Читать книгу "Сердце под подозрением"

Так оживает заснувший комар, учуяв запах крови.

– От следственного комитета ничего не скроешь!

У Холмского в кармане завибрировал телефон, звонил водитель, поступил вызов, улица Декабристов, дом сто семнадцать, ожог кипятком. Дело срочное, медлить нельзя.

– Я же сказал, сейчас поступит вызов, и вы не сможете меня остановить.

Уходил Холмский, не прощаясь. Но вернуться не обещал. Он действительно ничем не мог помочь следствию. Да, он умел видеть то, что другие не замечали, и умел быстро соображать, но розыск преступника не по его части. Опросы свидетелей, родных и близких потерпевших, тщательное отделение плевел в поисках зерна истины – это занятие не для него. Это стихия Парфентьевой, так что счастливого ей плавания и семь футом под килем. А его призвание спасать и лечить людей. За себя и за покойную жену.

Кипятком обжегся мальчик десяти лет. Ничего страшного, ожог второй степени, покраснение кожи, волдыри, поражены все слои эпидермиса. Холмский наложил на рану стерильную повязку, прописал «Пенталгин», после чего принял решение отвезти мальчика в больницу. После того как мать, наотрез отказавшись от лекарств, всерьез и в здравом уме заявила, что все обезболивающие препараты разъедают мозг. Вот и как такой клуше доверить больного ребенка?

Ночью поступил еще один вызов от таких же странных родителей. Девочка восьми лет засунула палец в фарфоровую солонку, Холмский предложил ее разбить и едва не получил вилкой в глаз за такое кощунство. Оказывается, эта солонка являла собой редчайшую историческую ценность и передавалась из поколения в поколение. Лия в шутку предложила ампутировать палец, а отец всерьез задумался. Соглашаться не спешил, но и отказ последовал не сразу. До ампутации, конечно, дело не дошло, палец вытащили с помощью обыкновенного вазелина и божьей помощи. Но Холмский пополнил свой личный список людей со странностями. Довольно-таки большой список, в который он вполне мог включить того же Щербакова. Хмелевский всего лишь увел у него девушку, причем давно, лет двадцать назад, Щербаков и забыть об этом уже успел. А нет, увидел Хмелевского на стоянке, и старая обида ударила в голову. Ну не идиот?

И все-таки ночь прошла без происшествий. Утром Холмский сменился, съездил в магазин, вернулся домой, управился с делами. Ближе к вечеру напарился в баньке, накрыл стол и с чувством исполненного долга принял на грудь сто пятьдесят граммов. И стал тихонько засыпать под монотонное бормотание телевизора. И в ожидании, когда душа попросит последний дринк. Бессонная ночь давала о себе знать, но Холмский точно знал, что не заснет, пока не выполнит свой приятный норматив.

Из дремы его вывела внезапная мысль, будто дятел сел на голову и стукнул клювом. На память пришел кожаный с деревянными подлокотниками диванчик в кабинете Сысоева. Сейф довольно-таки простой, единственная сложность с ним в том, что его скрывала картина за рабочим креслом. Преступник не мог долго возиться с сейфом, а с подлокотника практически стерта вся пыль. Причем руками подлокотник трогали по всей длине. Как будто подлокотник от дивана отжимали. И ковер на полу сдвинут, причем давили на угол, который находился под диваном. Возможно, давил человек, стоявший перед диваном на коленях, отжимая подлокотник…

Может, и права была Парфентьева. Действительно, зачем преступнику наблюдать за дверью через камеру, если он мог просто находиться в гостиной? Сидеть на диване и наблюдать за дверью через зеркало. А преступник находился в кабинете, и на диване он там не просто сидел. Возможно, он что-то искал.

В этот момент сработал звонок в прихожей. За калиткой стояла молодая симпатичная женщина в пилотке и форменном платье. Смотрелась Парфентьева великолепно, как будто спустилась на грешную землю с обложки ведомственного журнала. Изящная кожаная папка под мышкой гармонировала с ее официальной напыщенностью. На обочине стояла бордовая «Мазда» одной примерно свежести с хозяйкой, в таком же прекрасном состоянии, но уже как минимум не юная.

