Читать книгу "Тайна Вселенской Реликвии. Книга первая"

А вечером по областному телевидению показывали передачу и вели репортаж с места события. Друзья увидели снятое с вертолёта телекамерой место посадки НЛО – чётко просматривающийся круг примятой травы с чёрной отметиной в центре. Вокруг сновало множество людских фигурок, словно на праздничной маёвке. Вдоль дороги выстроилась длинная вереница транспортных средств.

– Эх, духового оркестра ещё не хватает, – серьёзно заметил Кузя.

Крупным планом показалась стартовая площадка, окружённая живым кольцом дружинников с красными нарукавными повязками и милиционеров, взявшихся за руки и сдерживающих наседавшую сзади толпу. Какой-то любопытный, шустрый малый попытался было прошмыгнуть за живое ограждение, но тут же за ногу был втянут назад в людской круговорот. Какие-то серьёзные, озабоченного вида люди вели тщательные обмеры площадки, брали пробы обуглившегося грунта в центре площадки, бережно укладывая его лопаточками в пробирки и баночки, что-то второпях записывали в свои блокноты и записные книжки. Всюду сновали вездесущие репортёры со своими фото– и телекамерами.

Но вот, наконец-то, из мелькания многочисленных сюжетов, кадр выхватил Гришкину ипостась. С горделивой осанкой, важно подбоченясь, он стоял с поднятой вверх головой, будто отыскивая след исчезнувшего НЛО.

– А вот и он – герой дня, ученик крутогорской школы номер четыре, Григорий Шишкин! – бодро, с живинкой в голосе, представил его ведущий.

По всему облику Гришки было видно, что тщеславие его было сполна удовлетворено: он находился в самом эпицентре внимания несколько сот тысячной аудитории. От гордости его всего аж так и распирало.

– Итак, расскажи-ка нам, Григорий, как дело-то было?

– Ну, еду я, значит, утром на велосипеде, – начал тот своё повествование. – Еду себе… На душе почему-то так легко, радостно. Птички щебечут, солнышко только-только показалось из-за горизонта. Выехал я за город, повернул на просёлочную дорогу и педалирую себе дальше…

– Как-как вы сказали? Педалирую?

– Ну да, кручу педали, значит.

– А-а, ясно, продолжайте пожалуйста.

– Доехал я во-о-он до того места, – продолжал дальше бессовестно врать рассказчик, поднимаясь на цыпочки и указывая поверх людских голов на проезжую часть просёлочной дороги. – И тут у меня на велосипеде соскочила со звёздочки цепь. Я, как сами понимаете, вынужден был остановиться, чтобы произвести ремонт…

Слова – «произвести ремонт» он произнёс как-то небрежно, со знанием дела, будто только этим и занимался всю жизнь.

– И когда я уже собирался было тронуться в путь, как вдруг, вот на этом самом месте, – для пущей убедительности он ткнул себе под ноги, – я увидел какое-то лёгкое, облачное мерцание с блестящей точкой посредине. Точка эта стала расти и увеличиваться в своих размерах, озаряя всё пространство вокруг себя ярким, неестественным светом, пока не превратилось в тело, похожее на яйцо…

– Вы хотели сказать – на тело овальной формы, – попытался уточнить ведущий.

– Во-во, именно так: на тело овальной формы, – согласился Гришка, – но с ромбовидными иллюминаторами.

Слушая всю эту галиматью, льющуюся из Гришкиных уст, друзья были поначалу слегка шокированы, а затем пришли в неописуемый восторг по поводу уникальных способностей Шишкина.

– Надо признаться, – продолжал тот, – от неожиданности я слегка перепугался и хотел было уехать, но вдруг почувствовал, что не могу сдвинуться с места. В это время с НЛО спрыгнули две низкие фигуры и направились прямо в мою сторону. Когда они подошли ко мне, то я успел хорошенько их разглядеть. Это были живые существа, ну, вот, как мы с вами, высокого роста…

– Постойте, постойте, Шишкин, – вмешался из-за кадра чей-то настырный голос. – Только что вы – а я это точно помню, – упоминали об их низких фигурах.

