Текст книги "Шестая загадка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shestaya-zagadka-295296.jpg)
Автор книги: Яир Лапид
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
12
Вторник, 7 августа 2001, конец дня
– Зачем делать вскрытие тому, у кого в голове пуля?
Доктор Гиснер не ответил. Он намылил руки до локтей, подставил их под струю воды, потом достал из-под раковины белую картонную коробку, извлек из нее две латексные перчатки и натянул их – сначала на правую руку, потом – на левую. Если бы ему пришлось повторить эту процедуру еще раз сто, он проделал бы все точно в том же порядке. Гиснер выглядел старше своего возраста, но и двадцать лет назад он был таким же – невысокий, узкоплечий, с холодными глазами; профессионал, умеющий делать свою работу. Он не стремился стать лучшим в своем деле – он стремился стать тем, кто ошибается реже других. Особенно усердные прокуроры относились к его чрезмерной осторожности без восторга, но если бы я был трупом, то предпочел бы попасть в руки именно к нему.
Покойник лежал на металлическом столе с боковыми канавками для стока жидкостей. У него были светлые волосы и широкие славянские черты лица. Посередине лба зияла рана с рваными краями, очертаниями напомнившая мне улыбающийся рот. Большинство людей, насмотревшись кино, считает, что огнестрельные ранения – это аккуратные дырочки, из которых хлещет кровь. Правда гораздо менее опрятна. Патрон от «магнума» калибра 0,375 входит в тело со скоростью 1476 километров в час. Он дробит кость и выдирает из тела около четверти килограмма тканей. Результат весьма далек от симметрии.
Доктор Гиснер достал дрель, включил ее и внимательно оглядел вращающееся сверло. Потом передумал, выключил дрель и посмотрел на меня.
– Нет, так я с ним работать не могу.
– А какая ему разница? Он же умер.
– Это что, шутка?
Все патологоанатомы болезненно чувствительны к шуткам на их счет. Я познакомился с доктором Гиснером в конце семидесятых, во времена, когда в Иерусалиме бесчинствовала банда гангстеров из Эйн-Керема, считавшая лучшим способом коммуникации с обществом гранату, подложенную под днище машины. Мы тогда провели вместе немало ночей. Он резал, я писал отчеты. Мы не стали друзьями. Единственным его приятелем в полиции был, как ни странно, Кравиц. Они сблизились летом восемьдесят второго, когда биржевой кризис принес с собой кучу расследований против не в меру ретивых брокеров, которые играли с деньгами клиентов, выходя далеко за рамки закона. Работая по одному из таких дел, Кравиц наткнулся на имя Гиснера. Как-то вечером он поехал к нему в Рамат-Ган, на маленькую ухоженную виллу в районе Ревивим, и разложил перед ним все документы. Гиснер заплакал. Два часа он сидел, уткнувшись лицом в ладони, и из-под его знаменитых своим мастерством пальцев текли слезы.
Позже Кравиц рассказывал мне, что испытал ужасную неловкость. Гиснер потерял огромную по тем временам сумму денег, но ему не пришлось ни закладывать дом, ни распродавать имущество. Жил он один, и просить прощения ему вроде бы было не у кого, тем не менее не оставалось никаких сомнений, что его терзает чувство вины. «Это были деньги детей», – без конца повторял он. В час ночи, после того как они распили полбутылки коньяку, Кравиц все же спросил, о каких детях идет речь. И тогда Гиснер открыл ему свой великий замысел.