Холмский открыл калитку и молча приложил руку к груди. Слов нет, но эмоции захлестывают.

– Во-первых, здравствуйте! – уколола его Парфентьева.

– У меня такое чувство, что мы сегодня виделись.

– Вчера.

– Утром я ждал вызова на допрос. Не дождался. Но такое ощущение, что весь день отвечал на ваши вопросы… Но вы, конечно же, справились без меня.

– Не совсем, – поморщилась Парфентьева.

– Преступников установили, но не задержали.

– Так и будем на пороге разговаривать?.. Могу выписать повестку… На сегодня.

Холмский провел гостью в дом.

За порядком в доме следила жена. Следила с фотографий, они здесь на каждом шагу. И со всех фотографий Рита улыбается где-то весело, где-то грустно. Это ее дом, она полная здесь хозяйка, он всего лишь поддерживает чистоту. И живет здесь, совершенно не желая ничего для себя менять.

6

В гостиной тихонько работал телевизор, на столе почти пустой графинчик. Пельмени остыли, смотрелись уже далеко не так аппетитно.

– Выпиваете? – вроде как строго и укоризненно спросила Парфентьева.

Она смотрела на фотографию Риты, стоявшую в рамке на телевизоре. Профессиональное фото, в Черногории отдыхали, берег моря, закат, Рита такая счастливая, раскрепощенная. Холмский любил эту фотографию, на этом берегу Рита его и ждет, когда-нибудь он присоединится к ней, и они снова будут вместе.

– Жена мне разрешала. Но только после смены. И не больше два по сто… Присаживайтесь!

Холмский глянул на жену, пусть не переживает, Парфентьева угрозы не представляет.

– Чай, кофе? – спросил Холмский.

К чаю он мог подать печенье, домашнее, невестка угостила. Рабочий день закончился, наверняка Парфентьева не прочь перекусить… В действительности все оказалось гораздо сложней.

– А водки не предложите?.. Граммов сто, не больше.

– Само собой!

Холмский забрал графинчик, налил в него водки из холодильника. Подал с парой свежих бутербродов и плошкой квашеной капусты. И огурчиков положил.

– Капустка квашеная, огурчики маринованные, собственного приготовления. Очень вкусно… Теперь вы хвастайтесь! – усаживаясь в свое кресло, сказал он.

– Чем? – не сразу поняла Парфентьева.

– Успехами на деловом фронте. Сколько было преступников? Пальчики сняли? Личности установили?

– Следы пальцев не обнаружены, – покачала головой Парфентьева.

– И все равно за успех вашего отнюдь не безнадежного дела!

Холмский налил водку по стопкам, поднял свою стопку, Парфентьева посмотрела на него, как будто он собирался споить ее и уложить в постель. Как будто это он предложил ей выпить и сейчас настаивал на этом.

– Даже не сомневайтесь, ограбление будет раскрыто!

Парфентьева подняла стопку, хотела выпить, не чокаясь, но вовремя сообразила, что сама же создает плохую примету. Не чокаясь, пьют по «глухарю», а она должна раскрыть дело. Или ее признают профнепригодной.

Закусила она огурчиком и капустки попробовала. Кивнула в знак одобрения и взялась за бутерброд. Холмский подал чаю.

– Как же так, преступники фактически хозяйничали в квартире – и ни одного пальчика, – сказал он, усаживаясь.

– Новые технологии, жидкие силиконовые перчатки.

– Видеокамера, цитрусовый спрей… Что Сысоева говорит? Кто знал про сейф?

– Ну, кто мог знать, сын покойного, возможно, его друзья, уголовный розыск отрабатывает, но я думаю, это тупиковый путь. Даже если будут подозреваемые, где брать доказательства?

– Неужели ни одного пальчика, ни одного волоска?

– Ну почему же, пару выпавших волос мы нашли. А что это дает?.. Хорошая у вас водочка, – намекнула Парфентьева.

Водочка самая обыкновенная, но Холмский знал, что на первой стопке женщина не остановится. Устала она от работы, от постоянного напряжения, расслабиться хотела. Хотя бы чуть-чуть раскрепоститься.

В прошлый раз он налил себе капель двадцать, и сейчас столько же. А Парфентьевой – все пятьдесят.