– Правильно! – не дал договорить Гришка. – Всё правильно! Это мне сначала показалось, что они маленькие. А когда подошли ближе, то я увидел, что они высокие. Лица у них были – ни дать ни взять, – какие-то прозрачные, бледно-зелёные и сплюснутые сверху; глаза, как и у нас, только вот в таком положении, – Гришка приложил к глазам указательные пальцы обеих рук, придав им вертикальное положение. – Бровей у них вовсе не было, рты с пятак, а уши со сковородку. Одеты они были в блестящие, серебристые костюмы и обуты в белые тапочки. Подходят они, значит, ко мне, осторожно, бережно берут под руки, а один, наверное самый главный, и говорит мне, этак ласково: «Пойдём с нами, Григорий! Не бойся, мы тебе ничего плохого не сделаем!»…

– А голос, – прервал повествование кто-то из публики, – голос у него какой?

– Голос? – Шишкин на секунду призадумался. – Голос, как голос. Только вот немного вибрирует и вроде бы переливается с таким тихим-тихим перезвоном, как колокольчик. Ну и вот! – продолжал далее рассказчик. – Я им хочу что-то сказать, а не могу. Довели они меня до своего дивного аппарата, и слышу: «Спи Шишкин Григорий, спи!». И дальше я ничего не помню: сознание, наверное, потерял. Когда же я очнулся, то увидел удалявшуюся точку, а до слуха моего донёсся замирающий где-то в вышине голос: «Мы ещё вернёмся, Гриша!». Что они со мной там успели сделать? – Гришка аж присел, разведя руками в стороны, – без малейшего понятия, не знаю – и всё тут! Может запрограммировали, может орган какой сдеформировали, а может чего-то и вынули из меня, для изучения, – и он, как-то болезненно поморщившись, прижал к животу руку.

– Ну конечно же сдеформировали, а потом вынули, – заворчал Саня, – только не оттуда, а отсюда, – наморщив лоб, он постучал по нему кулаком.

– Жаль!.. Жаль!.. – подал ведущий свой голос с выражением лица, отрицающим восклицание. – Жаль, что наше эфирное время ограничено и передача подходит к завершающей её стадии. Будем надеяться, что экспертиза обожжённого ракетными дюзами НЛО грунта, – он покачал перед своим носом пробиркой с чернеющей внутри неё взятой пробой неопровержимой улики, – внесёт определённую ясность и всё расставит по своим местам. Нам любезно предоставлено эфирное время, чтобы держать нащих уважаемых телезрителей в курсе дальнейшего увлекательнейшего расследования уникального события. Надеюсь, мы ещё не один раз увидим и услышим…

– Можно? Позвольте ещё один вопрос! – подал свой голос какой-то чересчур уж дотошный корреспондент, как школьник в нетерпении поднявший над собой колышущуюся руку. – Ну, о-очень короткий! Ну можно?

– Десять секунд, не больше того! – Ведущий передачи строго и многозначительно посмотрел на свои ходики. – Время пошло…

– А скажите мне пожалуйста, ученик Шишкин, – начал тот, – а что, собственно говоря, привело вас в столь ранний час в пустынное поле?

По Гришкиному лицу пробежала тень беспокойства: подобного вопроса он никак не ожидал. Переминаясь с ноги на ногу, он стал беспомощно озираться по сторонам, словно отыскивая в чьём-то лице оплот поддержки, защиты, на худой конец – подсказки.

Саня с Кузей понимали, что рассказать о письме тот не рискнёт, так как в нём на подобное действие было наложено табу с явной угрозой физической расправы в случае невыполнения последнего. А если даже и рассказал бы, то ему всё равно никто бы не поверил, так как письма этого уже больше не существовало.

– Гм-м, – промычал в глубокой задумчивости Шишкин, лихорадочно подыскивая ответ, и, видимо, что-то надумав, изрёк патетически: – Люблю, понимаете ли, встречать восход солнца в чистом поле. Это прекрасно!..

