Текст книги "Москвич в Южном городе"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moskvich-v-yuzhnom-gorode-220665.jpg)
Автор книги: Вячеслав Харченко
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Набережная
Если пройти вглубь от кинотеатра «Украина» до гранитной набережной реки Салгир южного города, то на мосту вы встретите старушку, торгующую семечками в полиэтиленовых пакетах. Даже если вы не купите у нее жареных семечек, то она все равно пожелает вам хорошего дня. Я в ответ всегда желаю ей хорошей торговли. Видимо, семечки на набережной реки Салгир имеют такую же ценность, как попкорн в московских кинотеатрах. Сидишь на деревянных скамеечках, глядишь на уток, плавающих в мутных водах реки Салгир, и философски отправляешь кожуру от жареных семечек под ноги вселенной. Вселенная тяжело вздыхает, но для нее любое философское проявление в человеке намного ценнее чистоты. Тем более, надо полагать, что если не осмысливать философски вселенную, то дворникам южного города будет нечем заниматься и их уволит администрация ввиду отсутствия объекта работы.
Из не происходящего надо всегда найти происходящее. Например, вы идете на работу. Ваш маршрут обычен. Вы выходите из дома в 7:30, заходите в кафе «Советское», покупаете круассан с шоколадом и американо, поглощаете все это ровно десять минут. Потом идете по проспекту Кирова ровно до кинотеатра «Украина», там ныряете в переход и оказываетесь на улице Петропавловской, проходя мимо парочки соборов, чтобы ровно в 8:00 очутиться на рабочем месте. Если бы вы были в Москве, а не в Южном Городе, то прибавили троллейбус до метро пятнадцать минут, сорок минут в метро и маршрутка от Марьино до офиса десять минут.
Такая обыденность дает вам право считать, что взмах ресницы встреченной вами девушки – это событие. Но в принципе событием может послужить просто дурное расположение духа (то есть причина внутренняя, не имеющая внешней ценности), о чем, безусловно, стоит написать.
Вадик и климат
Встретил Вадика на улице Самодиша. Он шел с центрального рынка и нес в пакете полтора литра парного молока, банку сметаны и домашний творог. Встали, поздоровались.
– Привет, – говорю, – Вадик.
– Здорово, Славик, – отвечает.
На улице ветер, холодно, зима.
– Зима наступила, – говорю и смотрю на Вадика грустно.
– Зимы не будет, – Вадик улыбается.
– Почему? – мне уже интересно.
– Потому что в 2014 году ось Земли сместилась на четырнадцать градусов и в южном городе стали субтропики. Был континентальный климат, а стал субтропический.
Я всегда верю Вадику и сейчас верю.
– Вот раньше мы зимой мерзли, – продолжает Вадик, – а сейчас нет. Раньше летом было тридцать, а сейчас и до шестидесяти доходит.
– До шестидесяти? – переспрашиваю я.
– До шестидесяти, – кивает Вадик.
Мне страшно:
– И что делать?
– Ну что, прошлое лето, когда было шестьдесят, я покупал три бутылки пива из морозильника в ларьке, садился в трусах на скамейку и одно пиво пил, а две бутылки лил себе на голову.
– Помогало?
– Помогало, – Вадик для подтверждения кивает.
– А я не пью, Вадик, – мне зачем-то захотелось соврать.
– Ладно, – Вадик треплет меня по плечу, – пойду я.
Из его пакета торчит молоко, сметана и творог.
Теодор Рузвельтович и философия недеяния
Вечер, курю на крыльце, когда я курю, то включаю свет над крыльцом и нахожусь, как на подиуме, меня хорошо видно из любой точки двора.
Скрипит соседская дверь, потом хлопает, слышен сдавленный кашель курильщика. Это вышел автослесарь Теодор Рузвельтович. Вот показалась и его массивная фигура. Тень легла на все пространство.
– Добрый вечер, – киваю Теодору Рузвельтовичу.
