Текст книги "Суражский вокзал. Рассказы"

Пациент доктора Гаше

«Ты можешь отстраняться от страданий мира, это тебе разрешено и соответствует твоей природе, но, как раз, быть может, это отстранение и есть то единственное страдание, которого ты мог бы избежать». Франц Кафка

Ш. пристально смотрел на картину Ван Гога «Портрет доктора Гаше» над своим рабочим столом. Многое казалось ему несовершенным с точки зрения техники исполнения. Грубые мазки художника намеренно лишали очарование созерцания, отпугивали неподготовленного зрителя, не давая возможности домыслить нечто и заглянуть за полотно. Форма и содержание, реальный облик и внутренний несмолкаемый монолог – конфликт, который не даёт спокойно жить, толкает человека на многолетний мучительный труд в поиске истины. Самые стойкие и одержимые рано или поздно рисуют себе «доктора Гаше», с боязнью смотрят на него в конце своего путешествия, зная, что там ничего нет, кроме «Чёрного квадрата» Малевича. Такое новое понимание своего одиночества толкает умников дальше. Теперь эти немногие хотят быть экзистенциалистами, воинами абсурда, потому что это звучит впечатляюще. Баррикады тщеславия в огненных мартенах их души выливают из стали эмоций высококачественные несокрушимые идеи всеобщего благополучия. Мораль ещё не сформирована, но они на верном пути собственного безумия, потому что такого рода мысли и отличают их от серого и неуклюжего мира, который они собираются изменить в свою пользу. Такая траектория мысли не может не восхищать их зрителя, он верит своему оратору и не верит одновременно, потому что форма и содержание всегда жили в разных измерениях, в разных комнатах, спали в разных постелях. Всё начинается в постели, в ней же и заканчивается. «Публичное одиночество» – основной закон существования на театральной сцене раздвигает воображение пытливого ума и находит воплощение в реальной жизни, где тебя видят все, а ты не видишь никого.

Ш. испугался собственных мыслей и отвёл взгляд от холодной картины, где был изображён последний психиатр Гаше, который так и не помог уйти художнику от суицида. Ш. попытался найти объяснение слову «последний» и попал в тупик. Теперь ему показалось, что люди всю свою жизнь поют одну песню, играют одну пьесу и любят одного человека. Странная мысль, но она давала слабую трезвую надежду на то, чтобы хоть что-то сформулировать внятно. Одна любовь? В этом определённо что-то есть. Какая именно? Первая, вторая, последняя? Сразу зазвучали слова из песни Манфреда Мэнна «Ангел у твоих ворот», где припев ведёт счёт: – 56,57,58, а следующая – твоя любовь!

Ш. прослушал за свою взрослую жизнь тысячи альбомов, а когда у него кто-то спросил однажды про один-единственный альбом, который ему бы разрешили взять с собой на Луну, то он без колебания ответил – «Энжел Стэйшен» и сразу испугался собственного признания. За него ответило подсознание, которое хранило в памяти самое дорогое и единственное воспоминание о единственной любви. Смысл музыки воспроизводил палитру чувств, где главным мотивом было потрясение, когда он впервые попал в удивительный мир прекрасной женщины. Этот мир и стал для него той единственной любовью, где всё до сих пор на своих местах, а все остальные попытки что-то изменить во власти воспоминаний лишь жалкая сублимация любви. Сила и монументальность яркого мира женщины, которая разрешила ему зайти в него, выдержали многие попытки быть сброшенной с трона очередными конкурентками. Не смогла ни одна из них даже приблизиться к Королеве, тем более, попытаться с ней конкурировать. Зерно упало в плодородную почву и выросло сообразно тем понятиям, которые были заложены изначально.

Воспоминания несли Ш. к маленькому уютному домику в глубине узкой улицы частного сектора на окраине города, где прошла его юная жизнь. Сливы цвета «Дип Пёпл», фортепиано со звуками «К Элизе», первые поцелуи взрослой женщины, её пьянящий запах – все это превратило детский мир Ш. в точку отсчёта взрослой жизни. Первые уроки музыки плавно перешли в первые уроки любви. Мир смешался во что-то магическое и необъяснимое, не найденная логика превратила мир Ш. в сплошной карнавал эмоций и впечатлений. Голодный животный мир Ш. бросился в сладкую изнурительную борьбу с желаниями своей принцессы, всё материальное исчезло безропотно и панически. Многие сложные вопросы были временно изолированы. Не могло быть иначе.