– Себя почему обделяете?

– Я же говорю, норма у меня, осталось тридцать граммов. Больше ни-ни, а то сопьюсь.

– И что, можете остановиться? – не поверила Парфентьева.

– Как раз собирался закругляться, думал, приму пятьдесят капель, и все, а тут вы вдвоем.

– Кто – «мы вдвоем»? – Парфентьева глянула на Риту, смотрящую на нее со стены.

– Вы и одна очень интересная мысль. Боюсь, что преступник что-то потерял. Возможно, что-то у него выпало и завалилось за боковину дивана, на котором он сидел, пока его приятель вскрывал сейф… Или он просто неудачно присел отдохнуть.

– А если правда что-то потерял? – вскинулась Парфентьева.

Она правильно все поняла и с силой вставила пальцы в щель между сиденьем кресла и его боковиной. В щель, куда постоянно что-то выпадает.

– Надеюсь.

– Ну так надо ехать!

Парфентьева хотела подняться, но не смогла вытащить пальцы.

– Эй! – разволновалась она.

Снова попыталась вытащить пальцы, но лишь скривилась от боли.

– Поверить не могу! Сегодня на смене был примерно такой же случай! – Холмский сделал страшные глаза и придал голосу зловещий тон.

И это подействовало, Парфентьева смотрела на него так, как будто он собирался вынести ей смертный приговор.

– Ничего не смогли сделать! Пришлось ампутировать руку!.. Я сейчас!

Холмский стремительно вышел, не позволив женщине выразить сомнение и этим успокоить себя. Вернулся он с маленьким топориком в руке.

– Вы это серьезно? – побледнела Парфентьева.

– Поверьте, будет не больно!

Холмский вставил угол бойка в расщелину между вертикальной и горизонтальными плоскостями, расширил зазор, и женщина смогла высвободить пальцы.

– Говорю же, будет не больно! – улыбнулся он.

Парфентьева ничего не сказала, но глянула на него как на законченного психа, от которого лучше держаться подальше.

– Ну так что, едем на Герцена? – спросил он.

– Может, я лучше без вас?

– Сами поищете?

– Поехали!

…Дверь открыла незнакомая женщина примерно одного возраста с хозяйкой квартиры. На лбу траурная лента, осоловевшие глаза, запах свежего перегара. Но эта хотя бы держалась на ногах, а Сысоева даже не смогла подняться со стула на кухне. Несчастная женщина, еще сегодня утром слегка уставшая, но довольная жизнью возвращалась из Геленджика, и вдруг такое – ни мужа, ни денег. Да и черт с ними, с деньгами… Холмский с сочувствием глянул на Ольгу Игоревну.

Топорик к собой он брать не стал и, как оказалось, зря. В зазор между сиденьем и боковиной действительно что-то завалилось, подруга Сысоевой предложила кухонный нож, поскольку ничего другого найти не смогла. Нож погнулся, пришлось лезть в шкаф, где находился более серьезный инструмент.

Гвоздодер подошел на все сто, Холмский увеличил зазор и вытащил распечатанную на принтере фотокарточку актера Тома Харди. Небольшого формата, примерно три на четыре сантиметра, как раз, чтобы вставить в удостоверение сотрудника полиции. Актер он известный, топовый, но ладно бы открытка, а этот снимок распечатали на обыкновенном фотопринтере.

Сысоева видела эту фотографию впервые.

– А вы не знаете, откуда взялся этот снимок? – обращаясь к подруге Сысоевой, спросила Парфентьева.

– Понятия не имею… Но Семен любил кино, и Том Харди ему нравился… Кажется… Да, что-то говорил…

Фотографию мог потерять сам Сысоев или кто-то из его домашних, но Парфентьева уже мысленно внесла снимок в список вещественных доказательств. Фото глянцевое, отпечатки пальцев вполне могли остаться на бумаге, и она повезла снимок дежурному криминалисту.

Парфентьева пропустила всего пятьдесят граммов, даже не захмелела, да и Холмский чувствовал в себе силы управлять машиной. Но за руль все же села Парфентьева. За руль своей «Мазды». Ездила она быстро, погоны офицера следственного комитета надежный оберег от проверок на дороге, тем более с таким-то мизерным промилле в крови.

