Читать книгу "Персидский гамбит. Полководцы и дипломаты"

– Мой господин шлет вам повеление султана и владыки Блистательной Порты, сына Мухаммеда, брат Солнца и Луны, внука и наместника Аллаха на земле, достославного Селима III! – начал он свою речь.

Соломон приосанился, полагая, что сейчас он услышит нечто чрезвычайно важное для себя. И он это услышал:

– Властитель над властелинами, узнав, что русские обманом вошли в Имеретию, издал фирман, которым признает тебя независимым, но требует истребления всех находящихся в Имеретии русских. А если того не исполнишь, лишишься всего царства, и владения твои я изобью подковами своих лошадей!

Столь откровенная угроза отрезвила Соломона, который понимал, что начни он уничтожать русских, будущее его будет незавидно.

Поэтому Соломон решил повременить перебегать на турецкую сторону, заняв выжидательную позицию. Осаду казармы в Кутаиси тут же сняли и гренадеров оставили в покое.

Разумеется, поведение Соломона доверия больше не внушало, но, по крайней мере, теперь Рыкгоф мог идти на Поти, зная, что дела в Имеретии если и примут плохой оборот, то не так скоро.

В день неудачного ахалкалакского штурма Рыкгоф подошел к Поти, потребовал сдачи и, получив отказ, занял с боем предместье, загнав турок в крепость.

Штурмовать Поти с ее крепкими и высокими стенами малочисленным отрядом было проблематично. Кучук-бей по-прежнему не соглашался сдать крепость, и Рыкгофу пришлось ограничиться блокадой.

Тем временем в соседний Батум прибыли морем турецкие войска под начальством двух пашей – Дузчи-Оглу и Осман-Оглу. Турецкие начальники решили избавить Поти от осады, после чего направиться морем и, высадившись недалеко от Поти, атаковать русских с двух сторон.

Получив сведения о появлении турок в Батуме и их планах деблокады Поти, Рыкгоф собрал совет. Присутствовали: полковник князь Ураков да казачьи полковники Митрофанов с Ежовым. Принимая во внимание невозможность штурма, приближение большого числа турок, а также увеличение числа больных из-за болотистого климата, участники совета решили отступить. 19 мая Рыкгоф снял блокаду Поти и, отправив четыре роты для защиты Мингрелии, сам же с остальными войсками отступил в Редут-Кале. Там Ион Ионыч и получил приказание Гудовича возвратиться в свои пределы.

Глава десятая

Итак, кампания 1806 года была нами проиграна туркам. Неудачи под Карсом, Ахалкалаки и Поти ободрили турок. Султан шедро наградил карского владетеля Мамед-пашу.

Теперь турки стремились развить успех. Сераскир Юсуф-паша, торопясь, собрал войска, чтобы нанести русским окончательное поражение.

Вскоре после прибытия в Карс Юсуф-паша отправил Несветаеву письмо, в котором хвастался, что его войско «несметно как звезды» и если русский генерал желает «еще несколько времени собирать зернышки спокойствия», то должен преклонить колени пред счастливейшим падишахом и властелином вселенной Селимом, а также перед его победоносными исламскими храбрецами. На это Несветаев ответил, как и подобает русскому генералу. Впрочем, письмо письмом, а под рукой у Несветаева не было и двух тысяч штыков. Поэтому по приказу Гудовича он отошел к селению Гумри.

Вскоре лазутчики донесли, что Юсуф-паша, собрав до 20 тысяч, решил действовать наступательно и отправил вперед семь тысяч лучшего войска под начальством делибаши Али-паши и Мамед-паши Карского.

19 мая 1807 года турки подошли к Гумри и в тот же день стремительно атаковали русский лагерь. Наши встретили атаковавших с молчаливым презрением. Только подпустив турок на самое близкое расстояние, Несветаев разрешил открыть картечный огонь. Артиллеристов поддержала из ружей и пехота. Потеряв в течение нескольких минут более трехсот убитых, ошеломленные турки повернули назад. Современники отмечают, что наш огонь был столь губительным, что неприятель против обыкновения не решился забрать тела убитых. Сразу после этого последовала контратака, и егеря на плечах турок гнали их несколько верст, перебив еще несколько сотен убегавших. Больше Али и Мамед наших уже не беспокоили, решив за лучшее подождать подхода сераскира.