Молодым выпускником медицинского факультета он поступил в патологоанатомы, потому что в этой специальности практически не было конкуренции. Это выглядело разумным решением. Он полагал, что в этой области его педантичность будет оценена по достоинству, к тому же ему не придется возиться с надоедливыми больными. Но с годами он понял, что работа все больше его тяготит. «Через какое-то время, – признался он Кравицу в тот памятный вечер, – мертвецы начинают тебя пожирать. Четыре года назад я проводил вскрытие двадцатилетней девушки, которую изнасиловали и убили. С тех я не могу прикоснуться к женщине. Четыре года без женщины. Ты знаешь, как от этого едет крыша?» Кравиц чуть было не ляпнул, что он и представить себе такого не в состоянии, но сдержался. Далее Гиснер поведал, что два года назад ему понадобилось посоветоваться со своим бывшим преподавателем, работавшим в больнице в Тель-а-Шомере, и тот предложил ему присоединиться к утреннему обходу. Они зашли в родильное отделение. «Я не подал виду, – рассказывал Гиснер, – но внутри у меня что-то вдруг оборвалось. Я смотрел на врачей, таких же, как я, но занятых совсем другим – нести в мир жизнь. Ты был когда-нибудь в родильном отделении? Это самое радостное место на земле. Ты знал, что младенцы умеют улыбаться? Через полчаса после рождения они уже улыбаются». И впервые за ту длинную ночь Гиснер улыбнулся немного бледной и кривой улыбкой, словно неуклюже пытался подражать младенцам.
Со следующего дня Гиснер начал откладывать деньги. Он перестал ходить в рестораны, отменил отпуск в Швейцарии, отказался от участия в международных конференциях. Его цель была проста: уйти из института патологической анатомии и стать врачом-акушером. Он знал, что обучение по этой специальности – одно из самых дорогостоящих, и хотел накопить денег, чтобы было на что жить. «Я уже не мальчик, – говорил он Кравицу. – Я никогда не брал в банке кредитов и не собирался менять свои привычки». Но деньги копились медленно, и Гиснер начал сходить с ума. По ночам ему стали сниться улыбающиеся младенцы, которых он из рук в руки передавал матерям, выслушивая горячие слова благодарности. В итоге он, как и многие другие, все свои деньги вложил в акции. Спустя четыре месяца, в июне 82-го, у него не осталось ничего.
В пять часов утра Кравиц простился с ним и нетвердой походкой ушел, не забыв дать Гиснеру номер телефона психиатра, с которым время от времени сотрудничала полиция. Гиснер посмотрел на него покрасневшими глазами. «Я все равно сделаю это, – сказал он. – Я начну все сначала, но своего добьюсь. Вот увидишь».
С тех пор прошло девятнадцать лет, а Гиснер по-прежнему работал патологоанатомом. Об акушерстве он больше не заикался. Кстати, если верить Кравицу, он никогда не сомневался, что Гиснер не уйдет из морга. «У каждого человека есть своя великая мечта, – говорил он, – но всегда находится что-то, что мешает ее осуществить. Единственный способ изменить жизнь – это просто взять и изменить ее. Гиснер не идиот, он знал, что игра на бирже – опасная штука. Он сам себе выстрелил в ногу».
Я не был уверен, что полностью согласен с этой теорией, но сейчас я делал ставку на любовь Гиснера к детям. По этой причине я и обратился к нему. Я кратко пересказал ему, что произошло. Не знаю уж, о чем он думал, но, по крайней мере, он меня выслушал.
– Сколько всего было девочек? – спросил он.
– Шесть. Но согласно отчетам ты вскрывал только трех. Назвать тебе имена?
– Я не помню по именам. Отчеты у тебя при себе?
– Да.
– Прочти мне, что написано в графе «Причина смерти».
Это заняло две минуты. Он сдвинул ногу трупа и присел на краешек стола.
– Во всех трех отчетах написано одно и то же.
– Что именно?
– Гиполемический шок, вызванный разрывом яремной вены и сонной артерии.
– Не гиполемический, а гиповолемический.
– Что это значит на человеческом языке?
– Им перерезали горло.
Улыбка на лбу у славянина как будто стала шире, словно он над нами злобно насмехался. Гиснер открыл рот, потом закрыл, задумался, но все же заговорил:
– Может, это прозвучит бестактно, но это один из самых легких способов умереть. Доступ кислорода к мозгу прекращается так внезапно, что просто не успеваешь почувствовать боль. Смерть наступает из-за быстрой потери крови.
– Чтобы сделать это, надо быть медиком?
– Не обязательно. Каждый, кто хоть раз в жизни ждал счет в лавке у мясника, знает, как перерезать горло.
– А физическая сила для этого нужна?