Вот так невинная шутка над Шишкиным обернулась событием, переполошившим весь Крутогорск и прославившим его на всю страну. Друзья чувствовали себя на высоте: они сумели приоткрыть для себя часть духовного мира Шишкина, и, в то же время, сделали, правда – – невольно, предметом гласности факт существования на географической карте своего города – – города Крутогорска. Правда, небольшой червь стыда и сомнения точил всё же их души: ведь они ввели общественность в величайшее заблуждение.

– А что тут такого? – пытался оправдываться сам перед собой Кузя. – Людям свойственно стремление ко всему таинственному и загадочному. Надо верить! Тем и живём!

– Правду глаголешь, Кузя! – поддакивал Саня. – Может учёные наконец-то зашевелятся. Ведь не одни мы носимся в мировом пространстве.

Как бы там ни было, очевидность свершённого была налицо, и друзья решили больше не возвращаться к этому вопросу, и даже не вспоминать о нём…

Но об этом-то как раз и напомнил старичок, ставший свидетелем пения и крушения дымоходной трубы.

3. Новенький.

Так уж распорядилась судьба, что всех этих троих, четырнадцатилетних подростков, с разными характерами и привычками, сблизили и подружили не только школьные и житейские будни, но и ещё нечто большее, что трудно передать словами. Однако, что у них было общим, так это неуёмная страсть к буйной фантазии и стремление к её реализации…

Митя Сапожков объявился в 7-ом «А» классе в начале учебного года. Из четырёх городских школ эта считалась самой трудной. Здесь, как говорили в полушутку-в полусерьёз, отбывали «ссылку» трудные дети, или дети трудных родителей.

Однажды, в начале одного из уроков, в класс вошла классный руководитель, Нинель Аркадиевна, учитель математики.

– Входи, не стесняйся, – обратилась она к кому-то в сторону распахнутой двери.

Класс, шумевший до этого, как улей, вмиг притих. В дверь медленно протиснулась фигура вновь прибывшего.

– У-у-у! – пронёсся в воздухе дружный общий возглас изумления.

На пороге стоял улыбающийся, ярковеснусчатый, русоволосый увалень.

– Знакомьтесь, ребята. Это ваш новый товарищ, Митя Сапожков. Будет учиться в нашем классе. Так что прошу любить и жаловать!

– Ещё один сапог явился, – фыркнул кто-то в кулак, и тут же получил сзади затрещину.

Обернувшись в сторону своего обидчика, он погрозил кулаком.

– Ка-а-ак тресну, на части рассыпешься!

– Малышев! Шишкин! За дверь выставлю! – пригрозила учительница.

– А пусть не дразнится, не так ещё получит, – пробубнил себе под нос Кузя Малышев, поправляя сползшие набок очки.

– Нинель Аркадиевна, уберите от меня куда-нибудь подальше этого субъекта, – плаксивым голосом простонал Шишкин, как бычок мотнув головой в Кузину сторону.

Гришка был парень «не промах» и во всём искал для себя выгоду, а тем более в данной ситуации: неплохо было бы отделаться от назойливого, давно уже надоевшего ему соседа за спиной, и приобрести нового, хотя бы даже вот этого, новенького, Сапожкова кажется, к тому же, вероятно, простачка. А что?!

Но всё получилось не так, как хотел Гришка.

– Вот что, Шишкин, – учительница подошла к столу и положила на него классный журнал. – Собирай-ка свои вещи, да перебирайся за парту Остапенко.

– Ещё чего! – попытался было противиться тот. – А почему не Кузя? Ведь завуч сама говорит, что они с Санькой – два сапога пара. Пусть и пересаживается к нему сам.

– Тебе что: ещё раз повторить?

Все знали крутой, но справедливый нрав этой маленькой, на первый взгляд казалось бы, доброй и мягкой женщины.

– А ты, Сапожков, – продолжала она, – иди и занимай освободившееся место.

Пока Митя, поскрипывая половицами, направлялся к третьей парте в левом ряду, Гришка успел торопливо уложить свои манатки и ретироваться.

– Занято! – Остапенко демонстративно пересел на пустующее место парты, когда подошёл Шишкин.

– Нинель Аркадиевна, – заканючил Гришка, – а он меня не пускает!

Учительница с укором посмотрела на Остапенко и, вздохнув, сказала, обращаясь к Шишкину:

– Ну, раз так, занимай последнюю парту, она, кажется, пустует.