Когда пыл угас, тогда сложные вопросы вернулись и разрушили то, что никогда не принадлежало Ш., и не могло принадлежать ему одному ввиду своей исключительной законченности. Он мог только прикоснуться к части величественной сущности своей возлюбленной, не более того, потому что ей было мало одной наивной любви. Сила её гения требовала величину равную по значению, а такой не было, поэтому ей пришлось складывать из множества то, что Природа намеренно не предоставила в одном человеке. Понять такую сложную формулу любви было недоступно Ш. в том возрасте. Сейчас такая формулировка выглядит вполне убедительной.

Ш. много раз представлял встречу с женщиной, которая положила начало его длинному и увлекательному путешествию в мире несовершенства идей, мнений, эмоций и рухнувших надежд. В трудные минуты жизни он вспоминал свою Королеву и мысленно просил у неё защиты. Её несокрушимая вера в могущество жизни, в силу человеческого духа, в собственную исключительность, неудержимый авантюризм, вера в талант и торжество холодного разума, нежность и сладострастие любви – всё это придавало силы и служило ярким примером необходимым для многогранного существования.

Вся её творческая жизнь была борьбой за чистоту стиля настоящего художника. Немногие могли вникнуть в метафоры её праздных идей. Испуганные и наивные ученики лениво кивали в ответ её устремлениям, которые она сама иногда не понимала. Такое бывает, в искусстве такое происходит на каждом углу. Импровизации подсознания заставляют людей делать гениальные вещи без анализа, спонтанно и хаотично. Задача критиков расставлять всё на свои места.

В процессе жизни Ш. одни лозунги сменяли другие, пока не был сформулирован главный закон – «Этот мир принадлежит тебе!». Когда Ш. осмыслил гениальную простоту фразы, тогда мир действительно преклонил колени перед такими наивными гипотезами. Да, наивными, скажете Вы.

Это от того, что Вам такое недоступно, потому что Вы слишком трусливы, чтобы отстраниться от страданий мира, точнее, от Вашего узенького мирка, в котором всеобщая импотенция стала законом жизни. Моя Королева царила в своей империи полноценно и многогранно. Она от Природы была лишена обычных плебейских наклонностей в виде тупого жертвоприношения к ценностям семейной жизни, фарисейства и трепета перед карьерой, алчности материального изобилия – моя Королева плевала на это.

Она иронично и широко распахивала меха баяна, как свою душу, в которую смотрели все и ничего вменяемого не чувствовали, потому что этот мир принадлежал ей, а всё вышеперечисленное с широко открытыми глазами по умолчанию её обслуживало ввиду убогости своей умственной конструкции.

Ш. лишь теперь понимал агонию её душевного одиночества, где выходом оставалось лишь буйство физическое и извращённое. Бунт духа превратился в месть тупой физике Природы. В расход шли самые одарённые девственники, самые легкоранимые, самые благодарные. Она знала, как создать историю. Королева объявила войну Природе, насмехаясь над её совершенством. Ей сходила с рук такая анархия, что лишний раз подчёркивало её гениальность. Сплав её талантов не мог остаться в тени ленивого тупого окружения, где всё уже рождено мёртвым и беспомощным.

Ш. так и не встретил в своей жизни женщины умнее и величественнее своей Евы. Но Природа – великая лицемерка. Она зорко следит за своими созданиями и играет с ними в неравную игру. Ева не была лишена печали жизни и платила за свою яркую неудержимую натуру по всем законом гармонии счастья.

«Публичное одиночество» – это придумано генетикой. Можно ещё добавить – всё, что с нами происходит – это генетика. Можно склонить свой разум в сторону фатализма и опустить руки, но можно ничего не склонять, потому что такая философия присуща обычным людям. Не думаю, что великие надежды оставили в покое жизнь моей замечательной Евы. Если я даже когда-нибудь спрошу у неё об этом, то услышу в ответ лишь очередную хитроумную метафору.

Вот с такими мыслями Ш. стоял перед дверью квартиры Евы в тёмном подъезде и размышлял о предназначении кнопки звонка в изменившийся мир своей далёкой возлюбленной. Он стоял и напряжённо мыслил во мраке потёртого жизнью подъезда – может оставить всё как есть? Глупое, наивное, искажённое в лучшую сторону воспоминание всё же лучше, чем жестокая правда жизни.