– Здравствуйте, Вячеслав Анатольевич, – отвечает мне Теодор Рузвельтович. – Все приблудных кошек кормите.
– Да, – отвечаю, – кормить приблудных кошек – это гуманно.
Мы немного помолчали. Потом слышно кряхтение Теодора Рузвельтовича и его грудной голос:
– Вы никогда не думали, Вячеслав Анатольевич, что гуманность – это продукт ваших установок, но надо понимать, что любая философская система противоречива, потому что вы принимаете на веру установки, на базе которых строите философскую систему.
Я молчу, мне интересно, куда клонит Теодор Рузвельтович.
– Вот вы говорите «гуманно», но выключаете на ночь галогенную лампочку над вашим крыльцом, и от этого весь двор вас проклинает. Вы экономите жалкие копейки, а мы ходим во тьме. Разве это гуманно?
– Ой, – подпрыгиваю, – я не знал, Теодор Рузвельтович, извините.
– Или вот взять ваших кошек. Вы так верите в гуманность, что не можете понять, что это просто принятая вами установка. Поверьте, если кошек не кормить, то найдется кто-нибудь другой, такой же безголовый, как вы, кто будет кормить кошек.
– Почему вы не можете, Теодор Рузвельтович, оставить мне это свойство – быть безголовым?
– Потому что, Вячеслав Анатольевич, я вас люблю. По-своему, но люблю. Мне нравится, когда вы по вечерам сидите на крыльце и курите «Галуас», мне даже ваша гуманность нравится.
– Я польщен.
– Не кривляйтесь, но просто я хочу предостеречь вас от этой крайней формы идеализма, которая вам свойственна.
Я расстроен. Я никогда не был идеалистом.
– В чем же мой идеализм?
– В том, что вы вмешиваетесь в естественный ход событий. Поймите крокодил – зеленый, волк – с зубами, кошки не должны гадить на мой огород.
Теодор Рузвельтович бросил окурок в мою сторону. Искры полетели огоньками во тьму. Скрипнула дверь. Я еще посидел. Немного поразмышлял над услышанным и тоже пошел в дом. Долго думал, выключать ли галогенную лампочку над крыльцом. Посчитал, сколько она жрет. Решил оставить.
Портвейн «Ливадия»
Захожу в подвал и прошу портвейн «Ливадия».
– Вам не следует так увлекаться портвейном, – говорит бармен Игорь.
Я смотрю на него удивленно:
– Почему? Это же самый прекрасный напиток, ароматный, нежный, терпкий.
– Потому что он быстрее всего всасывается в кровь.
– Разве это плохо?
– Ну нехорошо, да.
– По-моему, то, что быстро всасывается, быстро и выходит.
– Ну только не портвейн «Ливадия».
– Хорошо, налейте мне хереса.
– И херес быстро всасывается.
– Что же вы мне посоветуете?
– Вина, сухие красные вина.
– Может, виски?
– Нет, вина, вина.
Надежда и горы
– В горах выпал снег, – сказала соседка Надежда и внимательно посмотрела на меня.
– Снег – это хорошо, снег – это холод, холод замораживает и сохраняет подобие жизни.
У Надежды тонкие изящные пальцы. Она медленно перебирала ими полосу волос, спускающуюся из-за плеча.
– Я пойду в горы, на лыжах, – произнесла Надежда, тонкая венка билась у нее на виске.
– Вы? – мне почему-то стало немного не по себе.
– Я.
– Никогда бы не подумал, – я достал из кармана сигарету и закурил, – меня с собой возьмете?
Надежда загадочно улыбнулась:
– Конечно, нет.
– Почему?
– Потому что некоторых людей не стоит брать в горы.
– И этот человек я?
– Ваш мир – четыре стены и иллюзии. Зачем вам горы, если вам проще их выдумать?
– Ну я все-таки родился на Камчатке, а там не только горы, но и вулканы.
