Текст книги "Не оглядывайся назад!.."
![](/books_files/covers/thumbs_240/ne-oglyadyvaysya-nazad-127505.jpg)
Автор книги: Владимир Максимов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
«Да, небогатая у меня нынче добыча», – подумал я, цепляя тушку белки к одной из петель, приделанных к нижней части паняги.
Через несколько минут впереди я увидел цепочку следов сохатиного семейства, которое утром пересекло в том месте реку…
Шайба, бегущий теперь впереди, начал принюхиваться к следам, но, трусливо поджав хвост, вновь метнулся от них поближе к хозяину.
– Ну и трус же ты, Шайба, – в очередной раз высказал я псу своё о нём мнение. – Глупый, к тому же трус. Лоси уже давно прошли, а ты всё шерсть дыбишь да урчишь. А сам дрожишь при этом, как осенний лист. Вон описался даже от страха…
Я подошёл к следам, и мне самому стало не по себе. Сбоку от их цепочки на берегу, в том месте, где они спускались на лёд реки, в рыхлом снегу были отчётливо видны свежие круглые вмятины, похожие на то, будто кто-то не очень сильно вдавливал в снег днищем плоскую тарелку.
Безо всякого сомнения это были следы тигра, которые на льду реки уже не так заметны. И оставил их здесь могучий зверь, имеющий не менее двух метров в длину, судя по расстоянию между ними.
Следы были свежие. Может быть, тигр был здесь час назад, а может быть – чуть раньше, когда мы беспечно спускались с Шайбой вниз по реке, и у меня тогда в руках не было даже мелкашки. Хотя малокалиберной пулей такую «кошку» вряд ли остановишь – только рассвирепишь…
Второй раз за день по своей беспечности я мог легко расстаться с жизнью. И второй раз за этот неудачный день Судьба была милостива ко мне…
Я даже представил, как тигр своими мерцающими зеленоватыми глазами следит за нами, такой лёгкой для него добычей, из-за ближайших прибрежных кустов… Представив это, мне сделалось так страшно и тоскливо, что впору было спрятаться в какой-нибудь мышиной норке, став маленьким и незаметным. Правда, в отличие от Шайбы я свой страх скрывать умел…
* * *
До сих пор не могу забыть мерцающие в темноте зеленоватым фосфоресцирующим блеском глаза изящной огромной тигрицы. Почему-то я сразу решил, что это именно тигрица. Наверное, из-за её не очень крупных размеров. Она с любопытством следила за тем, как мы с Ваней Ардаминым у обнаруженной днём ямы на завороте реки лучили рыбу.
На листе из жести, выгнутом в виде противня и пристроенном к «утиному» носу ульмагды, над самой водой, слегка потрескивая, горело смольё – небольшие лиственничные полешки. Огонь отбрасывал трепещущий красноватый свет на тёмную гладь сонной, спокойной воды, высвечивая не только угольно-глянцевую её поверхность, но и таинственную глыбь, в которой медленно, изгибая сильные упругие тела, «ходили», кружась в одном направлении, большие рыбины. Их тёмные, лоснящиеся спины, иногда с выступающим над поверхностью воды плавником, были хорошо видны. Порой какая-нибудь завороженно, будто под наркозом, в едином ритме с другими ходящая по кругу рыбина вдруг резко «взбрыкивала», поднимая над водой облачко брызг и, перевернувшись, блеснув белым животом, резко уходила на предельную, почти трёхметровую глубину в плотно-серую, неясную темь, докуда свет горящего смолья не доставал.
Мы понимали, что рыб приманивает к поверхности необычное свечение, загадочная игра несильного пламени. И они, словно подчиняясь этой дивной пляске огня, продолжали кружить вновь и вновь (поднимаясь постепенно из спасительной для них глубины) спина к спине, в загадочном каком-то ритуальном хороводе, неспешно шевеля хвостами и боковыми нижними плавниками, расположенными за головой.