Его тон сменился на более сухой и холодный:
– Это не так легко, как кажется. В этом месте находятся хрящи и голосовые связки, да и сама трахея довольно плотная. Если бы жертвой был взрослый, я бы сказал, что да, требуется приложить известное усилие, но у детей все органы намного нежнее.
– Сколько лет им было? – спросил я.
– Кому?
– Жертвам.
– Ты же сказал, что им было по девять лет.
– Это на момент похищения. Я спрашиваю, сколько им было, когда их убили.
– Дай отчеты.
Он взял их и, все так же сидя на секционном столе, рядом с синюшными ногами трупа, быстро их пролистал.
– Слишком поздно.
– Что слишком поздно?
– Чтобы это установить. Никто не просил меня определить возраст жертв на момент вскрытия.
– А если бы попросили?
– Это не очень сложно. Достаточно сделать рентгеновский снимок запястья и по размеру костей определить возраст с погрешностью плюс-минус два месяца.
– То есть это можно сделать даже через несколько лет после смерти жертвы?
– Ты хочешь эксгумировать трупы? Тебе понадобится судебное постановление.
– А без него?
– Без снимка я ничем не смогу тебе помочь.
– Я имею в виду не без снимка, а без постановления.
Он не осел только потому, что уже сидел.
– Ты с ума сошел?
– У меня появилась теория.
– Ясное дело.
– Я думаю, что он крадет девятилетних девочек, забавляется с ними, пока им не исполнится одиннадцать, а потом убивает и берет себе новую.
– Почему именно одиннадцать?
– Сам догадайся, что происходит с девочками в одиннадцать лет.
Он догадался сам. Чувства сменялись на его лице, как картинки в игровом автомате.
– Они становятся женщинами.
– Не все. Но у некоторых в этом возрасте начинаются месячные. У других растет грудь. Он не желает видеть этих изменений и убивает их до того.
Я решил пока остановиться на этом. О хрупкости человеческого тела Гиснеру было известно побольше многих. Он за месяц видел больше мертвецов, чем некоторые врачи видят за всю жизнь.
– Как ты их эксгумируешь?
– Понятия не имею. Но, как только соображу, сразу тебе позвоню.
Когда я вышел из института патологической анатомии, уже начались вечерние пробки. Злой ветер носился над городом и забивал поры желтой пылью, принесенной с самого Нила. У меня в сумке пискнул пейджер, и на экране высветился номер телефона Агари Гусман. На автозаправке на другой стороне улицы я углядел маленький восточный ресторанчик и зашел туда. У хозяина, стоявшего за стойкой, было три подбородка и улыбка человека, ожидающего очереди на операцию по пересадке сердца. Я выпил две банки содовой с лимоном и только после этого вернулся к машине и позвонил Агари.
– Как дела?
– Немного запутался.
– Почему?
– Объясню при встрече.
– Когда?
– Завтра в полдесятого вечера.
– Почему завтра?
– Сегодня у меня был тяжелый день.
Когда она снова заговорила, ее голос звучал немного обиженно:
– Значит, завтра. У тебя в офисе?
– Ты знаешь ресторан «Фарида»? Это в Герцлии, в курортном комплексе.
– Я найду.
– Ты не против?
– А это… деловой ужин или просто ужин?
– Деловые встречи я провожу в ближайшей к дому забегаловке. Еще и колу из дома приношу, чтобы сэкономить.
– Джош?
– Да?
– Ты приглашаешь меня на свидание?
– Сам не знаю. Так ты придешь?
– Узнаешь завтра в половине десятого.
– Погоди.
– Да?
– Ты оставила мне сообщение на пейджере. Зачем?
– Хотела убедиться, что ты не слишком запутался.
13
Вторник, 7 августа 2001, вечер
Через пятьдесят минут, приняв душ, в чистых трусах и с сигарой в зубах, я катил по шоссе, ведущему на север, и с тревогой поглядывал на датчик температуры двигателя. В салоне громыхала композиция Supernatural Карлоса Сантаны. Кстати говоря, совершенно официально заявляю, что музыкальных предрассудков у меня нет. Я с одинаковым удовольствием могу слушать Майлза Дэвиса и израильского исполнителя Авнера Гадаси.