– Возможно, именно это и сделало вас таким.
– Каким?
– Вы ходите, где все. Но это не страшно. Вы любите шоссе, а я тропы.
У Надежды очень красивые зеленые глаза. Она поправила челку и поглядела в глубину двора.
– Но, может, я исправлюсь?
– Зачем вам исправляться? Вы даже листья, опавшие от винограда, не можете убрать. Посмотрите, все уже убрали листья. Вчера подходила дворничиха и спрашивала, почему вы не убираете листья.
– Мне нравятся листья.
– Ага, и стены, и шоссе.
– Так вы возьмете меня в горы?
– Нет, нет, и листья уберите.
Надежда развернулась и пошла к своей калитке, непотухшая сигарета обожгла мне палец, я чертыхнулся и пошел в дом.
Ухаживание за девушкой
Понял для себя идеальное ухаживание за девушкой. Я шел к этому пониманию долгие годы, в юности я был иным, в первом браке тоже, но сейчас, когда мне сорок восемь лет, я точно сформулировал процесс ухаживания за незнакомой девушкой. Ты сидишь в питейном подвале, пьешь терпкий сладкий портвейн «Южный берег», на блюдечке у тебя четыре оливки, наколотые деревянными шпажками, ты читаешь Розанова, играет легкий джаз, какой-нибудь Thelonious Monk. Музыка разливается по всему пространству и проникает в каждую точку уютного темного помещения.
Напротив тебя сидит обаятельная прекрасная черноволосая незнакомка. Ты не ведешь с ней никаких разговоров о погоде, ценах на центральном рынке, сослуживцах, моде, театральных постановка, книгах, телевизионных передачах и рок-идолах.
Иногда, отхлебнув портвейна и перевернув страницу книги, поднимаешь глаза и смотришь на красивую девушку. Вы молчите. Так проходит час, два, ты отхлебываешь портвейн, читаешь книгу и смотришь на девушку. Потом вы молча встаете и идете гулять по ночному Южному Городу.
Претензия
Зашел в книжный Игнатия и наблюдаю веселую картину.
– Здравствуйте, – обращается к Игнатию стареющий мужчина сильно за пятьдесят.
– Здравствуйте, – отвечает Игнатий и отрывается от Пелевина, от «Желтой стрелы».
– Я вчера у вас книгу покупал, – посетитель тыкает в Игнатия книгой.
– Какую книгу? – Игнатий немного отшатывается.
– Вот эту, – посетитель еще раз тыкает в Игнатия книгой.
– Понравилось? – Игнатий сам сомневается в своем вопросе.
– Ну как. Я в общем поэтому и пришел. Вы знаете, ваша книга, как это, с выражениями, – посетитель морщится.
– Не понял, – Игнатий делает вид, что не понял.
– Ну с матюгами она. Я жене дал, она аж завизжала.
– Ну так там же написано 18+ и целлофан, – у Игнатия ничего не понимающий вид.
– Где написано? – посетитель начинает раздражаться.
– Вот здесь, – Игнатий показывает на обложку.
– Точно. Не заметил. А вы можете мне за эту книгу деньги вернуть, а книгу забрать, а то жена на меня кричит, – посетитель начинает извиняться.
– Не могу, – Игнатий суровеет.
– Почему?
– По закону книги вернуть нельзя.
– А обменять?
– И обменять нельзя.
– И что же мне делать?
– А знаете, напишите претензию. А то этот автор уже всех достал в нашем книжном магазине. Напишите, хотите я вам помогу? Напишем и пошлем! Куда надо пошлем! Везде пошлем! Напишем и пошлем.
Игнатий обнимает посетителя, они берут листок бумаги, ручку и вместе пишут претензию в издательство «Эмо».
Устал от барменов
Устал от подвала, от барменов его. Их на самом деле три, но я всех зову Игорь.
