Текст книги "Что рассказал убитый"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chto-rasskazal-ubityy-81781.jpg)
Автор книги: Владимир Величко
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Судебно-медицинский эксперт Олег Павлович Винтер был колоритнейшей фигурой, широко известной не только в бюро, где работал, но и во всей нашей огромной стране – Расее-матушке! В соответствующих кругах, естественно, – судебно-медицинских и следственно-милицейских. О.П. Винтер, при своем росте всего-то в метра полтора с кепкой, был титаном судебно-медицинской науки. Его полувековой стаж работы в «судебке», уникальное терпение в изучении, к примеру, мельчайших линий переломов костей или следов от прохождения через те же кости огнестрельных снарядов, а если проще – пуль, дроби и прочих смерть несущих предметов, глубочайшие знания судебно-медицинской травматологии, огромный опыт практической работы делали его почти незаменимым при экспертных исследованиях высочайшей сложности. Вот поэтому он удивился довольно позднему звонку начальника бюро Дончакова, а уж когда тот сказал:
– Олег Палыч, сейчас за вами придет машина. Нужно провести эксгумацию в Городке, – у Винтера даже слов в ответ не нашлось! Это все равно как если бы профессору хирургии предложили съездить в тот же Городок ассистировать районному хирургу при удалении аппендикса.
И уже в автомашине командира спецроты ГАИ, что повез его в Городок, а затем должен был и обратно отвезти, он узнал все обстоятельства дела и сам же признал их «заслуживающими всяческого внимания».
Пока «вязали» копателей, Винтер сидел в машине, стоящей довольно далеко от кладбища, и, только получив команду, водитель поехал на кладбище. Под присмотром Винтера гроб извлекли и после наружного осмотра, не вскрывая его, доставили в морг. Вот там, в присутствии прокурора, начальника милиции, еще десятка чинов рангом поменьше, судмедэксперт Винтер с помощью санитара снял крышку и обнаружил труп. А еще – массивный пакет из толстого черного пластика, заполненный, судя по всему, чем-то малофрагментарным. Комиссия с этим мешочком поехала в ОВД, описывать и пересчитывать то, что было в мешочке. А были в нем неограненные алмазы, причем их стоимость, по самым приблизительным оценкам, была умопомрачительной. В это же время судмедэксперт отправился в морг с гробом и там принялся за исследование трупа – уже ранее вскрывавшегося. Здесь было все напрочь знакомо: оценить объем сделанной ранее работы, а именно, что сделано и чего эксперт не сделал во время первичного вскрытия, изъять нужное для лабораторного исследования и… в основном это все. После окончания работы эксперт принял душ и хотел зайти к своему ученику доктору Огурцову, что лежал в хирургии со сломанной ногой, но… Но время и водитель машины не дали этого сделать, и Винтер, написав коллеге записку, уехал в Город.
История с алмазами, найденными в трупе, и ночной «штурм» могилы наделали много шума. Особенно старалась желтая пресса, отличившаяся лозунгами типа: «Трупы – переносчики… алмазов», «Спецназ почти не виден! Он – в могиле», «ОМОН – победа над трупами», «Моя милиция трупы бережет», «Милиция в кладбищенском подполье» и еще много чего в том же духе и ключе. И даже главная областная газета «Краснореченский рабочий» вопрошала: «Доколе же представители криминальных структур будут себя чувствовать вольготно и безнаказанно так, что даже их наворованные в 90-е годы сокровища уже и в могилах не помещаются? Где же наши правоохранительные органы и чем они заняты?» В этой же статье содержался намек и на некоторых депутатов областной Думы, занимающихся предпринимательством – торговлей алмазами, что запрещено законом. А в областной молодежной газете впервые прямо прозвучало: Кайнер! Депутат законодательного собрания области Олег Анатольевич Кайнер. Это он подпольный торговец алмазами Якутии! Это он виновник смерти Фоминых, это он незаконно приватизировал реликтовое озеро и детский санаторий.
Шумиха вокруг этих событий держалась дней десять, затем пошла на убыль. Итогом сего газетно-информационного всплеска стало начало депутатского расследования по изложенным в газетах фактам.
* * *
А в это время доктор Огурцов маялся в хирургическом отделении на больничной койке – благо без операции обошлось. И хоть лежал он в одноместной палате со всеми возможными удобствами, хоть ежедневно наведывался и новоявленный папа Перцев, и другие коллеги, лежать Огурцу надоело так, что ни словом сказать, ни пером описать, а посему и писать об этом автор не будет. Скажем только, что рождение перцового наследника они отметили коньяком – лечебным, конечно же! Правда, доза… доза!.. Зато боль в ноге почти полностью исчезла. А уж то, что вместо ноги заболела голова, – ну так что ж! У каждого лекарства есть побочное действие! Разве не так?