Ш. вдруг испугался, как мальчик, и сел на шершавую лестницу. Было тихо и печально в этом предбаннике судьбы в ожидании решения, которое уже было давно принято. Ш. медленно встал и положил букет алых роз у порога и бесшумно вышел из аудитории, где не был сдан очень важный экзамен.

Уже на улице, глядя в бесконечность апрельского неба, он вспомнил оптимистичные слова Пруста в противовес грубым намёкам Кафки:

– Мир ещё прекрасен. Ещё есть время наслаждаться каждым мгновением. Ещё ничего не кончилось.

Прихоть

Глэм открыл глаза и увидел отчетливые движения огромных рук, которые из блестящих плоских чанов выливали голубую жидкость прямо на крышу автомобиля. Через разбитое лобовое стекло липкое молоко попадало и на него, заливая глаза и уши. Глэм ощущал кисло-соленый привкус собственной крови, напрягая память, чтобы оценить нелепую ситуацию. Теперь он видел лица четырехметровых гигантов похожих на рыцарей с необычайно спокойными, погруженными в собственную значимость взглядами. Казалось, что они делали свою обычную работу. Потертые кожаные с металлическими вставками одежды обтягивали фигуры загадочных Атлантов. Дверь автомобиля резко открылась, и Глэм увидел женскую руку. Ощупывая пустое сидение поспешными движениями, рука натолкнулась на плечо Глэма.

– Быстрей! Быстрей! – умоляли красивые полные губы, скорее шептали, а чистые голубые глаза холодно просчитывали, как врач, реальные шансы. Глэму вдруг очень захотелось ей поверить, когда блондинка обнюхивала его. Капельки крови, упавшие на ее красивое лицо, заставили его окончательно подчиниться неожиданному желанию помочь. Незнакомка в голубом свадебном наряде прильнула к Глэму и резким движением вытащила его из автомобиля. Четыре мужских силуэта бросили железные чаны и легко, почти невесомо, двигались вокруг изумленного Глэма и его непрошеной спасительницы.

– Четырехметровые! – сказал Глэм вслух. – Я где-то видел вас раньше. И, смеясь, добавил: – Всадники Апокалипсиса.

Похожие на джинов Четырехметровые уже тянули красную ковровую дорожку на огромный холм. Автомобиль сиротливо стоял на корявой заброшенной дороге, уткнувшись в ствол невысокого дерева. Легкая метель засыпала огромную равнину и сквозь снежную дымку, трудно различимую и до сих пор, не признанную Глэмом, как реальность, он увидел взрыв. Дерево и разбитый автомобиль вспыхнул почти беззвучно, черный дым ровным лучом исчезал в молочном тумане нависшего неба.

Все это Глэм увидел уже с высоты холма, на который его вела за руку его невеста. Длинный шлейф ее фаты исчезал где-то далеко внизу. Ковровая дорожка сливалась в голубом снежном океане. Глэм еще различал языки пламени, похожие на мазки импрессиониста – любителя. Путь назад был невозможен. Он впервые ощутил исчезающий мир глубоко внизу и пустоту нового для себя состояния. Лишь шершаво-сладковатый вкус горечи еще указывал на то, что он может заблуждаться.

Снежные комья катились сверху рядом с Глэмом. Четырехметровые, как бесстрашные воины, хладнокровно отбрасывали их и тянули ковровую дорожку все выше.

Глэм увидел на самой вершине гигантскую ногу великана. Черный старый сапог методично ударял по снежным глыбам, которые были кем-то заранее приготовлены, и те, падая по склону, старались расстроить нежданную процессию. Всё происходящее намекало на нелепую забаву маленьких детей, которые радовались первому снегу. Четырехметровые сомкнулись стеной и отбивали снежные валуны, защищая непонятное пока Глэму полулегальное брачное единство голубых глаз и случайного странника. Размеры огромной ноги внушали близость смерти.

Глэм посмотрел вверх на гигантское колено, которое монотонно исчезало в молочной синеве нависшего неба, и задергал рукой свою невесту. Она оглянулась, похожая на Снежную Королеву, и улыбнулась:

– Потерпи! Еще чуть-чуть!

Стометровый гигант глухо ударил каменной ногой – белая железная глыба с острыми углами зловеще, как живая, покатилась по склону, непредсказуемо меняя направления движения. Четырёхметровые недоумённо переглянулись, когда глыба вдруг начала подниматься вверх по холму и остановилась на склоне.