Ваня тщательно, не суетясь, выбирал рыбину покрупнее да «побрюхатее» – «чтобы икры было побольше». Определив цель, медленно поднимал самодельную острогу, сделанную из черёмухового черенка, с накрепко привязанной к нему откуда-то оказавшейся у нас стальной вилкой. Плавно ведя руку за движущейся рыбой, почти у самой поверхности воды, в определенный момент он делал резкое движение руки вниз, стараясь вонзить острогу за головой рыбы.
Всплеск воды – и перед нами совершенно пустое пространство, словно и не было здесь несколько секунд назад столько добычи…
Через какое-то время рыбины снова поднимаются на поверхность, привлечённые всякий раз разным, мерцающим светом огня…
Если острога попадала в цель – важно было действовать очень быстро, чтобы уже загарпуненная рыба не сошла с неё. Для этого надо успеть не дать ей соскользнуть, развернув рукоять почти вертикально, так, чтобы один конец черенка был даже чуть-чуть в воде, а второй – с вилкой – над водой.
Ваня, стоя в лодке на коленях, виртуозно изгибается, перевешивая туловище за борт. Ульмагда кренится. И чтобы она бортом не черпанула воду, я создаю противовес – переваливаясь в противоположную сторону в задней низкой кормовой части, где сижу с шестом. Иван с видимым усилием выбрасывает из воды очередную красную рыбу, которая, тяжело падая на плоское дно и продолжая извиваться всем телом, чувствительно сотрясает нашу средних размеров «скорлупку».
Когда я, синхронно движениям Вани, перегибался через другой борт, то невольно оглядывался на противоположный, дальний от нас, более низкий берег и одновременно видел изогнувшуюся месяцем на остроге кетину и – зелёные глаза тигрицы, неотрывно следящей за нашими действиями.
В иной миг наши взгляды встречались, и тогда два «изумруда» в кустах тут же гасли, мгновенно исчезая, растворяясь в негустой темноте, будто и не было их там никогда вовсе. Словно всё лишь пригрезилось, привиделось мне при неясном свете едва различимой за ночными облаками луны.
– Ты видел тигрицу? – спросил я Ивана.
– Где?
– На том берегу, почти напротив нас.
– Нет… Может – показалось?
– Да вряд ли, – не стал, впрочем, упорствовать я.
– Ну, поплыли домой, – прекратил наш разговор Ваня. – Пять штук нам вполне хватит, – пересчитал он добычу. И, пока я, отталкиваясь от дна шестом, разворачивал лодку, он ни с того ни с сего вдруг заорал во всё горло, будоража чуткую ночную настороженную, настоявшуюся тишину: «А я плыву на амарочке! А я везу тебе кеты. Чтоб ты с голоду не сдохла – королева красоты!..»
На минуту совсем уж было съевшие луну тучки расступились и в её холодном свете, мгновенно разлившемся над всем этим миром, я увидел как красиво серебрится чешуя «уснувших» на дне лодки рыб, изредка ещё разевающих круглые рты и приподнимающих жаберные «щиты». Но для гулких и сильных ударов хвостами по дну и бортам лодки у них уже не было сил…
Иван так же внезапно, как запел, умолк и, указав рукой на берег, тихо произнёс:
– Точно, она… Сейчас только вон там, через колодину перемахнула, кошацкая… Не дай бог такой в лапы попасть… Оттолкнись немного, чтобы нас течением к тому берегу не сносило, – закончил он, удобно развалясь на носу лодки.
Призрачный лунный свет играл серебром на лёгкой ряби быстрых срединных струй, похожих почему-то на гриву белого коня, стремительно летящего по волнам ковыльной степи, встречь ветру.
Было тихо, таинственно, слегка тревожно, как всегда бывает в ночной час… Но ни во что плохое тогда всё-таки не верилось. Хоть и припомнился один давнишний эпизод – тоже связанный с «кошкой», только поменьше, не такой, которая следовала сейчас за нами вдоль берега. И от которой нас отделяло каких-нибудь пятьдесят метров воды.
Течение неспешно несло нашу лодку, слегка покачивая на невидимой волне, и я вспоминал, как рысь спокойно сидела метрах в трёх от земли, у ствола, на толстом суку обугленной лиственницы, вершина которой, видно уже давно, была срезана молнией. Превратившись в пушистый рыжеватый ком, она внимательно, но в то же время с презрением смотрела на беснующихся у ствола собак.