Демонстративно бросив портфель на скамейку пустующей парты, тот, недовольный и обозлённый, грузно плюхнулся на неё.

На переменке школьники окружили Сапожкова и забросали его вопросами. Один только вид вызывал у них восхищение и внушал доверие. Про такую личность обычно говорят, похлопывая её по плечу: «Свой парень!» Не по годам рослый, крепкого телосложения, с простоватой, неисчезающей улыбкой на простодушном лице с курносым носом, он и впрямь чем-то смахивал на богатыря Добрыню Никитича из русской былины «Добрыня-сват».

Через пять минут соклассники знали о нём почти всё: и то, что его исключили из первой школы за плохое поведение и неуспеваемость; и то, что занимался когда-то в секции каратэ, а теперь продолжает заниматься этим самостоятельно, дома, по книжному курсу какого-то Анри-Доменика Пле; и то, что живёт где-то на самой окраине города, и многое что другое.

После занятий, когда ученики шумной стайкой выпорхнули из школьных дверей, к Сапожкову подкатился Гришка.

– Послушай, Сапожков! – начал он, оглядываясь по сторонам – не подслушивает ли кто, – и, понизив голос, продолжал: – Хочу тебя сразу предупредить: если к тебе будут набиваться в друзья Малышев и Остапенко, то ты не особо-то с ними, гони их в три шеи.

Митя шёл своей дорогой, будто не слушая и не замечая перед собой непрошеного собеседника. А тот, стараясь не отставать и подстраиваясь под его шаг, продолжал распинаться и нашёптывать:

– У одного папаша – диссидент, отщепенец, короче говоря, а у другого – не выездной. Да и вообще они – «два сапога – пара»…

Но тут Гришка осёкся, сообразив, что сказал лишнее.

– Так о них, в общем-то, наша «выдра», завуч, училка по биологии говорит. А тогда, в классе, я просто пошутил, – попытался оправдаться он, виновато улыбаясь и разводя руками, словно желая сказать: «Ну что тут поделаешь? Так уж получилось!»

Шишкин был неважным учеником. Из класса в класс его, в буквальном смысле этого слова, перетаскивали «за уши», и то, благодаря стараниям и усилиям его предка, директора большого моторостроительного завода. В конце концов, он решил перевести и своего отпрыска в пенаты неблагополучной школы, от греха подальше. Это была одна из мер наказания непутёвого сына: авось опомнится и возьмётся за ум.

Дважды второгодник, Гришка был старше своих соклассников почти на два года. Его это в определённой степени даже устраивало: он любил верховодить теми, кто был младше и слабее его. Однако, этого ему не позволяли проделывать над собой ни Остапенко, ни Малышев, что и бесило его.

Впрочем, несмотря на всё это, Шишкин обладал одним большим и неоспоримым преимуществом перед всеми остальными ребятами: то был стопроцентный красавец, которому мог бы позавидовать даже сам Ален Делон. Тщательно, на пробор, зачёсанные чёрные волосы, пышущее здоровьем красивое, холёное лицо, безупречно подогнанный к плотной, стройной, высокой фигуре костюм спортивного покроя, создавали впечатление благополучного, уверенного в себе сына, ученика и великовозрастного подростка. Многие девчонки просто сохли по нему, особенно – Клара Ставицкая, девица под стать своему соседу по парте и, которой он недавно пообещал приобрести по блату – по сносной цене, разумеется, – импортные, французские духи «Шанель 17»…

– Мороженого хочешь? – спросил Гришка и, не дождавшись ответа, подошёл к лоточнице, расталкивая ребятишек, обступивших лоток с мороженым. – А-ну, шкеты, расступись!

Он купил два больших пломбира в фольгированной упаковке и один из них протянул Сапожкову.

– Зачем же ты их так? – кивнул тот в сторону ребятишек, нехотя принимая протянутый ему пломбир: отказываться было как-то неудобно.

– Кого? А-а, эту шантрапу что ли? – с напускным равнодушием попытался уточнить Гришка. – Так то всё мелюзга, не обращай внимания. Лучше знаешь что? Пошли в кино, приглашаю. Говорят, шикарная картина идёт. Правда, название что-то запамятовал. За билет плачу я.