Парфентьева оставила машину на парковке перед зданием городского УВД, вышла, ничего не сказала. Холмский мог спокойно уйти, вызвать такси и уехать, но он оставался на месте. Интересно было знать, чьи все-таки пальчики на фотографии. К тому же имелась и другая причина остаться. Рита, правда, не хотела с ним соглашаться.

«Как я могу уйти? – оправдывался Холмский. – Как я могу оставить машину открытой? А вдруг воры?»

«Воры?» – удивленно повела бровью Рита.

Он полулежал в кресле, а она сидела за рулем автомобиля, белый халат на ней и почему-то темно-синяя форменная пилотка. Как у Парфентьевой.

«Здесь же полиция! Какие воры?.. Нет, если она тебе нравится, я не против. Ты мужчина, тебе нужны женщины…»

Рита улыбнулась, но обиду скрыть не могла.

– Да не нужны мне женщины!

– Что? – голосом Парфентьевой спросила Рита.

Холмский открыл глаза и понял, что разговаривает с живой женщиной. Парфентьева сидела за рулем, собираясь ехать, и удивленно смотрела на него. Пилотка на голове. Она так живо напоминала сейчас Риту… А ведь есть в них что-то общее. Русые волосы, овал лица, одинаковый разрез глаз…

– Я что, во сне разговариваю?

– Не знаю, не спала с вами. И не собираюсь!

– Пальчики сняли?

– Нет ничего.

– Это и подозрительно. Сысоев непременно оставил бы отпечатки пальцев.

– Подозрительно. Если учитывать, что на фотографии обнаружились следы силикона.

– Жидкие перчатки?

– Причем следы совсем свежие.

– Значит, я был прав.

– А что нам это дает? – невесело улыбнулась Парфентьева. – Искать преступника среди фанатов Тома Харди? Перспектива, прямо скажем, сомнительная.

– Меня смущает размер фотографии. Как будто с удостоверения сотрудника ее сняли.

– Тыльная сторона фотографии чистая, только следы силикона. Следов клея не обнаружено.

– Значит, готовили под удостоверение сотрудника.

– Скорее, под удостоверение любителя пива, – усмехнулась Парфентьева.

– На самом деле ничего смешного. Может, преступник у нас весельчак, шутку юмора кому-то хотел устроить. Или даже себе. Здравствуйте, мы из полиции! Или из Думы, от партии любителей пива! Представляете, показывает удостоверение, а там Том Харди на фотографии. Вот теперь должно быть смешно.

– Скорее, нелепо.

– Зачем же тогда фотография?

– Как говорят в народе, утро вечера мудреней. Поехали, отвезу вас домой, товарищ доктор… Холмский… Буду называть вас доктор Холмс, если поможете мне раскрыть это дело.

– А как называть вас, если дело раскроете вы?

– Я это дело и раскрою. Поэтому уже можете называть меня просто – товарищ капитан юстиции Парфентьева… Ну так что, домой вас отвезти?

Холмский с настороженностью глянул на товарища капитана юстиции Парфентьеву, сама форма вопроса предполагала, что у нее имелись другие варианты. В кафе, например, могли отправиться или в бар, где можно напиться. Но доктор Холмский не алкоголик, а на данный момент еще и поборник трезвого образа жизни.

– Домой. Рубит меня. После смены.

– Я тоже после смены, – разгоняя машину, сказала Парфентьева.

И глянув на Холмского, как на безнадежного старпера, замолчала. Подвезла его к дому и кивком указала на дверь. А ему вдруг расхотелось уходить. Парфентьева так живо напоминала сейчас Риту.

– А если наш преступник похож на Тома Харди? – спросил он.

Парфентьева, похоже, думала о чем-то личном, поэтому не сразу его поняла.

– Преступник похож на Тома Харди? – включаясь в разговор, спросила она.

– Или кто-то из его друзей похож на Тома Харди. Может, хотел подшутить, поэтому приготовил фотографию.

– Интересная, конечно, идея… – Парфентьева крепко задумалась, не зная, что делать с этим открытием.