Скрыться ей было некуда. «Обрубок» лиственя находился почти в центре небольшой гари, ровно устланной белым нетронутым снегом, если не считать, конечно, следов самой рыси, собак и моих, ведущих к этому одинокому дереву, почему-то пощажённому пожаром.
Когда я подошёл к дереву, рысь даже не взглянула на меня, продолжая лениво смотреть на усиливших свой лай собак, подпрыгивающих иной раз от нетерпения, словно намереваясь настичь врага прямо в воздухе.
Снег вокруг лиственницы был испещрён их следами и почти утрамбован собачьими лапами.
«Значит, уже давненько они её держат…»
– Молодцы, молодцы, – похвалил я вопросительно оглядывающихся на меня собак, почти уже охрипших от непрерывного лая. – Успокойтесь. Вы своё дело сделали. Теперь мой черёд.
Я с тоскливой безысходностью, оттого, что у зверя не было почти ни единого шанса на спасение, не торопясь снял с плеча малокалиберную винтовку.
«Слишком уж такая охота, когда зверю некуда деться, похожа на расстрел», – подумал я, готовясь выстрелить.
Собаки смолкли, замерли, устремив взгляд, в котором угадывалось нетерпение, вверх.
«Может, шугануть её оттуда палкой? Пусть бежит… Хотя б теоретический шанс на спасение у нее тогда остаётся… Впрочем, далеко ли она убежит на открытом пространстве?.. Собаки вмиг достанут… Шкуру попортят, да и она какую-нибудь из них сможет покалечить… Сама виновата, что на одинокое дерево забралась», – рассердился я на рысь.
Собак теперь отсюда так просто не уведёшь. Сутками будут караулить. Да и как их уводить. Не поймут. Ведь они свою работу делают, причём честно.
Теперь, когда собаки примолкли, иногда лишь поскуливая от нетерпячки, рысь, по-прежнему свернувшаяся клубком, словно её знобило, почти не поворачивая головы, следила только за мной своими неотступными глазами, решив, что главный здесь я.
Её, казалось, абсолютно безразличный ко всему на свете, в том числе и к собственной судьбе, взгляд смущал меня, и я никак не мог сосредоточиться, решиться на выстрел. На лишение жизни по собственному произволу живого существа… Такого же живого, как и я, и тоже с одной-единственной жизнью…
Рысь продолжала смотреть только на меня.
«Хоть бы отвернулась, что ли…» – подумал я, подводя приклад винтовки к плечу.
Но та неотрывно, не мигая, словно гипнотизируя, продолжала смотреть мне в лицо то жёлтыми, то изумрудными, непонятно отчего вдруг меняющими свой цвет, глазами. И это был взгляд стоика, готового в любую минуту ко всему В том числе и – к смерти…
На время притихшие собаки, видя, что ничего не происходит, снова подняли разноголосый гвалт. А одна сучонка, приподнявшись на задние лапы, передними стала скрести кору дерева и, ощерясь, кусать его ствол.
Рысь лениво перевела взгляд на нее.
В это время я выстрелил…
Пушистый ком, словно привели в действие невидимые пружины, распрямился, отделившись от ветки, будто в последний момент рысь всё-таки успела оттолкнуться от неё, прыгнув в сторону. На какое-то время это распластанное тело зависло в воздухе… А потом, глухо стукнув, упало на утоптанный мной и собаками снег.
Здоровенный кобель проворнее других подскочил к жертве и, немного вжав в снег зверя сильными передними лапами, захлопнул «капкан» своей пасти на горле врага. Но это был уже мёртвый враг. Поняв это, собаки быстро успокоились, потеряв к рыси всякий интерес.
Я осмотрел тушку и увидел, что пуля, войдя в левое ухо, прошла навылет через голову.
«Ну что же, во всяком случае – мгновенная, не позорная, не мучительная смерть…» Это было всё, что я смог тогда сделать для рыси.
В награду за хорошую работу я отрезал собакам от болтающихся снизу паняги нескольких тушек белок по лапке и кинул подальше от вытянувшейся на снегу рыси, у которой ветер шевелил кисточки волос на кончиках ушей… Это шевеление создавало иллюзию жизни. Будто рысь чутко прислушивается ко всему происходящему вокруг неё.
