Текст книги "Мечтатель"

Эпилог

Немилосердно палящее солнце упрямо карабкалось к зениту. Пыльная, покрытая сухой и жесткой травой греческая равнина, раскалившись, источала зной, терзающий затянутых в кожу и металл легионеров. От края до края равнины, насколько хватало взгляда, вытянулись в несколько линий римские легионы, упершись одним своим краем в заболоченный берег реки Энипей. Битва давно уже началась: в центре одиннадцатый и двенадцатый легионы атаковали застывшие на месте когорты Помпея; слева с трудом отбивались сильно поредевшие в битве под Диррахием девятый и восьмой легионы отважного Марка Антония; на правом фланге умирали солдаты знаменитого десятого легиона Цезаря.

Но судьба битвы решалась не на переднем крае, а здесь – в четвертой (тайной) линии построения войск, где притаились шесть когорт ветеранов, выстроенных поперек основной линии войск у правого – незащищенного фланга Цезаря. Здесь, имея около семи тысяч конников, Гней Помпей собирался растянуть свои эскадроны и охватить с трех сторон немногочисленную конницу Цезаря (около тысячи цизальпийских галлов и германцев) и отбросить ее на пехоту.

Конница Помпея – цвет римской аристократии, ринулась на конных галлов и германцев Цезаря. Союзные всадники не стали принимать бой и стремительно отошли назад. Кавалеристы Помпея ударили в незащищенный правый фланг, где и столкнулись с запасными когортами. Ветераны по команде молниеносно опустили щиты, сомкнули строй и подняли с земли заранее приготовленные пики и алебарды, ощетинившись плотным ежом жалящего металла. Молодые римские аристократы, не ожидая встретить отпор, растерялись, но остановить набравшую скорость конную лаву не так-то просто. Конница с разгона налетела на вооруженную пиками пехоту. Пикинеры свое дело знали: передняя шеренга, уперев толстые копья с узкими наконечниками древком в землю, пронзала тела лошадей; вторая шеренга с алебардами поражала всадников, стараясь вытащить их из сёдел; третья с длинными пиками наперевес метила прямо в лица конникам.

Конница Помпея, потеряв от вражеских пик и алебард больше трети всадников, в панике ринулась назад. Конные галлы и германцы Цезаря, описав широкий круг за спинами запасных когорт, поскакали на оголившийся правый фланг Помпея. Казалось бы, ничто уже не спасет помпейанцев, схватившихся с легендарным десятым легионом, от флангового удара и разгрома, но тут на пути всадников неожиданно возник частокол из вбитых в землю кольев с заостренными концами. Между кольями конницу поджидали стрелки с длинными, больше человеческого роста, луками; перед каждым из них в землю были воткнуты по пять-шесть десятков длинных стрел с гусиным оперением.

Галльские всадники, в отличие от римских кавалеристов, вовремя заметив преграду из кольев, решили ее обогнуть. За сотню шагов от частокола конная лава свернула в сторону, но было поздно – лучники выпустили первые стрелы, когда всадники были еще за четыреста шагов. Стрелы, выпущенные из упругих тисовых луков, сыпались на союзную конницу дождем; они пробивали кожаную защиту, круглые щиты галльских всадников, ранили лошадей, нанося коннице Цезаря чудовищный урон.

Шесть запасных когорт, наблюдая гибель союзной конницы, побросали пики, перестроились по манипулам и в черепаховом строю, прикрывшись со всех сторон щитами, двинулись на лучников.

Коробки закрытых щитами римских манипул моментально оказались утыканными сотнями стрел, как подушечки для иголок. Стрелы, однако, хоть иногда и пробивали деревянные, обтянутые несколькими слоями твердой кожи щиты, особого урона легионерам не причиняли, и когорты Цезаря неумолимо приближались к лучникам.

Левый фланг Гнея Помпея был уже близок; лучники под натиском когорт отошли, но тут путь легионерам преградили три длинные шеренги солдат. Над их широкополыми шляпами в безветренном мареве полуденного зноя вился легкий дымок. Раздалась команда, и первая шеренга, оперев на сошки мушкетные стволы, застыла в ожидании, дуя на горевшие фитили.