– Насколько я знаю, в полиции существует система распознавания лиц. Вряд ли Том Харди проходит по вашим базам, но, может, система выдаст нам кого-то другого. И очень похожего.

– А может, и выдаст!

Парфентьева сдала назад, развернулась и в обычной своей манере стремительно набрала скорость.

– А вы ничего не забыли, товарищ капитан юстиции? – с иронией спросил Холмский.

Откликнулась она не сразу.

– А-а, что?

– Высадить меня забыли. Или вы хотите распознать меня?

– А что вас распознавать? Обычный зануда… Не лишенный способностей… к медицине.

– Всего лишь способностей?

– Был бы талант, вы бы на скорой помощи не работали.

– А если это мое призвание?

– Не оправдывайтесь, Холмский! Я не хотела вас обидеть ни в коем случае, просто иногда вы ведете себя как невыносимый… зануда.

– Вы хотели сказать, невыносимый старпер.

– Все-таки обиделись… Что ж, с меня рюмка чая. Если ваша версия окажется верной.

Парфентьева подъехала к управлению и снова затерялась в темных коридорах за стеклянной дверью, в этот раз она пропадала два часа. Наконец вернулась, села в машину, разбудив Холмского.

– Снова жена снилась? – не без сарказма спросила она.

– Том Харди снился.

Холмский решил не спрашивать, с чего она взяла, что в прошлый раз ему снилась жена.

– Вы правы, Том Харди в наших базах отсутствует, но нашелся один товарищ, похожий на него. Который нам совсем не товарищ. Судимость за кражу… В общем, ребята уже выехали, будем ждать результат.

– Когда ждать?

– Уже ждем. Думаю, в течение двух часов узнаем результат… С меня чашка крепкого кофе, как я и обещала.

– Рюмка отменяется? – в шутливой манере спросил Холмский.

Но Парфентьева юмора не поняла. И глянула на него удивленно и с осуждением.

– Я на работе, какая рюмка?

Она действительно привезла его в кафе неподалеку от ГУВД, велела принести кофе, а он заказал полноценный ужин – разумеется, на двоих. Время близилось к полуночи, а она без ужина – сто граммов и огурчик не в счет.

Кафе небольшое, уютное, диваны такие мягкие, удобные, после ужина Холмский стал засыпать. Клевала носом и Парфентьева. Наконец ей позвонили, она ответила, выслушала и, сбрасывая вызов, удивленно-восторженно глянула на Холмского.

– Ну что, по домам, доктор Холмс?

– Неужели раскрыли дело?

– Ну, не совсем, конечно. Но подозреваемый признался, дружок его убил Сысоева. Дружок уже в поезде, в Сочи едет. Там его и встретят. Но без нас… Или в Сочи махнем?

– В Сочи? Со старым занудой? – усмехнулся Холмский.

– Действительно, что мне там со старым занудой делать? – тем же ответила Парфентьева.

Она привезла его домой, он открыл дверь, собираясь выходить.

– Позвоните мне минут через двадцать, – зевая, сказала она.

– Зачем? – сначала спросил, затем уже догадался Холмский.

И ровно через двадцать минут позвонил, чтобы спросить, как она доехала. Проявил заботу о ней, как она того и хотела. Парфентьева ответила сухим сообщением, доехала нормально, все в порядке.

7

Скорую вызвали полицейские. В квартире прозвучали выстрелы, наряд прибыл на место, дверь оказалась открытой. Мужчина с простреленной головой сидел на стуле и конвульсивно дергал ногой. Полицейские решили, что несчастный жив, позвонили на «сто три». И снова, в который уже раз, Холмскому выпала почетная обязанность констатировать смерть потерпевшего. Сипайлова Петра Константиновича, восемьдесят первого года рождения.

Многоэтажный дом, двухкомнатная квартира, на столике в прихожей два не скрепленных листа, анкета-опрос для жителей дома, адрес не указан, фамилия не вписана. Мужчина сидел в кресле, правая рука опущена, пальцы разжаты, на полу пистолет. Пуля вошла в горло под самым подбородком, выходное отверстие в основании черепа, кровью и прочим физиологическим веществом заляпана верхняя часть спинки кресла и стена за ней. Стреляли два раза, в том числе в телевизор, о чем свидетельствовала сквозная пулевая пробоина в экране. Гильзы лежали по разные стороны от трупа, что в общем-то правильно.