Закат длился дольше обычного, и только за Нетанией небеса окончательно окрасились в черный цвет. Я гнал машину в темноте, погруженный в свои мысли. Сорок восемь часов назад вся моя личная жизнь могла уместиться на магните для холодильника. Теперь я разрывался между двумя женщинами, к которым меня тянуло с равной силой. Давно уже я не чувствовал себя настолько живым. Так и не придя ни к какому выводу, я решил, что сделаю единственное, в чем достиг совершенства: выброшу все это из головы.
В половине десятого я уже был в Нацрат-Илите. Возле торгового центра я повернул налево и после короткого тура по Ближнему Востоку очутился прямиком в бывшем СССР. Все уличные рекламные щиты были украшены надписями на русском, как и небрежно отпечатанные объявления на дверях подъездов. В единственном открытом киоске лежали стопки издаваемых в Израиле на русском языке журналов, с обложек которых улыбались обнаженные блондинки, и газеты «Вести». Продавец с головой, растущей прямо из плеч, объяснил, как найти нужный адрес, не отрывая глаз от телевизора, по которому канал НТВ транслировал матч с участием московского «Спартака». Я приехал на 117-ю улицу и по ее виду понял, почему вместо названия у нее только безликий номер. Паркуя машину, я обратил внимание на двух подростков с сигаретами во рту, с явным вожделением косившихся на мою машину. Выбираясь, я напустил на себя самый грозный вид. Они рассмеялись, но отошли.
Дом был относительно новый, но с уже сильно обшарпанным подъездом. Внутри пахло чем-то неопределенным, отдаленно напоминающим запах вареной картошки. Почти все почтовые ящики были сломаны. Я поднялся на третий этаж и постучал в дверь, на которой было написано: «Веславская».
Из газетных вырезок, полученных от Аталии Айзнер, я знал, что Марина Веславская моложе меня на год, но, увидев ее, понял, что она страдает симптомом многих русских женщин: в тридцать они выглядят на двадцать, а в сорок похожи на шестидесятилетних. У женщины, открывшей мне дверь, был худой торс, словно по ошибке помещенный на массивный таз, а ее очкам позавидовал бы любой астроном. Впрочем, в глазах, утомленно глядевших из-за стекол, читался ум.
– Да?
– Госпожа Веславская? Я хотел бы поговорить о вашей дочери.
– Моя дочь умерла.
– Я знаю.
У нее за спиной появился очень загорелый мужчина, босой, в шортах и майке. Он уставился на меня внимательно, но без неприязни.
– Вы из полиции? – спросила она.
– Нет. Я веду частное расследование. Разыскиваю девочку, которая пропала так же, как ваша дочь.
– Частное расследование?
У нее это прозвучало скорее как «частное рашшледофание», но, судя по всему, она поняла, что я имею в виду.
Они с мужчиной обменялись несколькими быстрыми фразами на русском, после чего она открыла дверь и впустила меня в квартиру. Вид гостиной меня ошеломил. Чистые прямые линии, красные японские кресла на фоне белоснежных стен. Такую гостиную можно увидеть в Нью-Йорке или в каталоге модной мебели.
– Красивая квартира.
– Вы рассчитывали обнаружить книжный шкаф и диван, подобранный в свалка?
Как и многие новые репатрианты, она путалась в грамматике, но ошибиться в ее сарказме было невозможно. Она заметила мое смущение и рассмеялась. Смех на мгновение разгладил ее морщины, явив облик очень привлекательной женщины, какой она, наверное, была лет десять назад.
– Вы не думали, что вы, как это… ненавидеть чужих?
– Расист?
– В Москве я работала архитектором. Если знать, как подбирать вещи, можно сделать красиво за мало денег.
Она достала из лежащей на столе пачки сигарету. Загорелый мужчина сел и безмятежно свернул себе косячок. Он вроде бы не обращал на нас внимания, но что-то в его позе говорило, что он прислушивается к каждому нашему слову.
– Через два года после исчезновения вашей дочери пропала еще одна девочка. При схожих обстоятельствах. Я ищу ее.