Стометровый, как удар грома, кашлянул, и застывшая глыба покатилась вниз, делая хитрый изгиб. Четырёхметровые повелись на её ложный маневр и завалились набок, а ледяной валун самым краем задел ноги Глэма и исчез в снежном тумане. Одна нога безболезненно повисла на кровавой штанине, вторая истерично гребла рыхлый снег.

Глэм чувствовал, как свело челюсти, но боли не было. Уже не было и страха, он вообще перестал чувствовать. На какой-то миг снежная пустыня выровнялась, приняв четкую геометрическую форму – плоское ровное серое небо и такая же плоская поверхность снизу.

Глэм закричал и ничего не услышал. Он усиленно внюхивался – напрасно, мир, нет, это уже был не мир – закрытая бледная пустая прямоугольная коробка, внутри которой он и находился. Он сообразил, что сейчас кто-то обязательно должен появиться. Обязательно, ведь иначе и быть не может! Прошло некоторое легкое замешательство.

Глэм хихикнул. Потом еще и еще. Он смеялся, слезы катились градом и падали на безжизненную пыль у его ног. Затем он услышал бубенчики, легкий топот копыт высоко в небе, который разметал кучи снежной пыли. И – все! Серая пустыня безмолвствовала.

Безразличие, безразличие не в смысле кого-то, нет, безразличие, похожее на какую-то взрослую радость, на цельность и завершенность какого-то мучительного вывода. Это неизвестное ранее блаженство оглушило вспышкой, тихой печальной точкой вывода:

– Здесь ничего нет! Здесь никого нет!

Теперь Глэм слышал знакомый голос, звонкий крик своей невесты. Он попробовал сесть, но левая нога неестественно входила в рыхлый красный снег. Уже сидя, он медленно, испуганно перевел взгляд на лежавшую на спине невесту.

Ее уже раздели Четырехметровые и испуганно пятились от большого живота. Живот вырос до метровой высоты, невеста орала и просила Глэма о помощи. Четырехметровые склонились над Глэмом и умоляли жестами помочь ей родить. Вдали за холмом Глэм видел уходящие гигантские чёрные зловещие сапоги Стометрового. Глухие удары раздавались вокруг, сотрясая придавленное небо. Невеста орала, цепляясь руками за железные застежки великанов, свисавшие с их растрепанной одежды.

Глэм медленно подполз к белому роялю, который Четырехметровые принесли из-за холма. Скрюченный от смертельной боли и усталости, лёжа на животе, он ледяными пальцами начал нажимать клавиши. Слабые стоны музыки придавали надежду.

Четырехметровые сбились в кучу и, отступив назад, испуганно смотрели на Глэма. Он, цепляясь за рояль, встал и воткнул острые куски кости ноги в снег. Красная дорога крови была последним свидетельством бунтующей жизни. Невеста перестала кричать, живот исчез. Теперь Четырехметровые и невеста разглядывали Глэма. В их взглядах блуждало любопытство.

Глэм вытер рукой лицо, оно стало красным, и засмеялся. Он смеялся и кричал из всех сил:

– Здесь ничего нет! Здесь никого нет! – всё еще не верил Глэм в происходящее. Четырехметровые посадили невесту на крышку от рояля, как Королеву на трон, и замерли. Она смотрела на Глэма стеклянными глазами и впитывала его каждое движение. Глэм беспомощно спросил:

– Кто ты?

Улыбнувшись, невеста ответила:

– Прихоть.

– Чья прихоть?

Теперь Глэм позабыл обо всем, что случилось. Было что-то знаковое в этом теперь уже загадочном символе на крышке рояле. Вся эклектика и абсурд ситуации приняли конструкцию точной, уже кем-то доказанной теоремы, которая не нуждалась в эгоистичных, мизерных, примитивных «нравится – не нравится». Истина смотрела на него и понимающе поблескивала своей холодностью, исполняя свою главную миссию – быть запечатлённой однажды на любом уровне человеческого сознания для того, чтобы запутать навсегда, если такое возможно.

Он затрепетал и впервые испугался как-то всеобъемлюще. Во рту опять все засохло и окислилось:

– Нет, не надо, не отвечай, нет! – взмолился Глэм.

Гиганты медленно уходили в снежную дымку, а Глэм смотрел, и видел голубые стеклянные глаза своей судьбы.