А вскоре на отдаленных холмах показались знамена главных турецких сил. Несветаев собрал офицеров:

– Господа! Скажу прямо – наше положение хуже не придумаешь. С фронта надвигается Юсуф-паша с 20 тысячами головорезов, левее, в нашем в тылу у Эривани, персы также сосредоточивали свои войска и только ждут, когда настанет момент для лучшего на нас нападения. Я уже отправил донесение наместнику о подкреплении и получил ответ, что граф со всеми своими силами уже спешит нам на выручку. Посему наша задача – защищаться до последней крайности, покуда не подоспеет помощь.

А Гудович действительно спешил форсированными маршами. Особенно трудным был переход Шурагельских гор, где еще бушевали метели и сходили снежные лавины. Не хватало и продовольствия, которое должны были обеспечить грузины.

– Вот ведь народ! – плевались солдаты. – Мы за них кровь проливаем, а они сухари от нас прячут!

Пройдя 260 верст за пятнадцать суток, при двух дневках, Гудович все же не успел соединиться с Несветаевым раньше, чем тот был атакован турками.

29 мая сераскир прислал письмо Несветаеву, требуя, чтобы тот вышел с ним драться в открытое поле.

– Ну не дурак ли, – только и хмыкнул генерал-майор, выслушав перевод толмача, – так я и кинулся в его братские объятия! Шиш с маслом! Будем защищаться в Гумри!

На следующий день Юсуф-паша с десятью тысячами воинов атаковал селение. Сражение длилось девять часов, в результате чего турки были везде отбиты, и сераскир потерял личное знамя. Отойдя назад, Юсуф-паша не оставил надежды раздавить малочисленный отряд русских войск, поэтому ежедневно тревожил Несветаева, ожидая одновременно подхода подкреплений.

3 июня отряд Гудовича подошел к реке Лори, что в нескольких переходах от Гумри, но был задержан трудной переправой. Поэтому наместник выслал вперед авангард генерал-майора Портнягина, напутствовав на прощание так:

– Покажись в виду турок на высотах, но в бой не вступай, заставь лишь унять сераскира свой пыл в отношении Несветаева. Что до меня, то я постараюсь поспеть как можно быстрее.

Тем временем 5 июня Юсуф-паша снова атаковал Гумри. В десять часов утра турки открыли канонаду из двух десятков пушек. Не отвечая на выстрелы, Несветаев ожидал наступления. Спустя час турецкая конница атаковала лагерь, охватив его со всех сторон, но огонь выдвинутых вперед егерей заставил всадников быстро отступить. Последовавшая затем атака анатолийской пехоты была более настойчива. Несмотря на сильный картечный и ружейный огонь, турки ворвались было на улицы Гумри, но были опрокинуты и прогнаны штыковой контратакой гренадерами Кавказского гренадерского полка. Последовавшие атаки были столь же неудачны, и упорная борьба, продолжавшаяся до шести часов вечера, увенчалась славой русского оружия.

Впрочем, наши потери были также серьезными – до сотни убитых и раненых.

«Крайне жалею, – писал Несветаев идущему к нему Портнягину, – что вы ко мне не поспели на сегодняшний день. Я от Юсуф-паши так сильно был атакован со всех сторон, что атака его продолжалась с десяти часов утра до шести пополудни. Должен благодарить Всевышнего. Он меня хранит, и за скоростию ничего вам более писать не могу, но только могу сказать без лести, что он в третий раз уже от меня со стыдом отступает, не моими распоряжениями, но угодно Всевышнему меня хранить».

Понеся в бесплодных атаках большие потери и обнаружив авангард Портнягина, Юсуф-паша отступил на правый берег реки Арпачай, где расположился двумя лагерями: один ближе, а другой подальше от нас.