В прихожей Холмский заметил закрытый чемодан, в спальне на заправленной кровати стояла дорожная сумка, практически заполненная одеждой. Но открытая. На стуле ждала своего часа новая одежда, поло, джинсы. Дверца шкафа приоткрыта. Поверх аккуратно сложенных купальных шорт лежала нераспечатанная упаковка презервативов. Рядом с сумкой ждал своей очереди сложенный стопкой хлопчатобумажный спортивный костюм. Презервативы Холмский заметил и в тумбочке, на открытой полке – из картонной упаковки выглядывала пара соединенных между собой квадратиков, третий уже использовали. Возле тумбочки валялась прозрачная пленка, снятая с этой упаковки. Значит, презервативом пользовались совсем недавно.

Спальня представляла собой гнездо помешанного на бабах одинокого самца. Не кровать, а самый настоящий траходром, прочный каркас, никакой тряской не расшатать, высокий жесткий матрас, спинка кровати из массива дуба с планкой из металла, к которой пристегивались наручники. Вряд ли это задумка дизайнера, но владелец кровати, похоже, приспособил эти особенности конструкции под свои нужды. На деревянной спинке угадывались следы от частого соприкосновения с металлом наручников. Напротив кровати – телевизор, музыкальный центр, набор дисков с порнофильмами отсутствовал, его заменял подключенный интернет. И видеокамера, объектив которой смотрел точно на кровать, возможно, Сипайлов сохранял свои похождения для истории. Камера небольшая, в глаза не бросалась, женщины могли и не замечать светящуюся лампочку.

Холмский не удержался, открыл ящик тумбочки, в котором лежали презервативы, как чувствовал, что там бюро забытых вещей, лифчики, трусики, колготки. Все это Сипайлов не выбрасывал, хранил как память о своей все никак не заканчивающейся молодости. Лет сорок мужчине, а все нагуляться не может.

Женской руки в доме не чувствовалось, женщины приходили сюда вовсе не для того, чтобы наводить порядок, пол здесь давно не мыли, пыль протирали кое-как. Зато за собой хозяин квартиры следил тщательно, целая выставка мужских одеколонов и кремов на трюмо в спальне, и это после того, как часть коллекции уже собрали в дорогу. Здесь же на трюмо лежал профессиональный фен, машинка для стрижки бороды, триммер для ушей и носа, педикюрные кусачки, пилочка. Впрочем, достаточно было глянуть на покойника, чтобы понять, как он относился к своей внешности. При жизни. Это сейчас ему все равно, как он выглядит. А выглядел он, кстати сказать, неважно, шорты, больше похожие на трусы, домашняя футболка. В таком виде уважающие себя люди не стреляются.

На кухне пахло газом. На плите стояла кастрюлька с вареными яйцами, вода закипела, конфорку залило, но газ кто-то перекрыл, видимо, полицейские. Колбаса на разделочной доске на кружочки порезана, хлеб еще только ждал своей очереди, когда произошло страшное. Холмский, пользуясь случаем, заглянул в мусорку, ничего необычного не нашел, если не считать такого же опросника, какой лежал в прихожей. Смятого и выброшенного в ведро.

Дознаватель Пивнева не заставила себя ждать. Грузная женщина с усталыми глазами осмотрела труп, походила по квартире. Холмский еще только заканчивал заполнять бумаги, а она уже приняла решение. И вежливо попросила Холмского увезти труп в морг. Если можно, добавила она.

– А как же осмотр места преступления?

Удивляла просьба, но не само решение. Если прибыл дознаватель, а не следователь, значит, труп изначально списали на суицид. Холмский даже успел позвонить Парфентьевой и поделиться своими соображениями.

– Преступление?!. Ну да, преступление перед природой. Человек не должен убивать самого себя… – устало кивнула капитан Пивнева. – Я понимаю, вы не совсем спецмашина, но у вас же случается, что люди умирают по дороге в больницу.

– И труп в морг мы можем доставить. Но здесь убийство… Вас не смущает открытая дверь?