А в то же время судмедэксперт Винтер заканчивал свое экспертное исследование. И пришел к кое-каким бесспорным выводам и о причине смерти, и еще кое о чем. В положенный законом срок результат экспертизы был сдан следователю, и тогда же впервые прозвучала фамилия эксперта Пуркаева и его заведомо ложное заключение.
Наконец – почти через месяц – с ноги доктора Огурцова было снято скелетное вытяжение, перелом был сопоставлен, хирурги наложили на область перелома гипс и выписали из стационара домой. Его сопровождали верные друзья – майор Капустин и терапевт Перцев.
– Ну вот, – сказал Огурцов, непривычно и смешно шагая на костылях, – вот и снова весь салат в сборе!
– Ага, – добавил Капустин, – и еще маленький перчик добавился.
– А салат сегодняшний замесила Нина Алексеевна, – со смешком сказал Огурцов, окидывая довольно голодным взглядом праздничный стол.
Дома же у Огурцова, в ходе торжественного обеда, состоявшегося по поводу освобождения… то есть выписки хозяина дома из больницы, Капустин кое-что рассказал о последствиях тех событий, что имели место за прошедший месяц.
– Тех, кто сломал ему ногу, – и он показал на окостыленного Огурцова, – нашли и уже предъявили обвинение. Сядут! – добавил Капустин. – Непременно сядут на пятерик! Судьи очень злы на них – ведь они вывели из строя эксперта и пришлось экспертизы назначать… далеко, а дожидаться – еще дольше, это затягивало сроки судебных разбирательств. И пару выговоров судьям уже прилетело. Вот и, пользуясь своими внутренними убеждениями и Уголовным кодексом… – Наливай! – оборвав свою речь на полуслове, потребовал Капустин. Выпив и закусив, он продолжил: – Кайнер тоже оказался в убытке – сделку по приватизации озера и прилегающих территорий признали незаконной, и эти объекты вернули государству. На этом он потерял б-а-а-а-а-льшие деньги! А вот начальник его охраны, Антон Сергеев, потерял гораздо больше – жизнь! Умер в камере… От чего – пока никто не знает.
– А депутата неприкосновенности не лишили? – спросила следователь Неделина, убаюкивающая маленького Перчика.
– Нет вроде. Но Кайнер чего-то сильно боится – и носа не высовывает из дома-крепости или сутками торчит в Заксобрании.
Некоторое время в комнате царила тишина, которую разбавляли только стук вилок и ложек, перемежаемые лепетанием малыша.
– Послушайте, – сказала хозяйка дома, в сердцах бросив ложку на стол. – Почему-то вы все рассказали с середины. А где начало-то?
– Начало? – задумался Капустин – Начало… – повторил он. – А все началось с приватизации озера. Ну, когда подростка застрелили. Вот тогда Кайнер встретился со своим старым знакомым Колей Якутом. Тогда у них возникла идея наладить тропу для алмазов в Европу с помощью Кайнера. Вот тот и предложил переправлять их с трупами. Фома заворовался. Заворовался прилично. И его решили убрать – банально утопить, потом вот он, – и Капустин кивнул на Огурцова, – на законных основаниях установил бы причину смерти от утопления, а уже в резиденции Кайнера в трупе спрятали бы алмазы. Но вышла накладка. Когда они приехали на другой конец озера и стали пытать Фому, тот внезапно убежал и в итоге получил пулю. Вот и все начало, приведшее к такому концу.
– Да, интересный момент. У прокурора секретарем работала девочка, а ее родной брат охранял дом Кайнера на озере. И вот, когда он пришел и спросил у сестры насчет эксгумации, она и сказала, что прокурор не разрешил. И паренек пошел об этом докладывать. Но, выходя из прокуратуры, он увидел начальника розыска и услышал его фразу: «Мало ли что, прокурор не разрешил, мы и сами с усами и сделаем так…» – и, увидев парня, замолчал. Эта фраза стала ключевой. Криминал пошел копать, сработала засада – ну а дальше вы уже все знаете.
– Вот, собственно, и вся история, – сказал Капустин.
– Постойте, как вся? А как же тот продажный эксперт? – воскликнула хозяйка дома.