На третий день после отбитой атаки наконец-то подошел Гудович со своим отрядом, расположившимся у деревни Кунах-кран, в шести верстах от Гумри и в десяти от передового лагеря сераскира. Солдаты были настолько изнурены переходом, что им требовалась хотя бы пара суток на отдых.

Узнав о подходе Гудовича, несколько присмирел и сераскир. Он послал одного из вельмож в Эривань, требуя от тамошнего хана присылки войска. Помимо этого, Юсуф-паша разослал приказания о сборе новых ополчений и другим закавказским владетелям. Сам же в это время укреплял свои лагеря батареями и ретраншементами.

Между тем подкрепления к туркам прибывали уже ежедневно. Вскоре у Юсуфа-паши было уже почти тридцать тысяч воинов с тремя десятками пушек и мортир. Этой армии Гудович мог противопоставить только 6800 человек, считая и находившийся в отдалении отряд Несветаева.

Невзирая на опасность, Гудович лично осмотрел ближайший турецкий лагерь неприятельского лагеря, после чего решился переправить ночью через реку Арпачай девять батальонов и атаковать сераскира в правый его фланг и тыл, дабы отрезать отступление к Карсу. Одновременно с этим генерал-майор Несветаев должен был выйти из Гумри со своими тремя батальонами и двумя казачьими полками и атаковать турецкий лагерь с фронта.

Ну, а чтобы турки до поры до времени ничего не поняли, Гудович приказал устроить демонстрацию главного удара, для чего предварительно перейти Арпачай в 14 верстах выше неприятельского лагеря.

Едва Юсуф-паша узнал об этой отвлекающей переправе, он немедленно выслал к ней большое количество конницы и пехоты.

Вначале для атаки Гудович назначил утро 17 июня, но проливной дождь с градом и сильным ветром заставил его отложить ее до следующего дня. К вечеру погода прояснилась, и Гудович приказал выслать казаков в направлении предстоящего движения, приказав им для скрытности не появляться на дороге, а передвигаться по ближайшим каменистым тропам. Обоз, под прикрытием измотанного в предыдущих боях отряда генерал-майора Несветаева, был оставлен в Гумри. Несветаев должен был выступить несколько позднее и нанести внезапный удар во фланг турок уже во время сражения.

Едва барабаны пробили вечернюю зорю, русские батальоны двинулись вперед. Атакующие войска наместник разделил на четыре каре – три действующих и одно резервное. В первом каре генерал-лейтенанта барона Розена – два батальона Кавказского и Херсонского гренадерских полков, во втором – генерал-майора Титова, два батальона Херсонского гренадерского полка, в третьем – генерал-майора Портнягина, по два батальона 9‑го и 15‑го егерских полков и, наконец, в резервном каре майора Ушакова – батальон Кавказского гренадерского полка. При этом первым трем каре было придан казачий полк и полсотни егерей, а резервному – три эскадрона Нарвского драгунского полка и сотня казаков.

Современник писал: «Русские колонны, словно сказочные чудовища, тихо ползли в темноте мрачной ночи по берегу Арпачая, то шлепая тысячами ног в размокших зарослях густых камышей, то карабкаясь по скользким каменистым тропинкам».

Пройдя всю ночь, и солдаты, и офицеры вымотались вконец. Гудович был недоволен:

– Я хотел до рассвета выйти в тыл турок на карскую дорогу, отрезав им отход, но с таким уставшим воинством это уже не под силу. Посему приказываю остановиться и отдыхать прямо здесь, а с рассветом будем атаковать.

Пройдя в течение ночи шестнадцать верст вниз по Арпачаю, русский корпус остановился для передышки, встретил расставленные по левому берегу реки турецкие пикеты. Ближайший из пикетов был немедленно атакован казаками. Несколько турок захватили в плен, остальные переплыли через Арпачай и помчались в лагерь с известием о движении русского корпуса.

Вообще-то лазутчики еще накануне сообщили Юсуфу-паше, что в предстоящую ночь русские его атакуют. Но ни времени, ни направления атаки лазутчики не знали, поэтому сераскир окружил лагерь цепью пикетов и поставил все войска в ружье. Так что рассчитывать на особую внезапность Гудовичу не приходилось. Теперь же вообще все карты были раскрыты.