Первый Игорь самый доброжелательный, самый отзывчивый, он всегда подскажет, молча нальет, посоветует вино, зная, что я в нем не разбираюсь, но вот вся его эта учтивость, вся эта его смиренность и покорность как бы постоянно показывает, что он имеет дело с больным, обреченным и бестолковым щенком, то есть мной.
Второй бармен Игорь тоже спокоен и выдержан, ласков и приветлив, всегда готов помочь и объяснить, но он делает это как уставший замученный профессор математики, имеющий дело с негодным материалом егэшником из средней школы. Вся его выдержка моментом пропадает, когда ты начинаешь заказывать закуску. Не дай бог тебе попросить шоколадку к вину (вино пьют без закуски), а не к коньяку, или портвейн попытаться заесть сыром, а не оливкой, как он перестает тебя замечать, превратившись в камень.
Ну и самый страшный Игорь – Игорь третий. Когда я вижу, что разливает он, то просто ухожу (поэтому я вино тут пью не каждый день). Похоже, Игорь-3 здесь уже очень давно и на самом деле очень хорошо знает свою работу, но то презрение, с которым он объясняет это приезжим, а приезжих тут каждый второй, может вызвать только чувство глубокого сострадания к приезжим.
Вот сегодня разливал Игорь-3. Я просто ушел, нервная система дороже.
Девушки слушают Шопена
Напротив музыкальной школы сидят девушки и слушают Шопена, доносящего из окон школы. Девушки возвышенные, у одной бледная кожа, у второй пушистые ресницы. Одна девушка сжимает скрипку, вторая держит стакан кофе и айфон.
Девушка со скрипкой патетически, воздев руки к небу, потрясая ими, произносит:
– Так нельзя жить! Так нельзя жить!
По улице идет работяга. Обеденный перерыв. Работяга оглядывается по сторонам. Никого кроме девушек рядом нет. Работяга в промасленной одежде и засаленных брюках подходит к ним и вежливо спрашивает:
– А не подскажете, где купить водки?
Девушка, потрясавшая руками, замолкает. Вторая девушка перестает пить кофе. Скрипка лежит рядом. Из окон музыкальной школы играет Шопен. Все молчат. Я спасаю работягу и девушек. Подхожу и объясняю работяге, как дойти до универмага «Яблоко».
Иду на работу
Старый город начинается возле моей работы. Каждый раз, когда я выхожу курить, я с тоской смотрю на Старый город и думаю, что мне уже давно пора его посетить. Почему за четыре месяца пребывания в Южном Городе я там не был, не знаю. Может, потому что я много слышал о Старом городе.
Лучшие режиссеры страны и мира приезжают в Южный Город, чтобы снять Старый город. Это последние декорации чего-то там. Какой-то тайны. Поэтому мне кажется, что посещать Старый город надо в солнечную погоду. А сейчас зима, идет дождь. Уже несколько недель. Пасмурно. Я опять смотрю на группу в «Фейсбуке», где всемирно известный гид южного города собирает желающих послушать истории о Старом городе. Я почему-то всегда не успеваю, хочу пойти, но не успеваю. Группы наполняются и уходят в Старый город.
Вадим, мне грустно
– Вадим, мне грустно.
Вадим сидел у меня за столиком в кафе, жевал розан с творогом, макая его в вишневое варенье и запивая кофе с горячим молоком.
– Отчего же? Здесь, в Южном Городе, тепло, много свободного времени, фрукты, море, барабулька, красивые женщины, коты, отчего же вам грустно?
– Не знаю, грустно и все.
– А вы что, думаете, что грусть имеет северную природу? Тоска – это обычное русское свойство.
Вадим посмотрел на кота, тершегося о его ногу. Кот был с ошейником, из магазина «Любимая книга», где я купил Шестова, Пятигорского и Сопровского. Вадим щелкнул кота по уху, кот недовольно фыркнул и отбежал на изрядное расстояние. Вадим продолжил:
– Скоро, скоро вы поссоритесь со всеми соседями и сослуживцами, перечитаете все книги, которые можно купить в Южном Городе, будете смотреть по телевизору Первый канал или весь день сидеть в социальных сетях.