Заметив на лице собеседника признаки нерешительности, он попытался переменить тему разговора.

– А не хочешь, пошли ко мне домой, познакомлю со своим «папа», – предложил Гришка, как-то смешно, с французским прононсом, произнеся последнее слово. – Он у меня – во, мировой мужик, как раз в отпуску. Ну как?

– Знаешь что? Лучше уж как-нибудь в другой раз, – подумав о чём-то своём и распечатав было упаковку, ответил Сапожков. – А за мороженое – спасибо. Мне оно сейчас противопоказано: с горлом что-то не в порядке.

Подозвав к себе какого-то мальчугана, тёршегося в очереди и таращившего на него свои круглые глазёнки, Митя отдал ему свою порцию.

– Бери, дарю! Мне нельзя. Да смотри горло не застуди.

Похожий на большого телёнка, способного краснеть и смущаться по любому поводу, с, казалось бы, навечно прилипшей к лицу застенчивой улыбкой, Сапожков, в несоответствии со своей комплекцией, быстро перебежал дорогу и стремительно вскочил на подножку вагона набиравшего ход трамвая.

– Будь здоров! – только и успел крикнуть он вконец растерявшемуся и расстроенному Шишкину, провожавшего его оторопевшим взглядом. Весь вид Сапожкова, как бы виновато, говорил: «Если, дескать, что не так, прошу извинить!»

– Тьфу! – сплюнул в сердцах Гришка. – Ска-т-тина!

4. Опять – двадцать пять!

Только лишь двое из соклассников не докучали новенькому своими расспросами: Сапожков это приметил сразу. То были Малышев и Остапенко. Они особняком стояли у окна в коридоре и о чём-то переговаривались между собой, ни разу даже не взглянув в его сторону. А им и впрямь некогда было заниматься созерцанием «диковинного объекта». У них были свои, не менее важные проблемы.

– У тебя лист с собой? – спросил Саня, протягивая руку после утвердительного кивка. – Давай сюда, посмотрим.

Кузя достал из кармана брюк аккуратно сложенный лист печатной бумаги и передал его Сане.

Дело в том, что друзья проводили опыты по мысленному внушению на расстоянии по методике американского исследователя доктора Райна, описанной одним знаменитым ленинградским профессором в его книгах.

Методика эта осуществлялась при помощи так называемых карт Зенера. Таких карт было пять, каждая из которых представляла собой небольшой прямоугольный листок белого ватмана с одной из пяти чёрных фигур в виде круга, квадрата, креста, звезды и трёх волнистых линий.

В опыте применялась колода из двадцати пяти таких карт, где каждая из пяти вышеуказанных повторялась соответственно пять раз.

Кузя сам предложил Сане, чтобы именно тот передавал ему мысленную информацию, а сам он будет её мысленно принимать. Это обстоятельство он объяснял тем, что у Сани сильный, волевой характер, а у него, у Кузи, колеблющийся, неуравновешенный, приближающийся к слабому. На том и порешили: Сане быть передатчиком информации, выражаясь научным языком – индуктором, а Кузе – её приёмником, или иначе – перципиентом…

– Да-а, – протянул в задумчивости Остапенко, раскрыв и сверив содержимое обеих листков, своего и Кузиного. – Что-то не особо сходится… Опять – двадцать пять!

Вот уже как целый месяц – вчера был последний день, – они оба, по вечерам, каждый у себя дома, когда все домашние начинали уже видеть первые сны, закрывали за собой поплотнее кухонные двери, устанавливали на столе телефоны, усаживались за него и созванивались. Перед каждым из них находился чистый лист печатной бумаги и шариковая ручка, а у Сани, по левую руку, дополнительно лежала перевёрнутая стопка колоды с картами Зенера.

– Ну что, начинаем? – как правило, спрашивал тот, кто дозванивался первым.