Узнав о приближении противника, сераскир двинулся навстречу остановившемуся русскому корпусу. Поставив в авангарде анатолийские батальоны-байраки, считавшиеся лучшими из лучших, Юсуф-паша переправился через Арпачай и, пользуясь огромным численным превосходством, сразу же начал окружать корпус Гудовича.

Увидев, как нескончаемая масса турок переправляется ему навстречу через реку, а затем растекается во все стороны вокруг его малочисленных каре, Гудович расстроился:

– Теперь придется роль наступающего переменить на роль обороняющегося!

По приказу наместника войска повернулись фронтом к реке в том же порядке: три каре впереди и одно (резервное) сзади.

При этом резервное каре Гудович поставил так, чтобы оно имело возможность прикрывать остальные, ведя перекрестный огонь.

* * *

Итак, сражение началось. Открыв огонь из всех орудий, турки бросились, прежде всего, на среднее и левое каре. Густые пехотные колонны турок стремительно атаковали левофланговое каре Розена. Одновременно массы турецкой кавалерии налетели на среднее каре Титова.

Опасаясь за прорыв своего центра, Гудович двинул вперед резервное каре майора Ушакова. Меткий и дружный огонь отбросил турок назад. Но быстро придя в себя, турки снова кинулись в контратаку…

Непрерывные атаки продолжались уже несколько часов, но были каждый раз отбиваемы с большими потерями для противника. Издали маленькие русские каре напоминали каменные острова посреди бушующего турецкого моря. Волны этого моря беспрестанно бились об эти камни и всякий раз откатывались в кровавой клокочущей пене…

Наконец, Юсуф-паша убедился, что фронтальными атаками ему русских не одолеть. Тогда он изменил направление главного удара и послал верных анатолийцев против правого каре Портнягина, стремясь при этом обойти его с тыла.

Этот маневр не остался без внимания Гудовича.

– Сераскир явно хочет отрезать нас от Гумри! – вздыхал он, рассматривая в зрительную трубу турецкую атаку.

Ситуация была явно не в нашу пользу. Резервов для противодействия атаке турок уже не было.

– Будем пускать в дело все, что у нас осталось! – буркнул себе под нос Гудович и поглубже нахлобучил на голову треуголку.

Положение дел могли спасти только центральное каре и эскадроны нарвских драгун.

Вспомнив боевую юность, генерал выскочил на коне перед солдатским строем:

– Ну, ребята! Не опозорим матушку-Россию! Барабаны, бить атаку! Офицеры, вперед!

И, выхватив шпагу, первым поскакал на врага. Следом за ним скорым шагом во фланг атакующим анатолийским байракам ударили кавказские и херсонские гренадеры.

Общими силами наши снова заставили неприятеля отступить.

Тем временем сераскир подтянул артиллерию, и двадцать пять турецких пушек начали буквально расстреливать ближайшее к ним каре Портнягина.

Кто-то из штабных офицеров вполголоса начал рассуждать о стратигетике:

– Господа, судя по всему, перед нами кавказский Аустерлиц. Мы, как Кутузов, произвели в дождь и слякоть дальний обход всеми силами, а затем последовал неожиданный переход в наступление противника, который ударил в нашу самую чувствительную точку.

Гудович в гневе обернулся на знатока:

– У меня, господа, еще вполне хороший слух! А потому попрошу придержать ваши сентенции при себе. Все еще только начинается!

Как бы все вышло на самом деле, не знает никто, но положение спас генерал-майор Несветаев.

С начала сражения он со своим отрядом производил отвлекающую атаку турок с фронта, стремясь отвлечь на себя как можно больше их сил. Однако увидев, что главные силы турок, переправившись через Арпачай, настигли Гудовича в самом неудобном для обороны месте, Несветаев понял, что спасти сражение может только он.