– Что я там не видел.
– Там вы обретете свой «броневик». Будете с трибуны вещать прописные истины, ругать власть и Москву, от тоски хвалить Южный Город, в душе проклиная его, и требовать почтительного к себе отношения, как к мессии, который удалился в горную келью от мирской суеты.
– Зачем мне все это?
– Не знаю, так делают все приезжие.
– Разве я приезжий?
– А кто вы?
– Приезжий. А Надежда?
– Ну Надежда здесь выросла. Вам нравится Надежда?
Я вспомнил стройную зеленоглазую русую соседку, как она подрезает виноград и убирает двор от осенней опавшей листвы. Вспомнил ее тонкие нежные руки, и мне стало не по себе.
– Не знаю.
Я тоже отпил кофе и посмотрел на Вадима. Вадим криво усмехнулся:
– Вот видите, вы сами не знаете, чего хотите. Скоро пройдет ваше вдохновение, чувства притупятся, новые впечатления улягутся, и вы получите ту же саму северную тоску, от которой бежали в Южный Город, только теперь она будет южной.
– Разве может быть южная тоска?
– Может. У северных народов ад – это холод, а у южных – это жара.
– Что же мне делать?
Я тяжело вздохнул. Кофе остыл и был противным и горьким на вкус, я забыл его подсластить. Шоколадный круассан не радовал.
– Попробуйте попутешествовать или играйте в шахматы с пенсионерами, попивая пиво, или найдите себе хобби. У вас есть хобби?
– Нет.
– Ну тогда слетайте в Москву.
– Зачем?
– Чтобы время от времени избавляться от «броневичков».
Книжный Игнатия и Лида
– Игнатий, откуда у вас все эти богатства? – задал я вопрос владельцу небольшого книжного магазинчика, расположенного в подвале особнячка XIX века Южного Города.
Я прохаживался возле пыльных полок с номерами журналов «Нового мира» за 1986 год, «Огонька» за 1991-й и его поэтической серии, стопок журналов «Октябрь» и «Наш современник», со страниц которых на меня смотрели Домбровский, Орлов, Левитанский, Межиров, Липкин, Бергольц, Тряпкин и Сопровский с Ерофеевым. Здесь же связанные веревочками лежали дореволюционный Шульгин, революционные Лев Шестов и Розанов, буйные Зинаида Гиппиус с Мережковским. Иногда я спотыкался о Керуака, Миллера и Горация, восторженно чертыхаясь в темноте.
– А-а-а-а, сдают, – протянул Игнатий и лениво зевнул, щелкая пультом от телевизора, на котором шла пресс-конференция президента.
– Кто сдает?
– Ну интеллигенция сдает.
Я представил старенького сгорбленного профессора университета, несущего в букинистический Игнатия философа Бердяева или поэтов Блока с Цветаевой, и мне это показалось невиданным делом.
– Не может быть, – охнул я.
Игнатий еще раз зевнул:
– Ну не они сами, внуки их сдают или мы из домов вывозим. Мрут-с.
Я представил, как Игнатий на своем «форде» объезжает старенькие пятиэтажные дома южного города и собирает бумажные книги.
– И что, они никому не нужны?
– Никому, кроме вас.
Игнатий потянулся за чаем, он уже давно дымился на его столе. Я явно мешал ему выпить стаканчик и закусить мягким эклером. Я посмотрел в телевизор. Там серьезные журналисты пытали уставшего президента. Президент нехотя и грустно отвечал на их вопросы.
– И цены у вас божеские.
Игнатий еще раз зевнул, потянулся за стаканом и обжегся, разозлившись, он произнес:
– Брать будете? А то цены подниму.
– Кто же их тогда у вас купит, я один их у вас покупаю.