Псы быстро расправились с беличьими лапками и ждали от меня новой подачки, преданно глядя в глаза и виляя хвостами.
Это было не по правилам – за одно дело вручать две награды, – но я отрезал им ещё по одной, бросил в разные стороны а сам, опершись о ствол лиственницы спиной, присел передохнуть, чувствуя внутри себя беспредельную, гулкую пустоту и усталость.
Мне снова припомнился спокойный, полный гордого презрения взгляд рыси… А потом стали вспоминаться глаза и других зверей, на которых мне доводилось охотиться.
Свирепые, уверенные в своей тупой мощи, чёрные бусины глаз дикого кабана, легко крушащего всё на своём пути и не верящего в то, что есть сила, способная его остановить…
Отчаянные и почти белые от злости, с полным осознанием безвыходности ситуации, но всё же не лишённые до последнего момента достоинства, веры – пусть даже в очень призрачную при таком раскладе сил, когда всё против тебя, – победу, глаза волка и его свирепый оскал. Когда приходится биться до конца – отступать некуда, а врагов много и силы не равны…
Недоумённые коричневатые, почти спокойные, глядящие исподлобья глаза медведя, который, сидя, отбивается от своры наседающих со всех сторон псов. Он словно спрашивает в этот миг самого себя: «Что это тут за «мошкара» вокруг меня вьётся?» А тот, кого он, может быть, сейчас и не видит или обращает на него в эту минуту меньше всего внимания, целится в его «бронированную» башку из карабина, пуля которого, способная пробить шейку рельса, так нестерпимо жаждет вылететь из ствола…
У рыси был самый непереносимый, самый пристальный, самый презрительный взгляд…
Поистине, среди зверей она может считаться стоиком. Ибо только по отношению к смерти и можно определить стоицизм любого живого существа.
* * *
Да, явно не заладился у нас сегодня день…
А ведь так чудесно, так солнечно он начинался.
Уже в сумерках вернулся Юрка. По его мрачному виду я понял, что случилось что-то нехорошее…
Он молча бросил на нары оттаивать семь тушек соболей. Один из которых: чёрный с серебристой остью – «головка», был очень красив! Потому он, наверное, и стоит так дорого.
Осматривая соболей, я понял – по неестественной вывернутости их тел, обычно посередине хребта, – что пятерых из них он вынул из ловушек. Невиданный фарт! Значит, оставшиеся два были добыты при помощи собак. Шерсть на одном из них – здоровом самце, не очень хорошего окраса, была кое-где выхвачена – скорее всего, собачьими клыками и стояла торчком…
Юрка также молча развязал привязанный к паняге вещмешок и вынул оттуда скатанную рулоном собачью шкуру…
Пока он распаковывался, я готовил собакам еду. За всё это время мы не обмолвились ни словом. По всему было видно, что говорить Юрке сейчас невмоготу. Хотя о главном я уже догадался. И когда он вышел из зимовья покормить собак, развернул лежащую на нарах небольшую серую, испачканную засохшей кровью шкуру и убедился, что она действительно принадлежала Найке.
«Как такое большое, преданное и храброе сердце могло вмещаться в столь небольшую оболочку?.. Значит, теперь до конца промысла мы остались без единственной очень хорошей собаки…»
Мы почти молча поели, хотя вкушали поистине деликатесное блюдо: беличьи задки, которые я потушил в «сметанном соусе». Сметану заменяло сухое молоко, разведённое очень малым количеством воды.
После еды, как обычно, стали снимать шкурки. За этим не очень приятным занятием, когда молчание сделалось непереносимым, Юрка и поведал мне о том, что произошло.
Пятерых соболей (значит, я не ошибся) он, обходя большой путик, действительно вынул из плашек и кулёмок. Ещё двух – помогла ему добыть работящая, умная Найка. Загнав одного на одиноко стоящую наклонную лесину, с которой, как в тире, и снял его меткий Юркин выстрел, не попортив шкурку зверька.