– Схожих?
– Почти таких же. Ее похитили на улице. Посреди дня.
– А на кого вы работать?
– Меня наняла ее мать.
– Бедная. Передайте ей от меня: «Бедная». Ее дочь умерла. Как Надя.
– Она думает, что нет.
– Мы тоже. Миша искать ее каждую ночь. Не спать целую неделю. С друзья с работы.
Миша едва заметно кивнул, подтвердив мое предположение, что он понимает каждое слово.
– Когда вам стало известно, что с ней произошло?
– Два года позже. Приходить одна полицейская и еще психолог. Сказать, что нашли Надя мертвый в песках Ришон-ле-Циона. Я ходить с Мишей, узнать тело. Сначала думать – не она, слишком большая. Раньше, когда она исчезла, я все время думать, что никогда не узнаю, как она большая.
– Она выглядела нормально?
– Да, нормально. Не так, как будто ей делать плохое. Почему вы спрашивать?
– Мы полагаем, что похититель убивает девочек не сразу…
Я пожалел об этих словах еще до того, как их произнес, но было уже поздно. Она впилась в меня пристальным взглядом, пытаясь переварить мысль, что над ее дочерью надругались, потом встала и быстрым шагом вышла из комнаты. Миша окинул меня долгим взглядом, в котором читалась странная деликатность.
– Вы идиот.
– Вы ее отец?
– Нет.
– В деле записано, что она жила с матерью.
– Когда мы приехать в Израиль, то записались раздельно. Так было легче с министерством внутренних дел, потому что Марина – еврейка, а я – еврей только наполовину. Но в России мы были женаты. Мы знакомиться, когда Наде было два года.
– А где ее настоящий отец?
– В России. Он прислать Марине письмо. Говорить, что она во всем виновата.
– Она знает, что это не так.
– И знает и не знает.
Высказав эту глубокую мысль, он вернулся к своему косяку, глубоко затянулся и предложил мне. Памятуя о долгом обратном пути, я отказался. В гостиную, держа очки в руках, вернулась его жена. Она умылась и освежила свой вид с помощью карандаша для век. И снова мне представился образ женщины, какой она когда-то была: молодая архитекторша, желанная гостья на всех этих прокуренных вечеринках, где изысканные женщины в черных платьях вели хрипловатыми голосами интеллектуальные беседы.
– Вы хотеть задавать мне вопросы?
– С вами все в порядке?
– Нет. Но я могу отвечать.
– Где вы были, когда она исчезла?
– Здесь. Я давать ей завтрак, хлопья, ну, эти, с петух на коробке. Потом она говорить, идти к своей подружке, Ниве, в дом на углу. Я ей поцеловать. От нее пахнуть молоком и немного зубная паста. Детский запах.
Описание полностью совпадало с историей исчезновения Яары Гусман.
– Когда вы поняли, что она исчезла?
– Мама Нивы звонить мне на работу, говорить, что она не пришла.
– Вы запаниковали?
– Запа… что?
– Вы испугались?
– Вначале не очень. Я звонить Мише, он идти искать. Потом он звать друзья, чтобы помогли, но не звонить мне до полдень, чтобы я не волноваться.
– Они не заметили там никого чужого?
– Нет. Только один ребенок говорить, что видеть машина. Синяя, быстро едет, но он не видеть, кто внутри.
– Синяя? Как полицейская?
– Нет, обычная. Полиция здесь сразу замечают. Все бы запомнили.
Я достал фотографию Яары и протянул ей:
– Вы когда-нибудь видели эту девочку?
Она долго рассматривала снимок, потом отрицательно покачала головой и сказала то, что я и так уже знал:
– Они похожи.
Именно в этот момент у меня забрезжила догадка. Марина официально не состояла в браке. Аталия никогда не была замужем. Агарь развелась. Все они воспитывали детей одни. Я попросил прощения и позвонил Кейдару. Компьютерам понадобилось ровно пятьдесят секунд, чтобы найти нужную информацию. Абекассис и Маром были в разводе; госпожа Леви овдовела – ее муж погиб в автокатастрофе возле мошава Шореш.