– Купят, купят, вы вот Пятигорского искали, а его взяли, – Игнатий весело и ехидно посмотрел на меня.
– Пятигорского? «Переулок…»? Я так хотел. И кто?
– Девушка молодая. Лида
– В пальто белом и шапке с бубенчиком?
– Да, да, – Игнатий засмеялся.
Я ничего не сказал Игнатию и вышел на улицу Пушкина. Мне было печально и одновременно радостно, что вот в этом Южном Городе есть юная девушка Лида, купившая Пятигорского, которого так хотел купить я. Мне почему-то казалось, что она одинока и что ее надо обязательно найти.
Счастлив
Как я счастлив, что живу на юге. Наконец-то я могу не скрывать свои эмоции. Прожив тридцать лет в северной Москве, я был вынужден ежесекундно скрывать свой взрывной невыдержанный южный темперамент под маской скучающего безразличия. Я мысленно убивал толкающихся пассажиров метро, душил неторопливых продавщиц, проклинал громко орущих детей и кидал камни в огромных клыкастых псов. На юге я могу это делать абсолютно легально.
Я могу ругаться на рынке с молочницами за каждую копейку, я могу спорить о политике Верховного главнокомандующего и посылать его в жопу, я могу скандалить, требовать и ужасаться. И заметьте, никто, никто не подумает, что я сумасшедший. Я могу сегодня поссориться, а завтра помириться, я могу ехать в электричке и на протяжении всего пути доказывать дряхлому старику, что его инжир дрянь, а он сначала схватит меня за грудки, а потом нальет шестидесятиградусной чачи, и мы будем рыдать и смеяться, как безумные.
Я могу здесь три часа просто говорить, и меня будут слушать, а не мрачно кивать и поддакивать, как на севере. Я могу не хвалить Мандельштама и Олешу и не ругать Верочку Полозкову, я могу не читать газет и журналов и вместо канала «Культура» смотреть «Ютуб».
А самое главное, я люблю южных женщин. Черноволосых, с крутыми бедрами и стройными ногами, с кричащей красной помадой, с розовыми ногтями в пять сантиметров, торчащей шелковой комбинацией из-под кожаной юбки, в пышных синтетических шубах, как у барашков. О, эти шумные, язвительные и пылкие южные женщины, так жаждущие не айфонов, а любви!
Любимая
Любимая пишет, что мне надо на ком-нибудь жениться.
«Я на тебе женат», – удивленно написал я, отложив Зинаиду Гиппиус.
«Ну смотри, вот, например, Пелагея».
«Кто такая Пелагея?»
«Певица знаменитая».
Чат пылал.
«И что Пелагея?»
«Разводится с Иваном Телегиным».
«Кто такой Иван Телегин?»
«Хоккеист знаменитый».
«Да ладно, я всех хоккеистов знаю. Третьяк, Фетисов, Мальцев, Харламов, Боби Ор».
«Он в ЦСКА играет».
«Хорошо, но какое это отношение имеет к нам, зачем разводиться?»
«Чтобы потом пожениться», – на меня смотрели, как на сумасшедшего.
«На ком?»
«Не знаю. Но зато об этом напишут газеты».
«Ага-ага, газеты напишут только в том случае, если я зарублю поэта, например, Г. В.»
Я представил, как я еду к Г. В. на Конаковскую дачу и вместо обещанной ему книги Сопровского из серии журнала «Огонек» везу за пазухой топор. Я выхожу на дальней глухой станции, потом долго иду по заснеженной степи к даче Г. В. Г.В. сидит за столом, пьет чай с баранками и пишет стихи. Я смотрю на него сквозь окно. Мне жаль Г. В., но тяга к известности толкает меня на чудовищный поступок. Я открываю дверь дачи, достаю топор… На этом мое воображение дало сбой.
Я подумал и написал Лене: «Мне кажется, жизнь – это не догонялки».
Я еще какое-то время представлял заголовки газет. Мне почему-то было стыдно перед Г. В.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?