Ни минуты не колеблясь, Несветаев самовольно остановил уже никому не нужную атаку, он резко разворачивает отряд и решительно направляется к ближайшему турецкому лагерю.

Этот блестящий маневр и решил исход противостояния при Арпачае.

Турки, как известно, всегда особо чувствительно относились к безопасности своих лагерей, где хранили все награбленное в походах барахло. Остаться без него – для турка хуже всякого поражения, ибо ради грабежа они и идут воевать. Поэтому едва Несветаев двинулся к ближайшему лагерю, как турки немедленно прекратили атаки каре Гудовича и в спешке начали переправляться обратно через Арпачай, чтобы успеть защитить свое добро. Тогда Несветаев снова развернул отряд и уже атаковал неприятеля прямо во время переправы через реку, когда турки были совершенно беззащитны. Этот удар превзошел самые смелые ожидания. Отступление быстро переросло в самое настоящее бегство, где никто уже никого не слушал, а каждый думал лишь о личном спасении.

– Сколько мы уже в огне? – наблюдая за действиями Несветаева, спросил Гудович оказавшегося рядом генерал-майора Титова.

– Без малого семь часов! – ответил тот.

– Ну, кажется, дело мною сделано и сделано неплохо! – самодовольно заметил Гудович.

Кивнув, скромный Титов отъехал в сторону. Что ж, победы всегда одерживают главнокомандующие, а проигрывают солдаты.

– Поставить на берегу Арпачая всю артиллерию и бить бегущего неприятеля в спину! – распорядился Гудович.

Солдаты еще не вылили воду из сапог, как наместник послал каре Портнягина в авангардный лагерь, а с остальными двинулся в обход, стремясь отрезать туркам дорогу на Карс. Однако турки бежали столь стремительно, что наши догнать их не смогли.

А паника в турецких рядах была такая, что никто даже не пытался препятствовать нашей переправе. Сам сераскир, бросив передовой лагерь, бежал во второй. Не давая ни минуты передышки, за турками шел со своими егерями Несветаев.

Бросив без боя первый лагерь, Юсуф-паша бросил и второй.

Дело дошло до того, что у сераскира в неразберихе украли лошадь, и весь оставшийся путь до Карса он бежал в общей толпе.

Потери турок в Арпачайском сражении составили более тысячи убитых, разбежавшихся по окрестностям и раненых никто не считал. В плен были захвачены оба лагеря со всем имуществом и вся турецкая артиллерия.

Наши потери составили два офицера и двенадцать солдат убитыми и около семидесяти раненых.

* * *

С окрестных гор за событиями на Арпачае с тревогой следили персидские лазутчики, которые к вечеру поспешили к Аббасу-Мирзе с печальным известием о полном поражении турок.

– А я считал сераскира даровитым полководцем! – ударил кулаком по заставленному яствами дастархану. – Что теперь делать нам, ведь турецкая армия намного лучше нашей и по выучке, и по снаряжению!

– Возможно, Юсуф-паша еще возьмет себя в руки и Аллах переместит победную чашу весов на его сторону! – подал голос мирза Безюрк.

– Проигравший и мертвый – одно и то же! – отмахнулся от него персидский принц. – Теперь нам не остается ничего иного, как подписать перемирие с московитами. Умный враг всегда лучше глупого друга!

– Но торопиться особо не следует! – заметил принцу верный мирза.

После этого двенадцатитысячное персидское войско неслышно снялось с бивуака и двинулось на Нахичевань.

Тогда же Аббас-Мирза поздравил графа Гудовича со столь счастливым для него происшествием – победой при Арпачае, а также написал, что на предложение России вступить в мирное соглашение Персия выражает свою полную готовность и уже сделала первые шаги навстречу – после приезда майора Степанова в Тавриз все военные действия персами прекращены. Кроме этого, Аббас-Мирза обещал не препятствовать торговле, а все возникающие недоразумения решать полюбовно через посредников.