Другого соболя, не успевшего укрыться в близких уже каменистых россыпях на вершине горушки, Найка достала у высокого кедра, на который соболь заскочить не успел и попытался скрыться в его торчащих наруже толстых корнях.
Тут они и сцепились.
Когда Юрка на отчаянный, перешедший потом в жалобный лай и визг собаки добежал, наконец, до места, соболь был уже мёртв. Снег вокруг дерева – сильно изрыт и забрызган кровью.
Всё говорило о том, что схватка была беспощадной, долгой и тяжёлой для обоих…
У Найки соболь успел выдрать левый глаз и почти отгрыз ей до розовато белеющих в ране косточек, чёрную кожицу носа.
– Ах ты, дурочка несчастная, – видя страдания собаки, заговорил с ней Юрка. – Ну чего ты ввязалась в драку с таким огромным котом. Помедлила бы чуть, дала бы ему забраться на дерево. Никуда бы он не делся. Иль боялась, что в скальник уйдёт?..
От боли собака, стремительно теряя силы, тихо поскуливала, то и дело норовя уткнуть морду поглубже в нетронутый чуть поодаль перинный снег, окрашивая его тут же в красный цвет.
Идти самостоятельно, когда Юрка подзывал её, она не могла. Собака лишь приподымалась на передних лапах и снова ложилась.
– Боль, видимо, была почти непереносимой. Доходящей порой до шока, полузабытья, обморока… Поэтому я совсем не был уверен, что смогу донести Найку до зимовья ещё живой… Да и зачем?.. Одним словом, чтобы не мучить её и себя, наблюдая все эти страдания, я… Не оставлять же было её там одну. Да и волки могли её надыбать. Раза два их следы встречал… А тут ещё усталость, просто до какого-то отупения, вдруг навалилась. Впору самому – ложись, да помирай… – закончил свой рассказ Юрка.
Ни тогда, ни после я так и не узнал у него: для чего, пристрелив Найку, он потом снял с неё шкуру, а не похоронил в каменистых россыпях, присыпав сверху снегом, как сделал это потом с её тушкой. Тем более, что снег был таким идеально чистым, каким только ещё и может быть в глухой тайге да на вершинах недоступных скал. И такой чистоты Найка заслуживала…
На следующий день после неслыханного Юркиного фарта (мыслимо ли дело – семь соболей за один день!) повалил густой, тихо опускающийся с небес снег. Сразу превративший солнечные, устоявшиеся перед этим дни в сумеречную непогодь.
Этот влажноватый, от тёплого ветра с Татарского пролива, снег из низких тёмных туч, не уставая сыпал, задёрнув тяжёлой полупрозрачной «шторой» всю округу, ровно три дня и три ночи…
Ясное дело, что ни о какой охоте в такую непогодь не могло быть и речи…
Всё, что можно было переделать в зимовье за эти дни, мы переделали. Всё, о чём могли поговорить – переговорили. В тайге ведь тем для разговоров без дополнительной подпитки не особо много.
Юрка успел за время вынужденного безделья выделать Найкину шкуру, сквасив на печке всё то же разведённое водой сухое молоко. И из мягкой, лёгкой теперь шкуры сладил себе на поясницу теплый пояс.
Я употреблял свое нежданное, немереное свободное время на приготовление различных диковинных (в смысле из дичи) блюд. Как то: тушённое на медленном огне медвежье мясо, – предварительно замоченное на ночь в воде с уксусом, кусок которого нам подарил сосед по участку, – с гороховой кашей. «Рябчики в глине». Дичь покрывается слоем глины, которую я обнаружил под одной из плах в углу зимовья, и запекается, таким образом, в собственном соку, на открытом огне. Обожжённая глина, превратившаяся в панцирь, потом просто раскалывается одним ударом, как старый кувшин, на куски и дразнящий аппетитными ароматами рябчик предстаёт перед вами как на красочной картинке кулинарной книги. Знатоки утверждают, что рябчика, приготовленного таким способом, можно предварительно даже не ощипывать. Что всё перо сойдёт с него вместе с глиной на надрезанной по брюху шкурке. Не знаю – я таких смелых экспериментов не проводил и всегда заделывал в глину уже ощипанную и потрошенную дичь.