Было слышно, как кто-то смеялся на огромном холме и, проезжавшие на санях люди тоже засмеялись. Бубенчики тепло и нежно перезванивались. Горячий пар шел над спинами четверки лошадей, смешиваясь с далеким смехом кого-то, потерявшего всякую надежду. Сани увозили раненого Глэма в снежную бесконечность и люди, случайно спасшие его от смерти, укутав своей одеждой, смотрели в его счастливые глаза.

Разбитая машина догорала вместе с деревом, в которое ударилась. Сгоревшее дерево упало на груду искореженного металла и проткнуло обуглившимися острыми сучьями то, что ещё осталось от машины. Огромный скрюченный черный паук пиршествовал, потрескивая, и, выпуская в небо черный шлейф своей победы.

Белый гроб

Это произошло июльским утром 2010 года в квартире Ф.. Июльское утро многие считают одним из чудес света, может быть, поэтому всё и произошло именно тогда. С этим трудно спорить, каждому из нас известно очарование восхода солнца в июле. Ф. мог бы даже рассказать как он специально много раз ждал того момента, чтобы проснуться где-то далеко от дома, а потом ехать по пустому шоссе и любоваться нежностью природы.

Безмятежность, пение утренних птиц – природа разрешает себя потрогать, как девственница, открывая перед нами свою первозданную красоту. Это известно тем, кто может слышать, видеть и оценить такой своего рода бред, иначе его и не назовёшь, с точки зрения взрослого мужчины.

Ф. таким как раз и являлся. Ему было примерно сорок, он никогда не был женат, и детей у него тоже не было. Ф. был в меру образованным, в меру сентиментальным, развитым физически, даже очень, любил всё, что можно было легко победить, и пытался стать знаменитым. У Клиффа Ричарда была одна песня «Я почти знаменит» – вот, именно она и была лейтмотивом всей его жизни. Осталось чуть-чуть, совсем немного, за следующим поворотом придёт моё признание и слава. Хотя, какая именно слава, и за какие заслуги – додумано не было.

Почти все люди тоже так мыслят, как в афоризмах Кафки – «Теоретически возможность счастья существует, если верить во что-то возвышенное, совершенное и не стремиться к этому». «Диванные генералы» – так, пожалуй, можно было бы охарактеризовать такую унылую траекторию мысли обывателя.

Ф. не был лишён всяческих талантов, в нём бурно жил нарциссизм, нацизм, сюрреализм и снобизм, и, естественно, тщательный анализ этих негативных чувств. Сюда можно было бы добавить буйную фантазию и физическую силу, так сказать, пламенное «либидо», что неизбежно наводит на мысль о вероломствах в сексуальной жизни. Но, вероятно, многие из нас посчитают такие качества плохими, а в глубине души позавидуют Ф.

Да, были женщины, которые его любили, могли любить, но, чтобы думать о Ф., как о муже, не могла ни одна из них. У него как на лбу было написано, почти, как и у белого гроба – «Твоё время вышло, дорогая!». Ф. был живой, трепетный ничей собеседник – и всё! Именно это и выделяло его среди всех. Он был как манифест альтернативы жизни. Когда что-то не ладилось вообще, тогда всегда можно было посмотреть на Ф., чтобы понять, что всё не так уж и плохо. Ведь у него нет, и не может быть, того, что есть у вас. На вопрос – чего именно? Можно ответить, хотя бы счастливой семейной жизни. И так – бесконечно, я имею в виду перечисление всех его плохих качеств, о которых было сказано выше.

Он был нужен людям и не нужен никому в своей независимой законченности. Природа – Мать специально так смешивает краски в людях, подобных Ф., чтобы не давать спокойно жить тем, кто считает себя примером для подражания. Когда с Ф. кто-то пытался заговорить о счастье, этак пафосно и широко, тогда Ф. улыбался и предлагал продолжить разговор в присутствии его жены, что приводило в смятение лектора, который сразу начинал искать подтекст в словах Ф.. Как правило, такой подтекст всегда приводил к страданиям, терзаниям в отношении верности супруги.

Было известно всем, что личная жизнь Ф. всегда служит плохим примером. Все жёны всегда говорят об этом. А, русская пословица гласит «На воре и шапка горит». Едкий подтекстик вводил в транс жадину – эгоистика и разговор резко менял тему.

Открыто выступить против намёков Ф. не решался никто – опасное это было мероприятие. Все знали «лихие тачанки» пьяного Ф. и его вездесущий анализ. Какая никакая, а слава, и поэтому Ф. и был почти знаменит, сам того не подозревая.