– И пулевое отверстие в телевизоре не смущает. Сипайлов выстрелил в телевизор, чтобы проверить пистолет. Вдруг он не стреляет, зачем же тогда самого себя пугать. Логично?.. Ну да, вы же врач, откуда вам? – снисходительно усмехнулась дознаватель.

– В телевизор стрелял убийца. С руки Сипайлова. Чтобы на руке покойника остались следы пороховых газов.

– Да неужели! – Пивнева нахохлилась, принимая вызов.

– Видимо, убийца имел весьма смутное представление о работе правоохранительных органов. Убийца думал, что вы будете проводить экспертизу. Поэтому стремился к реализму. Зря старался, да?

– Что вы конкретно можете сказать? Как врач! Открытые двери и все прочее оставьте специалистам!

– Как врач, я скажу вам, что Сипайлов в себя не стрелял. Стреляли в Сипайлова. Когда человек сам в себя стреляет в том положении, в котором находился Сипайлов, пуля выходит в районе макушки. А его силой усаживали в кресло. С силой давили пистолетом на горло. Под давлением и выстрелили. Пуля прошла под основанием черепа, думаю, даже мозжечок не задела. Люди так не стреляются… Тем более в трусах!

– В шортах!

– Вы бы стали стреляться в шортах! Я думаю, вы бы надели свое лучшее платье.

– Не убедили!

– Я готов дать официальное заключение!

– У вас нет на это права!

– Сегодня нет, завтра будет. Тут главное, захотеть.

– А вы считаете, что произошло убийство?

Открылась входная дверь, в прихожей появилась Парфентьева. Холмский удивленно повел бровью, не ожидал он от нее такой оперативности.

– Да, я считаю, что произошло убийство.

– Я бы прислушалась к мнению доктора Холмского, – обращаясь к Пивневой, сказала Парфентьева.

Она осматривала прихожую, но на опросник, лежащий на высоком столике под зеркалом, почему-то не обратила внимания.

– Да тут и не надо прислушиваться, просто нужно посмотреть, во что собирался одеться Сипайлов. Новые джинсы, новое поло, в прихожей новые кроссовки. Чемодан собран, в дорожной сумке пляжные шорты и презервативы, на кухне сварились яйца в дорогу. Сипайлов собирался в отпуск, зачем ему стреляться? Билеты дорогие, легче застрелиться, но так он их уже купил, какой смысл стреляться?

– Смешно, конечно. Но ваши шуточки к делу не пришьешь. На лицо факт самоубийства! – Пивнева не сдавалась даже перед лицом следственного комитета.

– Ну да, Сипайлов хотел запутать следствие. Поэтому стрелялся с правой руки, хотя был левшой.

– С чего вы это взяли?

– А вы сходите на кухню, посмотрите, как лежит колбаса и нож, вы сразу поймете, что колбасу резали левой рукой.

– А если Сипайлов действительно хотел запутать следствие?.. – начала, но сумела остановиться Пивнева.

Парфентьева сходила на кухню, всем видом давая понять, что готова верить Холмскому, но не на слово.

– Если вы такой умный, может, вы скажете, чей пистолет? – ехидно спросила Пивнева.

– На скамью подсудимых садится не пистолет, на скамью подсудимых должен сесть убийца. А он где-то рядом. Думаю, это кто-то из соседей Сипайлова.

– С чего вы это взяли?

– На улице с утра прошел дождь, ваши сотрудники натоптали, но у них форменная обувь, практически одинаковый протектор, я видел только их следы. Следов ног преступника я не видел. Он, конечно, мог разуться, но вы видите, полы здесь грязные, тапочки не подают. Гость мог быть в своих домашних тапочках.

– Мог быть, а мог и не быть. Жиденько, товарищ доктор, очень жиденько.

– А то, что Сипайлов спокойно впустил гостя в дом, вас не смущает?

– Уже теплей, – сказала Парфентьева, хотя Холмский обращался не к ней.