Делал я и отличные отбивные из жирной сохатины, которые в первый раз получились у меня ужасно горькими. И только после я понял причину. Мясо я отбивал на лиственничной чурке. И оно вобрало в себя горечь смолы, потому что делал я это в тепле, в зимовье. На морозе, может быть, такого эффекта и не было бы… И всё-таки «беличьи лапки» в «белом соусе», да ещё если имелся лук, были самым любимым, самым лакомым и самым желанным нашим деликатесом. Наверное, потому, что у белок очень нежное и очень вкусное мясо из всего остального разнообразия мяс. Не такое жёсткое, как глухариное. Не такое, по-особому духмяное, на любителя, как мясо рябчиков. Не такое своеобразное, как мясо медведя… Одним словом, это было наше любимое блюдо, уступающее по вкусу, пожалуй, только поджарке с чесноком, в томатной пасте, из молодой, нежирной кабанятины…
Во всяком случае, наши собаки, которых к утру в эту непогодь заносило полностью (и только по пару из образовавшихся от дыхания отверстий можно было понять, где они) из множества костей с остатками мяса в первую очередь всегда выбирали беличьи косточки, с явным удовольствием разгрызая их.
Забавно было наблюдать, как громоздкий, словно трактор, Шайба, быстро справившись со своей порцией, сначала озирается по сторонам, словно спрашивая: «А добавка будет?» И убедившись, что это всё, неуверенно направляется к плошке соседа. Подойдя к ней на определённое расстояние, он останавливается, садится и весело смотрит на Шарика, словно приглашая того поиграть в «Ну-ка, отними!». Со стороны второго на все эти ухищрения никакой реакции не следует. Однако, как только Шайба переступает невидимую границу дозволенного приближения, слышится глухой рык щенка, который меньше Шайбы, пожалуй, раз в пять. Тем не менее пёс нехотя отодвигается назад. Правда, может быть, потому, что видит меня? А может, это некий неписаный собачий закон?
После отступления конкурента Шарик, уже не урча, для порядка всё же скалит зубы, исподлобья посматривая на Шайбу, стараясь поскорее справиться с тем, что у него ещё осталось.
Шайба снова садится и покорно, хотя и с нескрываемой досадой на несправедливое распределение еды, наблюдает, как быстро она убывает в чашке Шарика. Тот, спеша, глотает её. Брюхо его при этом быстро округляется.
Иногда от нетерпения Шайба начинает тихо повизгивать фистулой, и видно, как голодная слюна, хотя съел он гораздо больше Шарика, капает у него из уголков пасти. Он просительно помахивает хвостом, пытаясь незаметно, хотя б на сантиметр, снова приблизиться к заветной цели…
Шарик, не отрываясь от своего занятия, но зорко, исподлобья наблюдая за соперником, снова угрожающе рычит и скалит зубы. И вновь Шайба нехотя отползает на исходную позицию.
Наконец Шарик сыто икает. Тупо смотрит на почти пустую чашку. Пробует что-то проглотить ещё, но не может и медленно, с достоинством, от чувства хорошо и правильно выполненного долга, отходит в сторонку.
Шайба уже у чашки! Он тщательно вылизывает её и, схватив последнюю крупную кость, которую не смог одолеть Шарик, отбегает подальше. Держа кость передними лапами, довольно жмурясь, он наслаждается её разгрызанием, лёжа на животе.
Шарик же, похожий сейчас больше не на шар, а на пузырь, лениво смотрит на пищевого конкурента, и в глазах его читается вопрос: «Неужели оплошал? Наверное, надо было и эту кость попытаться разгрызть…»
Наесться впрок в тайге – первое дело для любого зверья, в том числе и приручённого…
Во время этого трёхдневного сидения в зимовье мы с Юркой и решили, что вскоре из тайги нам пора подаваться. Слишком уж тёплым ветром тянуло от Татарского пролива.