– А вот об этом могу рассказать я, – сказал Огурцов. И, прожевав кусочек колбаски, сказал: – Мне буквально вчера звонил мой учитель Винтер и вот что рассказал. Привлечь Пуркаева за заведомо ложное заключение не получилось. Вскрытие трупа он проводил вне рамок уголовного дела, но потом прокуратура, ставшая вдруг очень злой, решила наказать его по-другому – впаять злоупотребление служебным положением! А там санкции приличные. А все дело кончилось тем, что руководство нашего бюро каким-то образом договорилось с прокуратурой, и дело возбуждать не стали. Его просто уволили.
– Еще легко отделался, – сказала Неделина. – Мог бы и загреметь под «панфары».
– А ты знаешь, что у Пуркаева есть младшая сестра, больная лейкозом – раком крови? – спросил Огурцов.
– Н-е-ет, – ответила Наталья. – Но это же не повод…
– Да, не повод. Скорее всего он с Кайнера и иже с ним что-то поимел, потому что буквально на днях Иван Пуркаев отправляет сестру в Германию, в платную и довольно дорогую клинику. Там делают пересадку костного мозга и обещают, что все будет хорошо! Вот так!
И за столом наступила тишина.
Любовь и смерть Геннадия Шилова
Плоть не вечна в этом мире,
Наша жизнь – роса.
Фуси (Япония)
На третий этаж районной больницы, где было хирургическое отделение, доктор Огурцов поднимался с тяжелым сердцем. И хотя по служебным делам он там бывал сотни, а то и тысячи раз, но сейчас… Сейчас он впервые понял и, самое главное, прочувствовал, что значит выражение «ноги не идут»! Или «один шаг вперед, два назад». Он шел и не хотел идти. Он не хотел идти, потому что не знал, что и, самое главное, как врать другу, если тот спросит… Доктор Огурцов останавливался на каждом этаже, да что там этаже – ступеньке, и, оттягивая время, разговаривал с каждым встречным мало-мальски знакомым человеком. Но вот наконец и белая дверь, над которой горели буквы: «Хирургическое отделение». Он постоял в нерешительности, затем повернулся и, навалившись горячим лицом на оконное стекло лестничной площадки, замер…
Постояв несколько минут, он резко повернулся, нажал на дверную ручку и вошел в отделение. И вот уже по коридору идет врач – все знающий, все умеющий. Он идет решительно, слегка улыбаясь и несколько свысока, но дружелюбно здороваясь с персоналом. Перед палатой он на мгновение остановился и вошел.
Палата была большой, но в ней стояла всего одна кровать, на которой лежал человек, высохший до такой степени, что казалось, будто сквозь тело просвечивает простыня и ткань подушки…
– Присядь, Иваныч. На пять минут присядь. Просто побудь. Все равно каждый умирает в одиночку, и ты мне не помощник, потому что я уже за чертой.
– Да ну, Гена… – начал было доктор, но лежащий на кровати человек слабым, но еще ясным голосом сказал:
– Будь здесь тысяча человек, но все равно я уже один. Навеки один. Теперь я знаю, почему каждый умирает в одиночку. Есть черта невозврата – и я ее уже миновал. Такова расплата за ошибки и таков финал жизни. Теперь я понимаю тех, кто пулю в лоб пускает, и… не осуждаю.
После этих слов они молча посидели еще несколько минут, и умирающий сказал:
– Все. Иди. Прощай навсегда. Если сможешь, помоги дочери. У нее ведь никого на всем свете не осталось. Иди… – и медленно, с трудом отвернулся к стене.
Доктор Огурцов поднялся и буквально на цыпочках пошел из палаты, а в голове крутилась одна мысль: вот и все… пред ним белая больничная стена, до которой сузилось все огромное многообразие жизни, и ничего другого у него уже никогда не будет. Вот и все…
Выйдя в коридор, он увидел его дочь. Глаза девочки были полны слез.
– Дядя Дима… неужели… он больше… Неужели ничего нельзя сделать?.. Это все??? – И, уткнувшись доктору в грудь, тихо, на одной скорбной ноте, заплакала.
– Ему осталась неделя – и это максимум, – слегка отстранившись, сказал он. – Прости, Ксюша, у меня еще работа, – и пошел из отделения вниз. Спускаясь по лестнице, он вспомнил стихи немецкого средневекового поэта Христиана Гофмасвальдау:
Что значит жизнь с ее фальшивым блеском?
Что значит мир и вся его краса?
Коротким представляется отрезком
Мне бытия земного полоса.
