысли о возможности сравнивать, а тем более ставить этого разгильдяя хотя бы на йоту выше лучшего командира роты.
– Что-то ты загибаешь, – откровенно сказал Кандыбин, а Ячменев стал пояснять:
– Капитан Зайнуллин – трудяга, это бесспорно. Но он только отличный исполнитель. А полета мысли, фантазии у него нет.
– Да, уж чего-чего, а полетов и завихрений у Берга предостаточно! – с сарказмом воскликнул Кандыбин.
– Я тоже согласен, – быстро поддакнул замполит, опять-таки опасаясь, чтобы не прервалась нащупанная, как ему показалось, очень правильная мысль. – Вся беда в том, что завихрения и вообще большой запас энергии у некоторых молодых офицеров направлен не в ту сторону! Нет у них сознательного понимания необходимости воинской службы. Крутит их, как перекати-поле по такыру. И тут, Матвей Степанович, дело упирается в нас. Мы не умеем дать нужную направленность. Их кружит, а что делаем мы? Ставим на ковер, сажаем на гауптвахту, отдаем под суд и называем это воспитанием. Не приближаем к себе, а отталкиваем… Мы и вы. Мы – начальники, вы – наказуемые. А где чувство коллектива? Уважение? Забота как о наследниках? Чему мы их научили? Чем увлекли? Попытались ли зажечь страстную убежденность в том, что надо сидеть здесь, в этих проклятых огненных песках, ради блага Родины?
– Не согласен! – строптиво заявил Кандыбин. – Меня и тебя много воспитывали? Ты часто видел командира полка, когда был лейтенантом? Много они с нами беседовали? Я, например, с командиром полка всего один раз говорил. Однажды на марше… натер ногу и отстал, пока переобувался. Подъехал ко мне на лошади командир полка и с презрением сказал: «А еще командир!» – и поехал дальше. Вот и все воспитание. Они делом занимались… А мы все говорим и говорим, а толку мало.
– Значит, нас не воспитывали? – загораясь полемическим задором, возразил Ячменев. – Значит, мы самородки? А что, если я вам скажу такое: мы уже пройденный этап! Как в свое время наши командиры – герои Гражданской войны, с их церковноприходскими школами, оказались этапом пройденным, так и мы, с нашими десятилетками и училищами, тоже ступень уходящая. Сейчас высшее образование, кругозор инженера и ученого – на первый план выходят. Мы с вами, Матвей Степанович, только педагоги. Учим новое поколение победителей. В случае войны тяжесть на их плечи ляжет, как в свое время на наши плечи свалилась. Когда командир с презрением сказал вам: «А еще командир!», может быть, большое беспокойство у него было на душе за судьбу армии, и так же, наверное, сетовал он на молодежь, как мы сейчас. А вы до Берлина дошли и переломили хребет самой сильной в мире армии. Так и наши лейтенанты – превзойдут нас! Ученики всегда должны учителей превосходить. Только опыта у них нет. Опыт у нас. И мы должны передать его им. И еще одно – самое досадное – не у всех хватает политической зоркости. В Гражданской войне людей вздымала волна свободы и жажда мировой революции. В борьбе с фашизмом – смертельная опасность, нависшая над Отечеством. А что сейчас? Враги готовятся к войне, а некоторые лейтенанты разгильдяйствуют. Так кто же в этом виноват? Опять мы с вами, Матвей Степанович! Мы, опытные, битые и – победившие! Если мы не добьемся политического горения, кто, кроме нас, это сделает? Идейная убежденность – главное.
Кандыбин молчал. Ячменев смотрел на его загорелое, обветренное лицо. В глубоких морщинках у глаз просвечивала белизна. «Щурится, когда бывает солнце, – подумал Ячменев, – поэтому и остаются белые полоски. Как бы не подумал, что я веду с ним официальный разговор и ратую за политическую линию по долгу службы».
Но Кандыбин так не думал, он сидел, тяжело опираясь руками и грудью на письменный стол, и, не меняя позы, спокойно сказал:
– В этом ты прав, Афиноген Петрович, все идет от идейной основы, корни всех поступков и дела человека в ней. Наши муки с бергами и шатровыми тоже отсюда начинаются.