Я положил трубку и снова повернулся к Марине. За стеклами ее очков теснилась целая толпа вопросительных знаков.
– У второй девочки тоже нет отца, – сказал я. – Мать растит ее одна.
– Надя очень любила Мишу.
– Я в этом уверен. Но он ей не отец.
– Он как отец.
– Да. Но похититель знал, что у нее нет отца. Где это зафиксировано?
– Зафиксировано?
– Кто мог знать, что вы воспитываете дочь без мужа?
Она задумалась. Миша произнес что-то по-русски, она ему ответила. Потом оба погрузились в молчание. Через некоторое время она подняла на него глаза и высказала ему какое-то соображение. Он мысленно взвесил его и медленно кивнул.
– Есть организация, – сказала она.
– Организация?
– Да. Женская ассоциация. В министерстве внутренних дел мне давать бумаги. Говорить, они помогать с баллами.
– С баллами?
Миша снова пришел на помощь:
– Получать льгота.
– Вы имеете в виду, льготы по уплате налогов?
– Да. Одинокие матери имеют право на льгота.
– У вас сохранился адрес этой организации?
Адрес у них сохранился.
14
Среда, 8 августа 2001, утро
– Я тебя не разбудил?
– Смеешься? Я молюсь с пяти утра.
– А что, Бог на тебя обидится, если ты станешь молиться в более приемлемое время?
Было восемь часов утра. Я сидел в кровати, облаченный исключительно в собственную индивидуальность, и пытался одновременно говорить по телефону и искать носки. По голосу рабби Йосефа Крайника можно было бы подумать, что уже наступил полдень. Впрочем, в его случае это вполне могло быть близко к истине. Как честные собратья, мы поделили между собой мир. Он работал с общинами ультраортодоксов, а я – с остальным населением планеты. Иногда я помогал ему в розысках строптивых девственниц, сбежавших от жениха перед самой свадьбой; иногда он помогал мне найти капиталы, отмытые через канал Бней-Брак – Антверпен – Бруклин. Мы познакомились лет пятнадцать назад, когда вместе выслеживали одну парочку. Он выступал со стороны мужа, я – со стороны жены. Подобное встречается не так редко, как кажется. Когда один супруг начинает подозревать второго и даже обращается к частному детективу, в его поведении что-то меняется. Он становится скрытным, с общего счета начинают исчезать деньги, он ведет в прихожей какие-то странные телефонные беседы. Зачастую это приводит к тому, что тот, за кем следят, решает в свою очередь организовать слежку. У частных детективов считается делом чести первым заметить, что в игру включился собрат по профессии.
В нашем случае первым меня раскусил Крайник. Я сидел в белом махровом халате на веранде отеля «Морской обзор» в Рош-Пине и наблюдал за парочкой в джакузи, которая явно не получала удовольствия от общества друг друга. Откуда ни возьмись рядом со мной возник странный тип – в черном костюме, со здоровенной кипой на голове, и спросил, не желаю ли я сделать пожертвование в пользу ешивы – то есть религиозной школы – из Цфата. Я уже хотел было встать и пойти к администратору – пожаловаться, что в отель пускают всяких попрошаек, но тут он вдруг рассмеялся и указал мне на плещущуюся парочку:
– Вы только посмотрите на них! Они пока не изменяют друг другу, но, готов поспорить, через год разведутся.
Разумеется, будущее доказало его правоту. Пара, за которой мы наблюдали, не давала ни малейшего повода заподозрить одного из них в супружеской измене: просто они оба искали способ вырваться из несчастливого брака. Хорошего в этой истории было только то, что мы за их счет прожили три дня в прекрасном отеле и все это время вели разговоры «за жизнь». Как всякий закоренелый атеист, я боялся, что он начнет склонять меня к религии, но Крайник развеял мои страхи, пренебрежительно бросив:
– Да кому ты нужен? Из-за тебя образовательный уровень нашей ешивы упадет ниже плинтуса.