Пока безутешный Юсуф-паша затаился в Карсе, Гудович стремился извлечь максимальную пользу из своего положения. Так, он направил в крепость Магизберд подполковника Печерского с батальоном пехоты и тремя казачьими сотнями. Дело в том, что в Магизберде сераскир разместил весь свой провиант. Едва крепостные стражники увидели приближающийся русский отряд, как «бежали стремглав в тайную калитку и скрылись в горы». В крепости было найдено восемь пушек, два фальконета и большое количество пшеницы, предназначавшейся для турецкого войска и Карса. Несмотря на то что Магизберд находился всего в двенадцати верстах от Карса, Юсуф-паша даже не попытался ему помочь.

Таким образом, Карс остался без продовольствия. Теперь побуждаемые голодом, войска сераскира начали разбегаться по окрестным селениям, грабя кого ни попадя. Скоро в Карсе осталось не более двух тысяч анатолийских делибашей, да и те уже от голода щелкали зубами. Когда же подвело животы у лучших людей Карса, они прислали к сераскиру своих жен. Жены городских старшин были настроены воинственно.

– Почему ты не защищаешь нас и не дерешься с русскими, а прячешься, как последний трус, за нашими стенами? Выйди из Карса и докажи, что ты мужчина!

После этого разъяренные дамы пообещали Юсуфу-паше побить его камнями. Тот как мог успокаивал гневных посетительниц, уверяя, что, как только к нему прибудут свежие войска, он немедленно пойдет сражаться с русскими.

* * *

С началом турецкой войны начал действовать незамедлительно и российский Черноморский флот. Командующий гребными судами контр-адмирал Пустошкин сорвал сургуч с секретного пакета.

– Курс на Днестровский лиман! – объявил он своим капитанам.

Гребная флотилия, оглашая воды шумом весел, набирала ход к Аккерману – турецкой цитадели неподалеку от Одессы. Там уже вели бои сухопутные войска во главе с герцогом де Ришелье.

Как назло, внезапно ударил мороз, диковинка для этих мест.

– Топоры да заступы в руки! Марш на лед! – скомандовал Пустошкин.

Так, рубя ледяные глыбы и растаскивая их в стороны, канонерки пробивались к крепости. Внезапное их появление у крепостных стен поразило турок несказанно. Еще бы, ждать подобного подвига от своего флота гарнизону не приходилось, десятки ж русских канонерских лодок, каждая из которых являлась маленьким фортом, делали надежды на успех обороны иллюзорными. Над турецкой цитаделью был незамедлительно поднят белый флаг.

– Не овладеть бы вам Аккерманом, если б не налетели эти черные вороны! – в сердцах бросил паша, сдавая свой ятаган Ришелье.

И хотя корпуса судов уже разваливались на глазах, а люди были изнурены до крайности, Пустошкин был доволен несказанно:

– Ладно получилось: и крепость взяли, и сирот на Руси не прибавилось!

Наградой контр-адмиралу Пустошкину за бескровную победу под Аккерманом была Анна 1‑й степени.

Всю зиму в поте лица команды латали свои изношенные канонерки, а по весне флотилия двинулась к следующей турецкой крепости – Килии.

Сбросив десант и поддержав пехоту точным огнем, моряки внесли достойную лепту в овладение и этой неприятельской твердыней.

А Пустошкин уже знакомился с секретным посланием морского министра Чичагова. Дело затевалось необычайное! Министр предписывал контр-адмиралу взять под свое начало лучшие корабли Черноморского флота, десантные войска и курс прямо на Константинополь. При входе в Босфор предполагалось сжечь брандерами турецкие корабли и дерзкой атакой захватить турецкую столицу. Чичагов писал: «Вам представляется через сие способ приобрестъ государству бессмертную славу и себе воздвигнуть бессмертный памятник на вечные времена…»

Засучив рукава, Пустошкин тотчас принялся за дело. Еще бы, наступал звездный час всей его жизни! Корабельный состав готовил маркиз де Траверсе, десант – дюк де Ришелье. Они-то и принялись настаивать на отмене экспедиции.

– Даже если все удачно выйдет, то пользы от этого никакой! – горячился маркиз.

– Не осмеливаюсь отвадить наудачу честь и славу России! – вторил ему герцог.