Зазвонил телефон на столе Кандыбина. Полковник поднял трубку:
– Слушаю.
Кандыбин выпрямился. Сидел теперь ровно, не облокачиваясь на край стола. Ячменев сразу понял – говорит с генералом и, вспомнив, как утром здесь в кабинете отказался сесть Зайнуллин, подумал: очень похожи они друг на друга. Зайнуллин тоже вырастет в такого же опытного, твердого, знающего полковника, но этого в наше время уже мало…
– Слушаюсь, товарищ генерал. Есть… Есть, – коротко ответил Кандыбин. – Почему поздно сижу на работе? – Полковник взглянул на часы и только сейчас обнаружил: скоро двенадцать. – Засиделись вот с Афиногеном Петровичем… Есть, сейчас выезжаем.
Ячменев думал, что генерал велит идти домой, однако полковник сказал:
– К себе вызывает.
– Что-нибудь случилось?
– Не сказал. По голосу – вроде ничего не случилось. Голос веселый.
Когда Кандыбин и Ячменев выходили из штаба, им казалось, что ночь очень темная. Но мрак выглядел беспросветным только из ярко освещенного коридора. На дворе было светло, как ранним утром. Луны на небе не было, серебристый свет исходил от тысяч ярких, будто никелированных, звезд. Было душно. Духота не вязалась с ночью и холодным сиянием звезд; ночь всегда ассоциируется с прохладой, но здесь, в Каракумах, и чернота ночи была перегретая, плотная, неподвижная…
– Чего вы так поздно торчите? – улыбаясь, спросил Таиров; глаза его сузились в косые щелки. – Не даете мне возможности элемент внезапности осуществить! Или кто-нибудь подсказал, что тревога будет?
– Что вы, товарищ генерал, – возразил Ячменев, – разве мы позволим такое?
– Позволите! Позволите! Знаю вашего брата, – продолжал добродушно пошучивать комдив. – Вы хитрые, но и мы тоже хитрить умеем.
– Честное слово, товарищ генерал… – начал было Ячменев.
– Ладно, верю, – остановил его комдив и, обращаясь к начальнику штаба, высокому полковнику с бритой головой, сказал: – Иди, Захар Юрьевич, подавай сигнал, а я их здесь подержу. Посмотрим, как у них полк поднимается.
Ячменев видел: усталость мгновенно слетела с Кандыбина, морщины на его лице как-то подтянулись и стали прямые и резкие. И спина, до этого немного сутулая, выпрямилась, и глаза, секунду назад утомленные, вдруг засветились и беспокойно забегали. Да и сам Ячменев чувствовал, как тяжелая усталость, которую нес он в себе, направляясь сюда, в штаб, вдруг исчезла. Все существо его напряглось, насторожилось и было готово к действию… Готово к действию на всю ночь, на несколько суток, на неделю – если это учения; на год, два и несколько лет – если так вот неожиданно начнется война.
12Ночью Шатров и его друзья вскочили с кроватей: стекла дребезжали от частых торопливых ударов.
– Тревога! – кричал за окном солдат. – Весь полк поднимается!
Лейтенанты стали торопливо одеваться. Алексей выхватил из-под кровати чемодан, в нем полагалось иметь постоянно уложенными необходимые вещи по определенному списку. Но в холостяцкой «капелле» это правило, конечно, не соблюдалось. Шатров набросал в чемодан вещи, подвернувшиеся под руку, и выбежал вслед за Бергом и Ланевым на улицу, Савицкий продолжал возиться со своим чемоданом.
В полку все двигалось, суетилось…
Во взводе Шатров увидел, что его подчиненные спешно грузят в машины какие-то ящики. Командовал сержант Ниязбеков. Лейтенант стоял в коридоре и чувствовал себя лишним. На него натыкались солдаты. Один из них, не узнав в темноте офицера, взбудораженный тревогой, хрипло крикнул:
– Ну чего торчишь на дороге? Отслонись! – Солдат пронес на спине что-то большое, черное, похожее на сундук. Шатров разглядел рядового Колено.
«Даже этот, непрошибаемый, забегал, – поразился Алексей. – Ну что же я стою?..»