Затем каждый из них клал телефонную трубку на стол микрофоном вниз. Начинал Кузя. Первый его стук тупым концом ручки по столу, хорошо передаваемый по телефону через микрофон и так же хорошо различимый в тишине ночи в наушнике лежащего на столе телефона, находящегося на другом конце провода, извещал индуктора, то есть – Саню, о начале проведения опыта. Он тут же брал левой рукой верхнюю карту колоды, переворачивал её, сразу зарисовывал фигуру, изображённую на карте, а затем пристально, до рези в глазах, сосредоточенно вглядывался в неё.

Кузя же в это время закрыв глаза, зажав ладонями рук уши, старался мысленно воспроизвести очертания той фигуры, которую в данный момент пытался мысленно передать ему Саня. Затем, зарисовав в своём листке наиболее запечатлевшуюся в его воображении фигуру, он вновь, стуком ручки по поверхности стола, извещал Саню о завершении приёма информации. Тогда, последний, откладывал в сторону первую карту и брался за вторую. И так – двадцать пять раз. Каждый опыт продолжался в пределах одной минуты. Поэтому вся серия опытов занимала соответственно 25—30 минут.

За истекший месяц уже было исписано по тридцать листов бумаги с каждой стороны. Но результаты были неутешительными: на каждую серию опытов приходилось в среднем по четыре-пять угадываний, не больше.

– Что дальше-то будем делать? – Кузя с расстроенным видом посмотрел на товарища.

– Давай на этом уроке попробуем ещё раз, – почесав затылок, в глубоком раздумье предложил Саня.

Во время урока, который вёл директор школы Ремез Степан Павлович, учитель истории и географии, со стороны друзей доносились какие-то приглушённые, мерные постукивания и лёгкое движение.

– Остапенко, Малышев! – обратился к ним после звонка директор, внимательно наблюдавший во время занятий за таинственным ритуалом друзей. – Это чем же вы занимались на протяжении всего урока?

– А это Кузька Саньке морзянку отстукивал, – подал с задней парты свой неприятный, бархатный голос Гришка, ревниво бросавший взгляды в сторону Митьки с Кларой, и приметивший в поле своего зрения непонятные ему действия двух соклассников.

– Зайдите-ка ко мне оба в кабинет, после занятий, – сказал директор, пропустив мимо ушей реплику Шишкина, – вместе с вашими записями, – добавил он.

Гришка ликовал, потирая руки…

– Можно? – Переступив порог директорского кабинета, друзья в нерешительности остановились.

– Проходите и садитесь

Степан Павлович сидел за письменным столом и сосредоточенно что-то писал. Зеленоватый свет настольной лампы, освещая письменный стол, падал своим краем на строгое, но доброе лицо, украшенное пушистыми, украинскими усами, слегка красиво завёрнутыми своими концами книзу.

– Спасибо, мы постоим!

– Да нет уж, присаживайтесь!.. Ещё успеете настояться, – не отрываясь от бумаг и не глядя указывая на свободные стулья, произнёс он тягучим, с мягким украинским акцентом голосом…

– Ну, а теперь, выкладывайте и показывайте, что там у вас. – Закончив писать, он оторвался от своих записей и теперь вопросительно смотрел на ребят поверх своих очков.

Те неуверенно, довольно таки неуклюже, полезли в свои карманы и передали их содержимое директору.

– А-а, карты Зенера! – Степан Павлович перебирал в руках колоду карт и смотрел на разрисованные листы. – Ну и как, получается что-нибудь?

Друзья в изумлении переглянулись.

– А вы не удивляйтесь, – сказал он, смеясь своими красивыми, чёрными глазами. – Когда-то и я в свою бытность увлекался работами профессора Василькова. Очень занимательно. Ну и что же у вас тут получается? А ну, а ну! – Он со знанием дела погрузился в расшифровку записей.

– Да-а. Неважнецкие, оказывается, дела, – промолвил Степан Павлович, ознакомившись с результатами опытов и выслушав сбивчивые откровения друзей. – Но руки опускать не следует. Может здесь необходимы какие-то особые условия проведения опытов? Подумайте хорошенько, непременно должно получиться… И вот ещё что, – продолжил он после некоторого раздумья, но уже со строгой требовательностью в голосе. – Чтобы уроки не мешали вашим опытам, убедительно прошу проводить их вне школьных стен, и то, только после того, как будут приготовлены домашние задания. А теперь – ступайте. Ни пуха вам, ни пера!