…И они были удивительно созвучны его настроению…
* * *
После ухода Димы Огурцова у Геннадия вдруг утихла вечная, остро грызущая боль. Такое случалось, но очень редко. Он немного полежал с закрытыми глазами, наслаждаясь покоем, и вдруг ему почудилось, что кроме него в этой огромной и пустой палате есть еще кто-то. Геннадий открыл глаза и оглядел палату: конечно же, в ней никого не было – только он, смертельно больной человек. Он полежал еще пару минут, бездумно наслаждаясь безболием, а потом спросил себя:
– Почему она ушла от меня? Ведь я ее любил… люблю до сих пор. Я бросил пить, я работал по четырнадцать часов в сутки…
В этот момент в палату заглянула санитарочка и, охнув, выбежала в коридор.
– Люся! – крикнула она медсестре, покрутив пальцем у виска. – Зови врача, там больной Шилов сам с собой разговаривает.
А больной Шилов не разговаривал сам с собой. Он просто говорил, наслаждаясь тем, что может говорить, и сознавая, что это его последние слова, которые хоть кто-то да услышит в этом мире.
– Помнишь, Лина, как я тебя увидел первый раз? Это так давно было… И так далеко отсюда. Это ведь было на моей родине. Я и вправду, когда тебя увидел, просто остолбенел. Я понял, что ты создана только для меня… только для меня. И я все бросил – жену, дочку и всех родных, – и тут лежащий на кровати человек, да что там человек – обтянутый кожей скелет – засмеялся. И внезапно смех оборвал. Он представил, как это выглядит со стороны. Он снова помолчал, прислушиваясь к себе: нет, боли не было! – А потом, помнишь, Лина, как я тебя из кино летним вечером нес на руках до самого дома. Все оглядывалась, а ты так счастливо смеялась… Вот после этого мы стали мужем и женой, и вскоре ты родила нашу доченьку – Ксению, Ксюшеньку, Ксаночку. А помнишь, как ты не хотела ехать в Сибирь, на свою родину? Но я настоял, и ты сказала, что тоже будешь декабристкой и поедешь за мужем – то есть за мной, – куда бы я тебя ни позвал. И мы уехали. И здесь, в твоем родном городке, мы почти десять лет жили душа в душу. Лучше тебя никого не было во всем мире. А потом… Потом что-то случилось. Ты меня разлюбила. Ты стала придираться: и то тебе не так, и это не этак. Сколько бы денег ни приносил – тебе все было мало. Я даже в морг санитаром устроился работать. Помнишь, как Дмитрий Иванович пытался нас мирить, когда ты ушла к родителям? Но ты ничего и слышать не хотела. А ведь я за эти годы на другую бабу ни разу даже не глянул. Так я остался один. До сих пор один. А ты завела молодого любовника, сразу завела. Я, конечно, понимаю, ты молода, а я старик – семнадцать лет разницы как-никак, – тут больной закашлялся, и в палату вбежала медсестра, а за ней вошел доктор Перцев.
– Вам плохо, больной?
– Нет, нет, все хорошо. Я с женой разговариваю.
Медсестра с доктором переглянулись, и Перцев с пониманием сказал:
– Ну, коль так, то поговорите… Только негромко. – И они вышли.
– Ты, Галочка, приглядывай за ним. Потихоньку, ненавязчиво, а я схожу в морг пока.
– Место ему присмотреть, да? – хихикнула медсестра.
– Дура! – злобно сказал Перцев. – Еще раз такое от тебя услышу…
А больной, отпив из кружки сока, снова заговорил:
– А я же помню, как ты мне сказала: «Хоть напоследок порадуюсь, а то и так вся жизнь прошла с импотентом!» – и засмеялась. Ты, Лина, тогда не поняла, что была на волосок от смерти: я уже бритвой хотел тебя по шее полоснуть, и тогда бы для нас все кончилось одновременно. Дочь остановила. Вернее, не дочь, а мысли о том, что с ней будет, когда ты умрешь. Я-то ведь тоже не собирался жить. А потом ты заболела, стала худеть, высохла совсем – как я сейчас. А помнишь, ты мне сказала: «Не радуйся, я тебя заберу к себе, быстро заберу»? И захохотала, да так страшно – будто ведьма в кино. А потом, оборвав смех, издевательски сказала: «Ведь я без тебя никуда, милый!»
А весной ты умерла. И мы с дочерью остались одни. Сейчас ей двадцать лет, и ей придется жить одной. И в том, что я ухожу, – виновата ты. И в том, что наша дочурка осталась одна, – виновата ты.
Сказав это, он закашлялся и, когда кашель прекратился, вдруг отчетливо услышал:
– А ты – весь в белом и ни в чем не виноват, да?
Геннадий закрутил головой, но в палате никого так и не увидел.
– Кто же это сказал, кто сказал? – повторял он, напряженно всматриваясь в легкий полумрак углов палаты, но там никого так и не было.