После второй команды раздался нестройный грохот выстрелов и шеренги мушкетеров окутались белоснежным дымом. От «черепах» Цезаря брызнули в разные стороны щепки разбитых вдрызг щитов. Первые ряды легионеров рухнули, как покошенные. Вторая шеренга мушкетеров дала залп…

– Илья Евгеньевич, Илья Евгеньевич, – медсестра тормошила за плечо пребывающего в нирване Клёнова.

– Да. Что такое? – с трудом очнулся Илья.

– К Вам посетители пришли.

– Хорошо, спасибо.

Миловидная девушка в голубоватом медицинском халате скрылась за занавеской.

Одной из в общем-то немногих деталей, раздражающих Илью в психиатрической лечебнице, было отсутствие дверей в палатах для больных. Его отдельная, считавшаяся комфортабельной палата с единственной и относительно удобной кроватью, имеющей не слишком продавленный матрас, не избежала общей участи и была отгорожена от внешнего мира легкой занавеской в дверном проёме. Пожалуй, что эта досадная возможность в любое время вторгаться в его личное пространство кому угодно: от медицинского персонала до других пациентов, – беспокоила Илью больше всего. Даже больше, чем раздражающая необходимость есть любую пищу исключительно при помощи ложки.

Вот и сейчас медсестра прервала его грезы на самом интересном и драматическом моменте битвы при Фарсале. В своих исторических видениях Илья теперь пребывал почти постоянно, даже во сне, хотя происходящее вокруг делилось у него на сон и явь довольно условно. Илья был счастлив, а потому не особенно следил за сменой времени суток. Главное, чтобы милым его сердцу путешествиям в другие эпохи, происходящим на грани подсознания, поменьше мешали. В этом смысле психиатрическая больница была идеальным местом. Под действием чудодейственных препаратов и при отсутствии внешних раздражителей грезы Ильи стали еще более реалистичными, красочными, наполненными множеством мелких деталей. Правда, теперь все чаще мысли Ильи переносились в перипетии не отечественной, а зарубежной (чаще всего древней) истории, и к тому же эпохи, события, персонажи все чаще путались у него в голове и накладывались одни на другие. Однако эта путаница отнюдь ему не мешала, а наоборот, делала его видения более интересными – почти всегда с непредсказуемым концом.

Другим неприятным моментом в остальном безоблачном пребывании Ильи в лечебнице были посетители, на его счастье – нечастые. Так-то обычно к нему никто не приходил, кроме появлявшейся раз в неделю домработницы, нанятой Светланой, которая приносила ему чистое бельё и продукты. Изредка его навещала жена и родители, но большую часть времени Илью никто не беспокоил.

Однако нынешний день был особенным. Илье сегодня исполнилось тридцать лет, и по этому случаю в клинику приходили желающие его поздравить. С утра его уже навестили родители. Отец с неестественным оптимизмом и натянутой улыбкой на лице сообщил Илье, что тот сегодня выглядит практически здоровым. Мать, сдерживая слезы, молча улыбалась и гладила его по руке. После посещения родителей, тягостного для них и оставившего Илью абсолютно равнодушным, он вернулся к себе в палату и с облегчением переместился в первый век до нашей эры.

В самый разгар битвы Цезаря с Помпеем Илью побеспокоила медсестра, и он покорно поплелся принимать поздравления. По случаю весеннего потепления некоторых привилегированных пациентов, а Илья, безусловно, относился к таким, посетители навещали не в больничном вестибюле, а в живописном скверике, разбитом вокруг старого здания клиники. Илья вышел на воздух, прошёлся по аллее и присел на скамейку. Со стороны проходной к нему уже спешило дружное семейство: жена с двумя детьми. Приехали они вместе с Андреем Аркадьевичем Абрикосовым, который перебрался-таки на постоянное жительство из столицы в их город. Его бывший шеф, принявший должное участие в судьбе Ильи, стал также опекать и его семью, помогая обремененной прибыльной собственностью Светлане вести дела. Постепенно его опека переросла в отношения со Светланой, что, видимо, и послужило основной причиной переезда Андрея Аркадьевича из столицы.

– Ну здравствуй, именинник! Поздравляем тебя! – защебетала раскрасневшаяся жена, чмокнув Илью в щёку. – Как тут у тебя? Дети, поцелуйте папу! Поздравьте его с днем рождения.