Возражения ж самого Семена Пустошкина никто во внимание не принял. «Радетели» России в мнении рядового контр-адмирала не нуждались! Вняв советам черноморских маркизов, Чичагов Босфорскую экспедицию отменил. Пустошкина ж велел отправить куда-нибудь из Севастополя подалее, чтобы от горячности своей поостыл малость.

– Пусть отправляется на другой конец моря и берет крепость Анапу! – решили Траверсе и Ришелье.

– Анапу так Анапу! – заявил контр-адмирал жене, с приказом ознакомившись. – Все одно воевать надо!

– Чем в деле сем руководствоваться мне? – испросил он у главного командира Черноморского флота.

– Благоразумием! Деятельностью и ревностью к службе! – был ответ.

Под начало Пустошкина отдали все лучшее, что было на Черноморском флоте: шесть кораблей, пять фрегатов, бриги и брандеры. Свой флаг контр-адмирал поднял на 110‑пушечном красавце «Ратном».

На рассвете 28 апреля 1807 года флот внезапно для турок бросил якоря подле анапского берега. Надворный советник Дандри при флагоносце и барабанщике прибыл в крепость с предложением о сдаче. Турки с парламентерами разговаривать не пожелали.

– Что ж, – пожал плечами Пустошкин. – Вольному воля! Начинаем!

* * *

Вступив под паруса, эскадра подошла к берегу и открыла беглый огонь. Неприятель отвечал незамедлительно. Весь день над волнами стелились клубы порохового дыма, разгоряченные орудия не успевали окачивать едким уксусом. И чем далее, тем очевидней становилось, что турки начинают выдыхаться. Огонь их, поначалу кучный и прицельный, постепенно терял меткость и темп. Над городом то и дело взметывались ввысь костры пожаров.

А перед самым заходом солнца сюрприз – к флоту прибыл на бриге маркиз де Траверсе. Озадаченный Пустошкин уже готовился было сдать командование старшему по чину, но маркиз прислал шлюпкой письмо, объявив, что является здесь только гостем, а не начальником. Случай сам по себе редкостный для русского флота. Что-что, а «гостями» российские флотоводцы на полях бранных никогда не бывали! Но Семену Пустошкину, наверное, в эти часы было не до умствований особых. Посланные им передовые барказы уже вовсю мерили подходы к берегу. А только встало солнце, туда были высажены гренадерские батальоны. С развернутыми знаменами и барабанным боем они двинулись на крепость.

Видя, что нападающие настроены самым решительным образом, анапский Янычар-ага сам напросился на новые переговоры о сдаче. Но, как оказалось, это была уловка, едва десант остановился, крепостная артиллерия открыла по нему яростный картечный огонь. Снова прозвучал сигнал к атаке, и снова солдаты устремились на приступ. Поддерживая наступающих, вплотную к берегу подошли и корабли. Огонь их был всесокрушающ! Анапский форштадт был разнесен буквально в щепки. Затем ядра начали крушить крепостные стены. Гренадеры еще и не подошли к крепости, как городские ворота внезапно распахнулись и оттуда повалили толпы турок.

– Никак контратакуют! – сжал кулаки Пустошкин. – Ставь пушки на картечь дрефгагельную! Будем пехоту выручать!

Однако спасать никого не пришлось. К изумлению русских моряков, турки бросились врассыпную, крепость была пуста. Но радоваться пока причин не было. В раскрытые ворота навстречу потоку убегавших в город уже устремился поток иной. То разбойники-черкесы, чуя легкую поживу, бросились грабить пустую Анапу.

– Вот хищники! – возмущались на кораблях. – Щас мы вам всыплем!

И всыпали! Да так, что гордые сыны гор так же стремительно ретировались, как только что нападали. А в город уже вступали русские батальоны. Биограф Пустошкина Ф. Савваитов писал об этих незабываемых минутах: «В это время посланный с фрегата «Воин» для занятия двух турецких судов храбрый мичман Неверовский, заметив, что неприятель удалился от прилегающей к морю стороны крепости, поспешил к берегу, взошел на бастион, с шестью бывшими при нем матросами, и поднял на нем наш кайзер-флаг. Радостное «ура» всей эскадры огласило черноморские воды и приветствовало победоносного орла русского».