Через несколько минут рота построилась. Проверяющий, высокий худой подполковник, пошел вдоль строя. Вместе с капитаном Зайнуллиным он осматривал экипировку.
– Неплохо, – сказал подполковник, когда перед ним было выложено содержимое всех вещевых мешков. – Теперь постройте отдельно офицеров.
Капитан Зайнуллин действовал уверенно и четко. Он знал – рота его готова к любым неожиданностям и не подведет.
Проверив чемоданы всех офицеров роты, подполковник в недоумении остановился против Шатрова.
– Вы что, чемодан впопыхах перепутали?
Лейтенант стоял смущенный. В его чемодане не было того, что требуется в боевой обстановке. Наоборот, среди зеленых форменных рубашек предательски белела гражданская тенниска.
– Почему вы прибыли по тревоге неподготовленным?
Шатров молчал.
– Где ваша шинель?
– Сейчас и без шинели жара невыносимая.
– А разве известно, куда вы двинетесь по тревоге? Может быть, в эшелон – и на север. Как ваша фамилия?
Подполковник записал в блокнот; капитан Зайнуллин смотрел на Шатрова ненавидящими глазами. А проверяющий, будто нарочно, подлил масла в огонь:
– Обидно! Хорошая рота, и вдруг такой конфуз. Давно я не встречал подобной безответственности.
Марш длился всю ночь. Наутро, когда нужно было спешиваться и атаковать, Шатров чувствовал себя вялым и разбитым. Он с трудом плелся за цепью взвода и тоскливо думал: «Когда все это кончится? Кому нужна такая игра в солдатики? Что дадут эти дистанции, интервалы, углом вперед, углом назад? Атомная бомба хряпнет – и останется одна пыль от всей этой строевой науки».
В полдень Алексей вновь столкнулся с проверяющим.
– Покажите вашу карту… Почему нет последних данных? Доложите, что вам известно о противнике? Какова радиационная обстановка?
Шатров попытался пересказать то, что говорил капитан Зайнуллин, отдавая приказ. Но сознание никчемности всего происходящего настолько его размагнитило, что не хотелось даже повторять, как он считал, пустые и никому не нужные выдумки о несуществующем противнике.
– Он что у вас, больной? – спросил подполковник командира роты, готового кинуться на лейтенанта.
– Он не больной, он стиляга, – выдавил из себя капитан Зайнуллин.
– Вот оно что! Тогда понятно…
«Что ему понятно? – подумал Шатров. – Я сам ничего понять не могу, а ему уже все понятно!»
…День был еще более мучительный, чем ночь. Солнце выскочило из-за края земли сразу, горячее, обжигающее. На небе, как всегда, ни облачка. Солдаты закреплялись на захваченном рубеже. Рыли окопы, а барханы текли и заравнивали ямки после каждого взмаха лопаты. Алексея раздражала эта бесполезная, идиотская трата сил. Хотелось бросить все к черту, укрыться в тени, замереть и лежать неподвижно, пока не пройдет нестерпимая жара. А солдаты, обливаясь потом, продолжали копать. Рыл ленивый Колено и всегда ироничный и флегматичный Судаков, рыли все. Гимнастерки на них сначала чернели под мышками, потом мокрое пятно расплывалось на всю спину. Часа через два одежда высохла прямо на людях; спины покрылись солью, как инеем, и только под мышками продолжала чернеть мокрая ткань.
Под руководством Ниязбекова солдаты рубили лопатами саксаул и укрепляли осыпающиеся стены окопов. К полудню все же своего добились – песок покорился, траншеи были вырыты. И в тот момент, когда все было сделано и люди могли прилечь отдохнуть, вдруг поступила команда:
– Собрать подразделения! Выходить для посадки на машины!
Где-то что-то изменилось в обстановке, и рота, бросив траншеи, поспешила на новый рубеж.
Моторы бронетранспортеров перегревались, колеса буксовали в песке. Солдаты вылезали из кузова и катили машины руками. Раскаленная броня обжигала руки, песок убегал из-под упирающихся ног.
На такырных участках машины поднимали плотную завесу горячей пыли. Солдаты сидели в кузовах, густо засыпанные этой мельчайшей коричневой пудрой. На каждом лице оставалось лишь три влажных пятна – глаза и рот.