– Я даже скажу больше – у гостя имелся предлог, чтобы зайти к Сипайлову, общий, так сказать, интерес. Там в прихожей лежит опросник, получить такую анкету мог только житель из одного с Сипайловым дома. Потому что у Сипайлова в мусорном ведре лежит точно такая же анкета. Вопрос плевый, Сипайлов даже заморачиваться не стал, выбросил опросник. А его сосед спокойно забыл о нем, оставил у Сипайлова…

– Или соседка, – усмехнулась Парфентьева.

Она стояла у открытой двери в спальню и смотрела на кровать.

– Я так думаю, Сипайлов жил здесь весело.

– Если приходила соседка, то мог появиться и ее муж, тоже сосед… А приходила она недавно, скорее всего, до того, как Сипайлов стал собираться в дорогу.

– И кто соседка?

– Есть два варианта: заглянуть в мусорное ведро, там наверняка валяется использованный презерватив, работа сложная, вам придется обойти всех женщин детородного возраста в подъезде. Или даже дома. Можно упростить задачу, обратившись к консьержке, она подскажет, кому выдавала сегодня опросник. Вариант второй: просмотрите все видеозаписи в личном архиве Сипайлова, думаю, он снимал своих женщин на камеру.

– Может, просто снять отпечатки пальцев? – спросила Парфентьева, с чувством наигранного превосходства глядя на Холмского.

– Делайте, что хотите, а мне пора!

Он свое прокукарекал, и, если рассвет не наступит, в этом его вины не будет.

Холмский ушел, со спокойной душой умыв руки, Парфентьева даже не стала его останавливать. Утром он сменился, вернулся домой, огород и банька привели его в чувство совершеннейшего душевного равновесия.

Он уже совершенно забыл о вчерашней встрече с Парфентьевой, собирался выкушать свои законные двести граммов, и вдруг раздался звонок. Товарищ капитан юстиции Парфентьева собственной персоной. Стоит у калитки, бордовой «Мазды» на заднем плане не видно. Без машины пришла. Туда, где угощают.

Холмский впустил Парфентьеву во двор, она улыбнулась, открыла папку и торжественно вручила ему почетную грамоту – за подписью начальника следственного отдела. Не велика птица, но и за это спасибо.

– За неоценимую помощь в раскрытии неочевидного тяжкого преступления! – Парфентьева смотрела на него, как будто собиралась расцеловать.

Не поцеловала, но в дом прошла, окинула взглядом комнату, стол, на котором уже красовался запотевший графинчик. Телевизор включен, хоккейный матч, второй период.

– В записи хоккей? – усаживаясь, спросила Парфентьева.

– Прямой эфир. – Холмский кивком указал на экран.

– А Сипайлов больше в записи смотрел.

– Чужое видео или свое?

Холмский глянул на портрет жены, достал из серванта чистую рюмку – для гостьи. В конце концов, ему интересно знать, чем закончилась вчерашняя история.

– И свое тоже… Сипайлов удалил все записи, но в облаке кое-что сохранилось.

– Нехорошо в чужих облаках копаться, – улыбнулся Холмский.

– Работа у нас такая… Заставили Сипайлова запись удалить. Он удалил, только это его не спасло.

– От кого?

– От соседа. Микулин Валерий Андреевич. Жена ему пожаловалось на то, что Сипайлов снял ее голую на камеру.

– Пожаловалась? Мужу?!

Холмский наполнил рюмки, Парфентьева восприняла это как должное.

– После того как он узнал о ее похождениях, – усмехнулась Парфентьева.

– Ну, это меняет дело, а то я, грешным делом, подумал.

– Не надо грешным делом думать. Грешным делом Сипайлов думал. Где он сейчас?

– Микулин застрелил?

– Приставил пистолет к горлу, заставил сесть в кресло… Даже ни разу не ударил Сипайлова, ни одного синяка, только пулевое отверстие…

– Через жену на мужа вышли?

– Через жену. Сняли скриншоты с видео, показали соседям, они опознали Микулину. А до этого сняли пальчики ее мужа, Микулин не судим, не привлекался, по дактилоскопическим базам не проходил. Мы бы на него и не вышли, если бы списали труп Сипайлова на самоубийство… Почетную грамоту можно повесить отдельно. Так, чтобы свободное место осталось… Или больше не будете помогать следствию? – по-доброму, но все-таки провокационно спросила Парфентьева.