И лучше неделю-другую просидеть в Гроссевичах, ожидая назначенного дня прилёта вертолёта, чем застрять здесь, в тайге, неизвестно насколько. Ведь отсюда путь один – река. А она при таком, почти весеннем, ветре того и гляди может вскрыться раньше времени. О промоинах – этих коварных ловушках, где вода прикрыта только тонким льдом, засыпанным снегом, и говорить не приходится. Их немало появится за эти дни. Потом только – знай гляди в оба…
Всё, как только распогодится, обходим путик и, собрав то, что попадётся, хотя в такую непогоду – вряд ли, собираемся сами. Глядишь, может, немного подморозит, на наше счастье.
На третий день непрерывно скользящий с неба снег заметно поредел и помельчал, словно там, наверху, поменяли сито, просеивающее его на более мелкое, или – стали подходить к концу заготовленные впрок для такой затяжной непогоды снежные запасы. Мутноватый свет вначале робко и лишь изредка, а затем всё чаще и настойчивее, стал размываться в крохотном оконце зимовья желтоватым солнечным светом, взыгрывающим то между стволами деревьев, то пробивающемуся сквозь не такие теперь уже плотные и тёмные, хотя по-прежнему ещё мокроватные, сероватые тучи.
На радостях мы среди бела, а точнее – сера дня, а не вечером, как обычно, включили наш, уже почти обезголосевший из-за отсутствия «питания» транзистор. И за короткое время, в числе прочего, успели узнать, что в Европе идут дожди, на Черноморском побережье Крыма – отличная погода! В Москве – оттепель, на Урале – ещё держатся морозы…
Последние фразы голосом бодрого диктора радиоприёмник сообщил нам совсем тихо, не дотянув ни до Сибири, ни до тех мест, где находились сейчас мы. Его звук медленно истаял, оставив нам одно шипение. Однако после недолгого молчания, когда мы вновь включили его, транзистор взбодрился и порадовал нас хорошей, немного грустной, музыкой в исполнении какого-то известного петербургского коллектива.
Под такую музыку было бы очень хорошо танцевать с красивой девушкой, легко скользя по блестящему паркету огромного зала, где вы с ней – несмотря на окружающих – одни… Но, даже слушая эту чудесную музыку, как-то с трудом верилось в реальность другой: спокойной, устроенной жизни, совсем не похожей на нашу, такую грубую жизнь – охотника-промысловика… Почти уже не верилось и в то, что где-то есть большие города: с ярко освещёнными и обязательно чистыми улицами, весёлыми яркими витринами магазинов, театрами, друзьями, кафе… Вернее, верилось, конечно, но так, как будто это всё угадывалось лишь сквозь пелену дождя, откуда-то издалека, когда конкретно ничего не разобрать.
Мечты, мечты… Они всегда умеют исключить из своих воображаемых картин все неприглядные, обыденные, скучные подробности жизни. Оставляя в них всё самое яркое и светлое. Они почти никогда не сбываются, но зато они идеальны. А стремление к идеалу – испокон веков присуще человеку. Хотя если нет иллюзий – нет и разочарований…
Сигнал транзистора снова начал тишеть. И музыка, исполняемая большим оркестром где-то там, на невских берегах, за тридевять земель отсюда, начала постепенно растворяться, словно уходя куда-то в дальний космос. А вскоре исчезла совсем. И теперь только звенящая тишина окружала наше, почти до крыши занесённое снегом, жилище. И в этой тишине уже не было слышно его едва уловимого шуршания, которое мы слышали три дня.
Снегопад прекратился. И только редкие, отдельные, сиротливые снежинки ещё кружились плавно между серым небом и белой землёй, словно раздумывая, что им предпочесть: снижаться или воспарить?..
Тёплый ветер с Татарского пролива уже не тащил вверх по реке, мимо нас, беременные снегом тяжёлые тёмные тучи.
Было тихо и странно, что мы находимся посреди этой тишины. И даже единым словом было боязно нарушить её первозданность, замершую в ожидании чего-то значительного, недоступного мелконькому человеческому пониманию.
И, наверное, каждый из нас в этот редкий миг единения с чем-то вышним, навеянным хорошей музыкой, думал о своём, о сокровенном. О чём у настоящих мужчин не принято говорить вслух. Да и слов для некоторых чувств не подберёшь. А может быть, таких слов и не существует…
К обеду я сварганил супец из рябчиков с перловкой, и мы с удовольствием, словно очнувшись от сна и вернувшись в реальность, но молча, похлебали его с сухарями, отдав остатки уже накормленным с утра собакам. Отчего они, привыкшие к разовой кормёжке – вечером, не как обычно – резво, а лениво потягиваясь, с некоторой даже неохотой, подались к своим плошкам.