Шатров механически отдавал распоряжения, получая команды от Зайнуллина, а что, в сущности, происходит вокруг, какова обстановка, он не разбирался да и не стремился к этому.
На третий день учений, приблизительно в полдень, когда колонна, рыча надрывающимися моторами, продиралась через барханы, вдали вскинулся гриб условного ядерного удара. В это время бронетранспортер командира батальона обгонял роту Зайнуллина. Комбат по радио приказал роте остановиться.
Шатров видел, как майор Углов тоже остановил свою машину неподалеку и стал быстро проводить необходимые расчеты. Он, не обращаясь ни к кому, выкрикивал вопросы:
– Ветер? Расстояние? Высота?
А из бронетранспортера тут же доносились ответы тех, кому полагалось их давать:
– Ветер северо-западный, скорость пять метров в секунду!
– Дальность семь километров!
– Высота взрыва две тысячи метров!
Комбат быстро писал на планшетке и, видно, не успев дописать еще последней цифры, но в уме закончив подсчет, крикнул:
– Газы!
Радисты мгновенно натянули противогазы, забубнили глухими голосами всем подразделениям:
– Газы! Газы!
– Доложите наверх, – сказал комбат начальнику штаба и замахал фуражкой, подавая кому-то сигнал «Ко мне».
Шатров оглянулся – кому он машет? А комбат недовольным, сдавленным под противогазом голосом кричал и тыкал в сторону Шатрова фуражкой:
– Да вам, вам!
Шатров выпрыгнул из бронетранспортера и побежал по мягкому песку к комбату.
– Поставьте здесь маяка, пусть направляет всех за нами, в обход зоны с высоким уровнем радиации.
И не успел Шатров ответить «Есть!», как майор, не сомневаясь в том, что лейтенант его понял, помчался на своем бронетранспортере в голову колонны.
– Ченцов! – позвал Шатров.
Солдат быстро подбежал к нему и приложил руку к головному убору.
– Будешь стоять здесь и поворачивать всех по нашему следу, чтобы подразделения не попадали туда, где произошел взрыв. Понял?
– Так точно!
Шатров сел на свое место и двинулся дальше вместе со всей колонной.
Он прикрыл глаза, старался дышать неглубоко, чтобы пыль, окутавшая машину, не проникала в легкие. Думая опять только о своем, Алексей вскоре забыл и о ядерном взрыве и о маяке, которого поставил на повороте.
Вечером, когда на привале взвод ужинал и некому было вручить порцию хлеба, сахара и каши, лейтенант забеспокоился – где же Ченцов? Подобрал его кто-нибудь или он так и стоит там, в песках, на повороте? Помня, как Зайнуллин костерил его за то, что он подводит роту, Шатров не осмелился подойти к капитану и не доложил об оставшемся солдате.
Лейтенант поглядывал вдоль колонны – не бежит ли Ченцов к своему взводу? Может быть, его подобрала последняя машина, и теперь, воспользовавшись общей остановкой, он поспешит к своим. Но солдата не было.
Не успел Шатров решить, что же делать, как прозвучала команда «По машинам», и рота опять помчалась навстречу откуда-то выдвигавшемуся «противнику».
Только на другой день утром, когда опять остановились ненадолго, чтобы позавтракать, Шатров подошел к Зайнуллину и доложил об отсутствии солдата.
Даже под слоем пыли было видно, что капитан побледнел. Он коротко бросил:
– Идемте! – и быстро зашагал к комбату.
Доложив майору, Зайнуллин не сказал Шатрову ни слова. Он стоял рядом с лейтенантом и ждал, пока майор Углов и начальник штаба по радиостанциям запрашивали всех – нет ли у них Ченцова.
Убедившись, что солдата нигде нет, Углов доложил о случившемся начальнику штаба полка.
– Разрешите послать за ним одну машину? – спросил майор, держа перед собой микрофон. – Да. Пошлю того, кто его оставил. Он дорогу знает… Есть! – И, обращаясь к Шатрову, майор коротко приказал: – Вернитесь! Заберете солдата и прибудете вот в этот район. Дайте вашу карту. – Майор сам обвел красным кружком место, куда следовало Шатрову возвратиться: – Отправляйтесь!