Птицы щебетали за окном, где спал Ф., июльское утро в очередной раз показывало всему миру свою исключительную законченность формы и содержания. Только Ф. сегодня не повезло. Для него началась новая страница жизни, когда он лениво открыл свои голубые глаза и увидел посреди огромной комнаты на полу блестящий белый гроб с надписью «Время пришло». Дурацкая надпись во всех смыслах, потому что заставляет глубоко задуматься.

Её дурашливость заключалась в том, что обнимала испуганный мир Ф. в целом без комментариев и намёков. Вот жил, жил, а тут однажды утром получите гроб – абсурд. Да, так тоже все говорят, хотя, зачем людям знать про такой самый прозрачный жанр в искусстве каким является абсурд, экзистенция, своего рода гигиена духа, если хотите. Люди по умолчанию восклицают «Этого не может быть», а в душе уже согласны с тем, что именно это уже и произошло. Может, не может, а гроб стоит.

Один мой знакомый писатель любил повторять свои гениальные находки на литературной ниве, одна из них звучала так: – Потолок тревожно молчал! Примерно тоже самое было и с гробом – он тревожно молчал и по-хозяйски выскребал своими гнилыми клыками остатки мужества из уже съеденной наполовину души Ф..

После тщательного осмотра белого гроба, у которого внутри ничего не было, Ф. сделал вывод, что бояться тут нечего. Не было в этом таинственном ящике ничего угрожающего. Скорее, это была шутка. Шутка? Ф. проверил входную дверь – всё было закрыто на два замка, после чего сел и целый день смотрел на свой будущий «белый костюм» в полной растерянности.

Когда солнце уже целовалось с горизонтом, Ф. первый раз попытался приподнять гроб, чтобы с наступлением темноты выбросить его через балкон в кусты под домом. Это была лучшая и самая простая мысль, которая пришла к нему на ум. Выбросить – и делу конец! Но, белый гроб даже не шевельнулся под сильными руками Ф., его монументальная тяжесть легла на душу холостяка – романтика белым покрывалом неизбежной катастрофы. Ф. просидел всю ночь возле собственного открытого гроба с бутылкой водки в руках, не сказав ни слова.

***

Солнце выскользнуло из надоедливых объятий корявых верхушек леса на горизонте и объявило новый день. Ф. жадно впитывал гармонию жизни и пытался объяснить с новой силой присутствие трагического символа посреди своего маленького уютного мира отшельника. Ироничная фраза, которую любили повторять для него пикантные дамы, которых он не любил, зазвучала вновь в его усталом сознании – «Если мужчина говорит, что жениться уже просто надо, значит уже поздно».

Неожиданно зазвонил телефон. Ф. радостно взял трубку. Странные сухие истошные крики из пасти телефона разрывали воспалённый мозг Ф.. Он машинально отбросил телефон в сторону. Трубка сделала один оборот в воздухе и упала в гроб. Ф. испуганно мотнул своей свинцовой головой и сел на кровать.

Что-то гнетущее и ужасное захватило власть в свои руки. Паника и безысходность крались по шторам и коврам. Ф. возбуждённо встал и заглянул в гроб – телефона там не было. Белые атласные берега гроба смотрели на Ф. холодно и иронично. Ф. напряжённо улыбнулся и закричал:

– Я понял! Я всё понял! Время пришло! К чёрту всё! Ха-ха! Мусор! Всё мусор! Вся моя жизнь – мусор!

Ф. запел на ломаном английском песню T.REX «Дети революции» и застучал ногами в такт по синтетическому полу. Его тут же отбросило к пустой стене, и он замер в блаженстве. Обои медленно сползали со стен, ковры, книги, полки, мебель, даже кровать летели хаотично в гроб. Из кухни летели тарелки, ножи, огромный холодильник, вращаясь в воздухе, жалобно хрюкнул раскрытой дверью, из которой посыпались разноцветные диеты рациональной жизни Ф.. Огромный белый рот глотал всё, что ему предлагала прошлая жизнь Ф..

За несколько секунд вся квартира опустела, гроб захлопнулся и исчез. На идеально белом полу осталась лишь старая чёрно-белая фотография, где Ф. обнимает красивую девушку с огромными тёмными глазами. На обратной стороне фото было написано:

«Если человек не знает, чего он хочет,

тогда получит то, что останется»