Сразу было видно, что они не голодны. Не избегались, отоспались в своих тёплых сугробах за эти ленивые дни…
Ночью меня разбудил жалобный скулёж Шарика, который настойчиво скрёбся в дверь зимовья.
Я приоткрыл её и сразу же почувствовал колкий холод, узрев на чистом небе несметное количество ярких, крупных синеватых, промыто-мерцающих звёзд.
«Вызвездило-то как! – восхитился я. – Значит, морозец ещё прижмёт. Следовательно, и нам спешить пока некуда…»
Шарик, просительно глядя на меня, попеременно поджимал под брюхо передние лапы, трясся мелкой дрожью, всем своим видом показывая, как он замёрз. Однако без команды в зимовьё всё же не проскакивал.
– Да закроешь ты наконец дверь?! – услышал я хриплый спросонья голос Юрки. – Всю избушку выстудишь!
– Ну! – скомандовал я Шарику, и он быстро юркнул в узкую щель уже закрывающейся двери.
В последний момент, при ярком свете луны я краем глаза успел заметить, как Шайба, лёжа под навесом у поленницы, сонно приподнял голову, взглянул в нашу сторону, сочно зевнул и снова спрятал нос под брюхо.
«При такой-то шкуре и на Северном полюсе будешь чувствовать себя комфортно», – успел подумать я и снова услышал недовольное Юркино:
– Дров заодно уж в печку подкинь.
Я сунул в печь на крупные красные угли несколько лиственничных поленьев и, радуясь теплу, до самой макушки укрылся старым, потертым и во многих местах лоснящимся, но таким домашним, лоскутным одеялом, оставленным нам в наследство от прежнего хозяина, срубившего и обустроившего это надёжное и ещё очень крепкое зимовьё.
* * *
«Если в январе эхо далеко уходит – морозы крепчают», вспомнил я слова деда Нормайкина, возвращаясь в зимовьё…
Крикнул куда-то запропастившегося Кореша.
– Еш! Еш, еш… – отозвалось на мой призыв далёкое долгое эхо.
«Не дай бог никому, если действительно припрёт, сожрать в тайге своего верного помощника и друга», – с суеверным ужасом подумал я, слушая затихающие звуки этого призыва, к которым через минуту прибавились другие: трескуче-шуршащие.
Я повернул голову в их направлении и увидел, как с берега, через кусты, чуть сзади и сбоку от меня, ломится Кореш, спешащий ко мне. Подбежав, он задрал морду и вопросительно посмотрел: «Дескать, чего звал?..»
– Не набегался, что ли, за день? – ласково потрепал я его по холке. – Хватит уж.
Шерсть у пса была упругая, плотная, как у волка. Настоящая зимняя шерсть.
– Ух ты, волчара! – искренне восхитился я, в том числе и его неутомимостью, широкой грудью, с более светлым, чем на спине и боках окрасом, и, самое главное – беспредельной преданностью. – А подлое эхо мне тебя подсказывало схрумать… Не носись больше, иди рядом. Всех белок, к счастью, всё равно не переловишь…
Кореш покрутил туда-сюда своей лобастой головой с умными и хитрыми глазами, словно отвечая мне: «Не-ее-т, братец, шалишь! Хочешь, так сам иди по реке. А мне на берегу интереснее».
Он игриво схватил зубами болтающуюся на бечёвке рукавичку и потянул к себе.
– Ну, хватит, хватит… Не наигрался за день. Скоро уж стемнеет, а нам до зимовья ещё километров пять топать… Видно, ты, приятель, сегодня не одну мышиную норку разорил. А мышки сейчас жирные, калорийные. Оттого и энергии столько и жрать тебе, судя по всему, совсем не хочется. А я, признаюсь, сейчас, кажется, слона бы съел. Живот, чувствую, прямо к позвоночнику прилип.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?