Никто не ругал Шатрова. Но Шатров чувствовал – все, ненавидя его в эти минуты, сдерживаются только потому, что надо действовать очень быстро. Все знали: с пустыней шутки плохи! Только замполит, капитан Дыночкин, укоризненно сказал:
– Как же вы одного оставили? Ни на войне, ни в пустыне люди в одиночку не ходят. Неужели не знаете этого?
…Шатров долго колесил по безмолвным горячим пескам в поисках солдата. Пустыня, когда по ней шли колонны, казалась обжитой, обыкновенной местностью. Только песок мешал движению. А вот сейчас, когда вокруг не было ни души и все барханы стали одинаковыми, Шатров впервые за все время почувствовал, что находится именно в пустыне и что пустыня эта огромна, безжалостна и опасна. Ему стало страшно. А каково в этом огнедышащем песчаном море Ченцову? Бедный солдат без воды, без пищи, да еще в одиночестве может погибнуть от солнечного удара или сойти с ума от этого колоссального раскаленного безмолвия. Здесь даже с целым взводом солдат на сильной машине чувствуешь себя почти обреченным.
Шатров метался по пескам. Он гонял бронетранспортер то вправо, то влево и вскоре окончательно запутался во множестве следов, оставленных подразделениями полка, средствами усиления и тыловыми службами, которые обеспечивали учения.
Замкомвзвода Ниязбеков, а потом и все остальные солдаты пытались вместе с лейтенантом сориентироваться и разобраться, где же они находятся.
Попробовали двигаться на север к засыпанному колодцу, чтобы от него начать поиски. Однако, проехав около двадцати километров, решили остановиться.
– Может, мы удаляемся, а не приближаемся к этому колодцу? – сказал Судаков, как всегда иронически глядя на лейтенанта.
К вечеру Шатров окончательно запутался. Бензин был на исходе. Уже не о Ченцове, а обо всем подразделении думал лейтенант. Теперь, если строго двигаться на юг, и то не добраться до края пустыни, вдоль которого идет железная дорога.
Шатров решил вести машину на юг, пока хватит горючего, а дальше выбираться пешком.
…Утром взвод Шатрова нашли вертолеты.
Подняв в воздух огромную воронку песка, один из них приземлился. Песок еще не успел осесть, а из машины выпрыгнул летчик в белом полотняном шлеме. Он подбежал к Шатрову и, не здороваясь, неприветливо сказал:
– Солдата нашли и вывезли на вертолете. Вы находитесь вот здесь. – Летчик показал место на карте. – Бензин мы вам привезли. Двигайтесь строго на юг. Мы будем периодически к вам подлетать. Если собьетесь, подправим.
– Не собьемся, у меня есть компас, – сказал Шатров.
Летчик посмотрел на взводного. Алексей ожидал прочитать в его взгляде ироническое: «У тебя и раньше был компас!», но встретил в его глазах строгое, холодное презрение.
Шатрову предстояло еще вывести из пустыни взвод, поэтому летчик не сказал ему о том, в каком состоянии он подобрал в песках Ченцова. Солдат был без сознания. Может быть, он уже умер в госпитале, во двор которого, нарушая все инструкции, летчик посадил вертолет.
…Шатров со взводом медленно пробивался через пески. Приближение к железной дороге, к людям, к воде и жилью не радовало его. Он знал, там ждали его большие неприятности. Если бы не нужно было выводить взвод, он остался бы здесь, в песках, и умер в одиночестве. Кому он нужен там, на обжитой земле? Бергу, Савицкому, Ланеву? Плевать им на него. Наде? Матери? Когда они обо всем узнают, будут презирать его. Вот и выходит, что ждут Шатрова только Зайнуллин, Золотницкий и Кандыбин, ждут для того, чтобы публично наказать и объявить всем, что лейтенант Шатров не офицер, а ничтожество. Стоит ли ради этого выходить… Шатров не отрываясь с сожалением смотрел на проплывающие мимо горячие горы желтого песка. Совсем недавно он проклинал эти барханы, боялся их, старался вырваться из их жаркого безбрежия. А теперь они казались ему более добрыми, чем те люди, которые встретят его там, у края пустыни…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?