После того, как друзья, окрылённые моральной поддержкой директора, выскочили из учительской, Кузя три раза боднул лбом стенку и тихо вымолвил:

– К чёрту!

– Да, хлопцы, – донёсся из-за дверей директорский голос, и две головы тут же вновь просунулись в них. – Чуть было не забыл: на днях в наш город приезжает с гастролями мой давний друг и соклассник, Кандаков Борис Николаевич, между прочим – мировой гипнотизёр. Хотите познакомлю?

– Хоти-им! – Дружное радостное восклицание эхом отозвалось в стенах пустынного, школьного коридора.

На следующий день, в субботу, с самого утра к Кузе подошёл Саня.

– Кажется одна идея есть, – шёпотом произнёс он. – Приходи сегодня вечером после занятий. Придёшь?..

5. Наука требует жертв!

В этот вечер в одном из окон квартиры семьи Остапенко долго не гас свет. Две фигуры, низко склонившиеся над столом, освещённым неярким голубым светом электрической лампы, установленной внутри большого, старинного, дедовского абажура, неторопливо вели свои научные споры и беседы. Если бы кто из посторонних, со стороны, глянул на этих ребят, то сразу смог бы определить и оценить не только их внешние данные, но и характер их натур.

Кузьма, маленького роста – что, по-видимому, соответствовало его фамилии, – тщедушный малый с шикарной копной ярко-рыжих волос, покоящихся на голове, имел весьма непримечательное лицо, за исключением больших, серых, близоруких глаз, упрятанных под толстыми стёклами очков в роговой оправе. Он был экспансивен, с взрывным, эмоциональным характером, резок в своих суждениях, быстро воспламенялся, но так же быстро и остывал. В его голове всегда роилось множество всяких идей и догадок, «аккумулятором» которых он по сути дела и являлся. Теоретическая и практическая разработки его идей целиком и полностью, всем своим грузом, ложились на Санины плечи, хотя и у него самого своих идей было хоть пруд пруди.

Саня казался полной противоположностью своему другу. На вид спокойный и рассудительный, он всегда, как мог, умел отстаивать свою точку зрения. Не особо-то требовательный к себе и друзьям, он, по обыкновению, всегда прощал им их маленькие слабости, был очень доверчив, о чём иной раз горько сожалел. Однако, в душе, это была, как и Кузя, эмоциональная, мятущаяся натура, но только обладающая способностью прятать эти качества под оболочкой безмятежного спокойствия.

Среднего роста, со строгими, правильными чертами и овалом бледно-смуглого лица с продолговатым разрезом зелёных глаз, прикрытых длинными ресницами и обрамлённых густыми, чёрными бровями, сходящимися у самой переносицы, в своей, изумительной красоты, украинской «вышиванке», он являл собой типичное дитя далёких Карпатских гор…

– Послушай, Кузя! Что для нас сейчас самое главное?

– Что?

– Ну ты даёшь! Что, да что! Что мы должны в первую очередь предпринять?

– Откуда мне знать? – Кузя никак не мог взять в толк, чего от него добивается Саня. – Сам придумал, сам и отвечай.

– Ну, ладно! – Остапенко ближе придвинулся к столу. – Опыты с картами Зенера – это всё статистика из области теоретической фантастики. Поэтому нам с тобою в первую очередь надо что? – Он уставился на Малышева, открывшего рот и ничегошеньки не понимавшего, а затем продолжал:

– Нам необходимо установить сам факт, повторяю – факт, существования в природе телепатического явления. Или оно есть, или его нет! Третьего не дано. – Саня патетически возвёл свой взгляд в область потолка. – Для этого требуется провести один, всего лишь один эксперимент, но такой, который бы исключал на все сто процентов всякие случайности – совпадения, подсказки, ошибки, и прочее. Следовательно, нужно выработать все необходимые для этого условия.

Саня остановился, перевёл дух и пододвинул к себе одну из книг профессора Василькова.