* * *
Холодный осенний ветер со снежком заставил доктора Огурцова добежать до отделения как никогда быстро и нигде не задерживаясь, однако в отделении его ждали два следователя – срочно проконсультироваться о тяжести телесных повреждений. Эти консультации, хоть и с поверхностным, но изучением историй болезней и рентгеновских снимков, заняли почти полчаса, и за это время на кухоньке вскипела вода в чайнике, а Елена Георгиевна заварила чай.
– Тебе, Иваныч, как всегда? Или для сугрева?.. – кивнула она головой на сейф.
– Нет, просто чай, мне еще на суд идти сегодня, – грея ладони горячей кружкой, ответил Огурцов.
– Ну, как он? – вновь спросила Елена. В этот момент открылась дверь и вошел терапевт Перцев А.С. Снял куртку, сел на диван к батарее и сказал:
– Безнадежен. Неделя – вот сколько ему осталось. И это по самым оптимистичным предположениям! А сейчас лежит, сам с собою разговаривает и улыбается.
– Это он со своей Линой говорит, – задумчиво сказала медрегистратор. – Для него перегородка между жизнью и не жизнью стала тонкой, очень тонкой – вот он и слышит ее… – И тихо добавила: – Значит, действительно недолго осталось.
После этих слов наступила гнетущая тишина, изредка прерываемая звуками «пития» горячего чая.
– Вот так жизнь и пролетела. Была любовь – и нет ее, была семья – и нет ее. Ничего не осталось, лишь одна девчонка без средств и…
– …И нам придется ей помогать, – вставил Перчик, – хотим мы этого или нет, ибо больше некому. – И вновь в комнате наступила тишина.
– А налей, тетя Лена, нам с Димкой спиртику, а?
– Чего вдруг? Вон у Иваныча коньяк есть.
– Не… давай спирт – как тогда. Ты как, Димыч? – обращаясь к Огурцову, спросил Перцев.
– А-а-а, ладно – по капельке можно. Как тогда, в начале девяностых, – за Генкино здоровье!
Однако не успели они даже разлить, как заявилась Неделина и немедленно устроила скандал.
– Ага, заключение ты мне во сколько обещал сделать – в десять утра! А сейчас сколько? Одиннадцать! Они пьют спирт, а заключения нет! – чуть не плача, проговорила Неделина.
– Наталья, у тебя что – «дни»? Ты чего разоралась? Лена, отдай ей ее заключение и пусть валит…
– Прости, Дима, просто я сильно расстроилась. Сейчас встретила Ксюху – дочку Лины и этого козла…
– Ну-ка, ну-ка?.. – заинтересованно спросил Перчик. – Мы как раз рассуждали о них. А, ты же вроде училась с Линой. Как думаешь, почему их такая пламенная любовь пересохла, а? И кто виноват? Оба или…
– …А спирт ваш вонючий я пить не буду, – сказала она, увидев, что Перчик наливает ей из большущей бутыли прозрачную жидкость.
– Леночка, будьте так добры, накапайте даме грамм триста коньячку.
– Ты что, Дима, совсем охренел? Ровно в десять раз меньше… вот так. – И, приподняв рюмку, задумчиво спросила: – Кто виноват, спрашиваете? А как вы думаете – кто, если муж постоянно контролирует каждый шаг жены, ежедневно требует отчета о потраченных деньгах и задает постоянные вопросы: «Почему поздно пришла? А почему?.. А зачем?.. А к кому?..» И так из года в год. Даже – пардон – про трусы спрашивал. Мол, почему с утра одни были, а сейчас другие?
– Да ну, врешь, поди?
– И ничего не вру. Вы сами же про него говорили: зануда…
– Ага, – с задумчивым видом согласился Перцев, – причем упорный зануда.
– Он был человек, у которого по любому жизненному вопросу было два мнения – его и неправильное. И никто его переубедить не смог. Так и с его опухолью. Не шел к онкологу до последнего – ходил к бабке-знахарке, и никто ему втемяшить не мог обратного.
– А в общем, хватит, – сказал доктор Огурцов, – мы это и так знаем. Давайте выпьем за Ксюху, за их дочь. Пусть ей в жизни повезет немного больше, чем ее родителям.
* * *
Умер Геннадий ночью, вероятно, под самое утро, ибо, когда его обнаружили, – а это было в шесть часов утра, – тело было еще совсем теплым. Глаза были открыты и смотрели как живые. На губах застыла легкая, как бы нерешительная, улыбка, будто он кому-то говорил:
– Здравствуй! Мы снова вместе…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?