Остаток дня прошел в отыскании пороховых погребов и хлебных складов. Покоренную крепость осматривал уже с видом победителя сам маркиз Траверсе. Поучал Пустошкина, что и как надлежало бы лучше ему сделать. Тот по причине своей всегдашней спокойственности и почтительности не перечил, молча кивая головой.

Вскоре маркиз убыл обратно, а Семен Пустошкин, захватив в прибрежных водах еще с полдесятка груженных товарами призов и взорвав крепостные бастионы, повел эскадру в Севастополь. Навстречу кораблям вышел весь город. Так встречают только победителей! Пустошкин и его подчиненные были таковыми. Анапа – старое разбойничье гнездо, снабжавшая окрестные горские племена оружием и подстрекавшая их к вражде с Россией, была уничтожена. Турция навсегда лишилась возможности возмущать приграничные народы.

Император Александр был приятно удивлен столь быстрым и удачным исходом экспедиции. После поражения на полях европейских войн известие с берегов Черного моря радовало особо. По случаю Анапской победы в придворной церкви служили благодарственный молебен.

* * *

Тем временем в Константинополе дела приняли нешуточный оборот. С началом войны начались масштабные восстания в Сербии и Валахии, продемонстрировавшие слабость власти султана. Затем пришло известие о разгроме турецкой армии на Дунае и на Кавказе при Арпачае. В мае 1807 года турецкий линейный флот был наголову разгромлен при входе в Дарданелльский пролив эскадрой вице-адмирала Дмитрия Сенявина, а Черноморский флот захватил Анапу. Первым начали мятеж турецкие моряки, едва их успокоили, как начались волнения и среди янычар.

Следует сказать, что султан Селим III был вполне разумным правителем, пытавшимся реформировать свою отсталую страну введением полезных европейских новшеств. Но наряду с умной головой он никогда не обладал должной силой воли. Вот как характеризует Селима российский историк XIX века: «Селим III был лучший гражданин нежели правитель. Не имея твердости духа, нужной для монарха, он обладал многими талантами, отличными для частного человека: писал прекрасные стихи на арабском языке и, следуя завету магомедову, предписывающему каждому мужчине знать какое-нибудь ремесло, умел совершенно рисовать по кисее. Его упрекали в любви к деньгам; но зато он был щедрее своих предшественников и охотнее награждал. Сколько при восшествии своем на 28‑м году возраста (в 1789 году) Селим казался пылким, беспокойным, воинственным, непримиримым врагом Европы, столько под конец был миролюбив, сострадателен (по турецким понятиям! – В.Ш.) и любил обыкновения франков. Он имел даже намерение преобразовать войска свои на европейский манер, и уничтожить мятежных янычар: но они предупредили его намерение. Часто ходил он, переодевшись, по городу с тремя или четырьмя из своей свиты, в том числе и с палачом; но в последние годы никогда не употреблял его, как прочие султаны, для деспотических казней. В ночных прогулках своих большей частью посещал училища, казармы, кофейные дома, воспитательные заведения и караулы и любил лучше награждать, чем наказывать».

…Все началось с того, что в Кавдарской крепости, прикрывающей вход в Босфор, задрались между собой янычары и солдаты новых полков европейского типа. Поводом к драке был голод, вызванный блокадой Дарданелл русской эскадрой. По мнению янычар, те жалкие крохи хлеба, что доставлялись в крепость, делились несправедливо, и солдатам доставалась большая часть съестного. В яростной поножовщине верх одержали более опытные янычары. Безжалостно перебив своих противников, они повесили крепостного начальника Магомет-эфенди на крепостной стене, но никаких запасов хлеба не нашли. Это разозлило янычар еще больше. На крепостную площадь вытащили пустые медные котлы. Яшчи-кашевары ударили в них колотушками. Это значило, что янычары решились уже не на драку, а на мятеж!