– Привет, мечтатель! С юбилеем тебя! – пожимая Илье руку, сказал Абрикосов.

– Я уже поговорила с врачом, – поспешила сообщить Светлана. – Они тут совсем обленились! Ну ничего, со следующей недели тебе добавят ванны и массаж. Да, кстати! Дима звонил. Он только что из суда – говорит, что все устроил. Да вот он и сам. Сейчас расскажет.

По дорожке, хрустя гравием под лакированными ботинками, шел вольный юрист Дмитрий, когда-то помогавший Илье в судебных делах, а теперь нанятый его женой Светланой.

– Все в порядке, старик! – сходу заверил он Илью, даже не поздоровавшись. – Я сегодня оформил над тобой опеку, так что не волнуйся: теперь Света может спокойно управлять и распоряжаться твоим имуществом! – Дима с победным видом обвел взглядом присутствующих, потом, спохватившись, добавил. – Да, с днем рождения тебя!

Илья сидел на скамейке и молча слушал назойливую болтовню своих родных и знакомых, стоявших перед ним. На самом деле он их не слышал. Голоса посетителей воспринимались его органами слуха, но в мыслительный процесс не проникали. Окружающие, впрочем, не особо старались втянуть его в беседу и вообще чувствовали некоторую неловкость.

«Когда же это кончится?» – с тоской подумал Илья.

Он осторожно оглянулся на здание клиники, предвкушая скорое возвращение к себе в палату к прерванной галлюцинации. Тут Илья заметил, что на скамейке он сидит не один. Слева от него развалился, положив ногу на ногу, тот самый маргинальный незнакомец в блестящих очках и с дорогущими часами на руке, который не раз появлялся в его жизни, причем в её поворотные моменты. На этот раз странный тип был одет в пижаму – довольно распространенный наряд для пациентов клиники, только донельзя заношенную и залатанную в нескольких местах. Поверх пижамы на незнакомце была мятая куртка из серой ткани неопределенного вида.

– Не переживай, – ровным, спокойным голосом с еле уловимой интонацией развязности сказал мятый тип, – они скоро уйдут.

Илья в замешательстве посмотрел на пришедших к нему посетителей. Те продолжали непринужденно беседовать.

– Они же тебя услышат, – предостерег он незнакомца.

– Нет, не услышат, – возразил тот.

– Почему?

– Потому что их на самом деле здесь нет.

Илья даже не удивился словам незнакомца. Реальность или нереальность его близких и знакомых показалась ему не такой уж существенной. Его волновал более важный вопрос.

– А ты сам сейчас здесь? – спросил Илья.

– Конечно, ведь мы с тобой разговариваем, – ответил незнакомец, – но и меня скоро не будет.

– Но ведь мы еще встретимся?

– В этом нет необходимости. Ты достиг того, к чему стремился, а я тебе в этом помог. Такая у меня была миссия. Теперь ты свободен от всех забот и семейных хлопот. Бури и ураганы внешнего мира внутрь больницы не проникают. Вся твоя жизнь только в твоем распоряжении, и она без остатка занята милыми твоему сердцу мечтаниями. Этого ты так страстно желал, как несбыточной мечты, и теперь ты получил возможность оценить, так ли на самом деле прекрасно воплощение твоей мечты в реальности или в нереальности – это уж с какой стороны посмотреть.

Илья молчал, потихоньку, не торопясь обдумывая слова незнакомца, боясь, что красочная картина открывающихся перед ним перспектив, нарисованная его собеседником, исчезнет, как наваждение. Взгляд Ильи поочередно остановился на беседующих рядом со скамейкой жене и Абрикосове, на детях, играющих в стороне, на говорившем по телефону юристе Дмитрии.

«Вот, кто может мне помешать, – со страхом подумал он. – Эти люди тянут меня обратно, в их жизнь! Они не оставят меня в покое!»

– Не бойся, – успокоил Илью незнакомец. – Эти люди больше не придут. Вернее, они, конечно, будут время от времени приходить в клинику, чтобы тебя навестить, но ты этого не заметишь. В твоем теперешнем мире им нет места.

Илья очнулся от холода. Теплый весенний день сменился прохладным вечером. Он сидел один на остывшей скамейке посреди больничного скверика. Зябко передернув плечами, Илья поднялся на ноги и не спеша пошел в сторону здания клиники.