– Ты послушай, что тут пишется. – Он раскрыл книгу в отмеченном закладкой месте. – Вот! «Многие индукторы считают необходимым не только интенсивно переживать внушаемое задание, но и вместе с тем мысленно направлять его на перципиента, возможно более ярко представив себе его образ».

– Читаем дальше. – Саня взял другую книгу того же автора и, отыскав нужную страницу, продолжил чтение. – «В начальный период, в 80-е – 90-е годы прошлого столетия, усилия учёных были направлены преимущественно на изучение спонтанных, то есть – самопроизвольных, телепатических явлений. Но они наблюдаются сравнительно редко, обычно в результате сильного нервного потрясения, своего рода – „психической грозы“. Повторить такую грозу в лабораторных условиях невозможно!»

– А я утверждаю, что – возможно! – Саня захлопнул книжку и торжественно посмотрел на Кузю, недоуменно хлопавшего своими близорукими глазами. – Ну как? Не понимаешь! Сейчас объясню. Ну, например, можешь ли ты эмоционально, красочно мысленно воспроизвести в своём воображении образ, ну, скажем, кровати, на которой спишь?

– Нет наверное, – прозвучало в ответ.

– А какое-то о-о-очень и очень радостное или…, – запнулся Саня, – трагическое событие, случившееся когда-то в твоей жизни?

– Пожалуй смогу.

– А сможешь ли ты это событие так же мысленно воспроизвести, ну, скажем, на фоне образа своей матери?

– Кто его знает? – задумчиво промолвил Кузя. – Нет, вряд ли, наверное не смогу.

– Вот видишь?! – тихо воскликнул Саня, пристукнув кулаком по столу. – Теперь представь, что, как и всегда, я – индуктор, ты – перципиент. Я тебя хорошо знаю в лицо, ты – меня. И вот мне надо передать тебе мысленно изображение вот этого стола. – Он лихо поддел стол коленкой так, что Кузя даже вздрогнул от неожиданности, и продолжал дальше:

– Для этого, согласно книги, я должен как можно ярче мысленно сформулировать твой образ, а затем, на его фоне, изображение стола. Но у того же Василькова сказано, что, как правило, передаются только очень эмоционально окрашенные события, в основном – трагического содержания, и то – в виде «психической грозы», да ещё… на фоне твоей кислой физиономии, – попробовал пошутить Саня, но тут же осёкся, узрев, как медленно стали опускаться вниз уголки Кузиных губ. – Ну, ладно, ладно тебе Кузя, не хотел! Шуток что ли не понимаешь? Больше не буду.

– Вот ты всегда так: сперва что-то ляпнешь невпопад, а потом только думаешь, – обиженно пробурчал Кузя и… улыбнулся. – А дальше-то что?

– И всё же передать тебе мысленно изображение вот этого стола, – Саня собрался было вновь тюкнуть его коленкой, но вовремя опомнился, – в виде «психической грозы», на фоне твоего лица, как я полагаю, очень и очень даже возможно. Только для этого поначалу надо хотя бы три человека: гипнотизёр, индуктор и перципиент. Представь себе – индуктор и гипнотизёр в одном конце города, а перципиент, не ведающий даже вообще о проведении подобного рода опыта, на другом. Согласно задания гипнотизёр погружает индуктора, то есть – меня, в гипнотическое состояние и приказывает, чтобы я мысленно воспроизвёл образ перципиента, то есть – твой образ, а затем на его фоне мысленно, красочно и эмоционально, в виде всё той же «психической грозы», передал тебе мысленно изображение стола.

– Хорошо! А где мы отыщем гипнотизёра? – вытаращил глаза Кузя.

– Как где? – Саня в недоумении развёл руками. – А о чём напоследок сообщил нам Степан Павлович, не помнишь?

– А-а, ну-ну, помню! – Кузя уже с нескрываемым интересом и любопытством посмотрел на своего друга. – Ну и что же ты предлагаешь?

– Давай договоримся так! – Саня интригующе выдержал паузу. – В проведении опыта будут участвовать пять человек: гипнотизёр, индуктор, перципиент и двое наблюдателей, по одному с каждой стороны. Гипнотизёром будет знакомый Степана Павловича, индуктором – ты, перципиентом – Екатерина Николаевна, а…