Кроме того, ему и своих проблем хватало. Йосеф Крайник был сыном и внуком известных в Бней-Браке канторов. В их кругу это означало, что его будущее предопределено, тем более что он, по мнению своих наставников, обладал самым красивым тенором из всех, что когда-либо звучали в стенах синагог гурских хасидов. Когда он закончил обучение у собственного отца, его послали учиться пению в Тель-Авив. Я представил его себе: худенький мальчик с нотной тетрадью в руках едет в автобусе, стараясь не смотреть на теснящихся вокруг загорелых девушек. Ни в одну девушку Крайник не влюбился, зато влюбился в оперу.
– Моцарт, – говорил он мне на веранде отеля в Рош-Пине, – всегда останется Моцартом. – Его глаза наполнились слезами: – Это чистая гениальность, ниспосланная Богом на землю.
Об опере я не имел ни малейшего представления, но поверил ему на слово.
Незадолго до того, как ему исполнилось двадцать три года, он уже был отцом троих детей и восходящей звездой в синагогальном пении. Крайника пригласили в Бруклин, спеть на еврейский Новый год в синагоге Браунсвилла. На второй день праздника он прочел в газете, что в «Метрополитен-опере» дают премьеру с Хосе Каррерасом. Он не смог удержаться. Вечером потихоньку ускользнул от своих, приехал в театр и в темноте прошел в зал, заложив за уши пейсы, чтобы не быть узнанным. Как зачарованный, он смотрел на сцену, по которой двигались ярко одетые персонажи, пока Каррерас, напрягая связки, услаждал его слух звуками своего божественного голоса.
– И тогда, – признался он мне, – я понял одну вещь. – Плечи у него задрожали под черным пиджаком, который вдруг показался слишком для него просторным. – Я понял, что я ничем ему не уступаю. Я никогда никому этого не говорил, но это правда. У меня не было его опыта, но голос у меня не хуже, и музыку я чувствую так же хорошо, как он. Я знаю, почему Моцарт поставил ту или иную ноту именно в этом месте, как будто он написал эту оперу специально для меня. Короче говоря, я понял, что мог бы быть там, на месте Каррераса.
Мы долго молчали, а потом я спросил:
– И правда, почему бы нет?
– Потому что я родился в семье ультраортодоксов, – тихо ответил он. – Для нас, таких как я, нет особого выбора. В семнадцать лет мы все начинаем задавать себе вопросы, но это не настоящий бунт – так, гормоны играют. Потом у тебя появляется столько дел, что ты вообще перестаешь об этом думать; ты даже не отдаешь себе отчет в том, что стал истово верующим. Ты же не спрашиваешь себя, почему ты мужчина или почему ты любишь картошку. Бог послал мне это испытание. Он одарил меня талантом, чтобы поставить перед выбором.
И Крайник сделал свой выбор. Вернувшись домой, он объявил ошеломленной семье, что больше не будет петь. Никогда. Год он провел в ешиве, за книгами, после чего рабби, высоко ценивший его рассудительность, но не слишком одобрявший его усердие, граничившее с помешательством, отправил его на розыски казначея одной из ешив, который сбежал, прихватив двести тысяч долларов пожертвований. Через две недели Крайник его поймал. Так он стал частным детективом. В этом смысле он не был исключением: особенность нашей профессии в том, что она сама тебя находит, а не ты ее. Но в отличие от всех нас, светских детективов, он обладал огромным преимуществом: внутри общины у него практически не было конкурентов.
Крайник, как всегда, обрадовался моему звонку, хотя слегка насторожился:
– Во что ты собираешься впутать меня на этот раз?
– Крайник, на этот раз дело идет о жизни и смерти.
– Когда неверующий начинает рассуждать о жизни и смерти, жди неприятностей.
– Мне надо, чтобы ты нашел мне человека в похоронном бюро «Хевра Кадиша», желательно на кладбище Яркон.
– Что он должен уметь?
– Брать взятки.
Я вкратце пересказал ему всю историю. Он немного помолчал, а потом вздохнул. Крайник – специалист по вздохам. У него их целый репертуар.
– Найду кого-нибудь. Дай мне пару часов.
– С Божьей помощью или без?
– Раввины знают Талмуд? Летчики умеют водить самолеты? Найти могильщика, который умеет брать деньги в конверте, не так уж трудно.
В каждом расследовании наступает такой этап, когда ты делаешь другим одолжения, но и у тебя копятся долги: перед патологоанатомом Гиснером, криминологом Гастоном, частным детективом и ультраортодоксом Крайником. Сыщик всегда работает с людьми, которые знают других людей. С годами ты выстраиваешь целую сеть отношений с теми из них, чья жизнь достаточно тесно переплелась с твоей, чтобы ты мог попросить об услуге. Это не совсем дружеские связи, но это чертовски их напоминает.
Сорок минут спустя я уже сидел за рулем. Я ехал, как водитель бензовоза, с открытыми окнами и включенным на полную мощность кондиционером. Тель-Авив, как любой большой город, просыпается мгновенно, заполняя улицы людьми и выхлопами автомобилей. Я ненадолго остановился возле «Ар-кафе» на бульваре Ротшильда и после краткого колебания взял навынос ржаной сэндвич с брынзой и болгарским перцем, который проглотил на двух красных светофорах, посадив на колено красивое пятнышко майонеза.
Офис Женской ассоциации взаимопомощи располагался в двухэтажном здании на улице Бреннер, первый этаж которого недавно отремонтировали и побелили, а второй так и оставили в грязи и копоти. Я нажал на кнопку дверного звонка, и через секунду дверь мне открыла энергичная светловолосая женщина за сорок в ярко-красных укороченных брючках. Есть очень немного женщин, чьи щиколотки могут позволить себе щеголять в таких брюках. Она не относилась к их числу.
– Вы Ширман?
– Ханна?
– Я разговариваю по телефону, дорогуша. Проходите.
Я прошел за ней в захламленный кабинет. Она сунула мне в руки брошюру своей ассоциации, озаглавленную «Ты не одна», и вернулась к телефонному разговору с какой-то женщиной, которую тоже через слово называла «дорогушей». Потратив семь минут на изучение брошюры, я понял, что Ханна Меркман, собственно, и есть Женская ассоциация взаимопомощи. Она основала ее в середине восьмидесятых, чтобы помочь таким же, как она, матерям-одиночкам в борьбе против государственного аппарата (если верить брошюре – «религиозно-шовинистического, управляемого мужчинами, в интересах мужчин и по мужским правилам»). Отдельная страница посвящалась объяснению преимуществ гражданского суда над судом раввината в том, что касалось получения алиментов; дальше шли советы и рекомендации от различных групп поддержки и адвокатов, специализирующихся на семейном праве. На задней обложке красовалась ее фотография с сыном, мрачного вида пареньком, который выглядел так, будто в кадр его затащили силком. Ханна Меркман закончила разговор обещанием перезвонить собеседнице вечером и, не дав себе труда перевести дыхание, повернулась ко мне:
– Итак, дорогуша, чем я могу вам помочь?
Я достал листовку, полученную от Марины Веславской, и положил перед ней на стол. Она взяла ее двумя пальцами.
– Это ваше?
– Да. Но я не могу точно сказать, к какому времени она относится. В год я печатаю и раздаю больше пяти тысяч таких листовок. Почему вас это интересует?
– У вас есть адреса рассылки?
– Э нет, так дело не пойдет. Если вам нужны ответы, я должна знать, почему вы задаете мне эти вопросы.
Я обратил внимание, что слово «дорогуша» из ее речи испарилось.
– Я полагаю, что некто воспользовался вашими списками в преступных целях.
– Целях какого рода?
– Это имеет значение?
– У меня было несколько случаев, когда отцы пытались разыскать своих детей, чтобы отобрать их у матери. Я отказываюсь им помогать.
– Даже если суд постановил, что ребенок должен остаться с отцом?
Она решила, что раскрыла меня. Я не стал ее разубеждать.
– Суды могут ошибаться.
– А вы нет?
– В мире достаточно мест, где помогают отцам. Я – на стороне матерей.
– И неважно, правы они или нет?
Она улыбнулась, явно получая удовольствие от спора.
– Позвольте мне тоже задать вам вопрос. Что бы вы почувствовали, когда узнали, что женщина стала боевым летчиком?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?