Текст книги "Шестая загадка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shestaya-zagadka-295296.jpg)
Автор книги: Яир Лапид
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
– Не вижу в этом проблемы.
– А слесарем-водопроводчиком?
– Как-то не думал об этом, – в свою очередь улыбнулся я.
– Представьте себе: вы вызываете слесаря, чтобы починить канализационную трубу, а к вам вдруг приходит двадцатипятилетняя девушка. Что вы сделаете?
– Вызову слесаря.
– Именно это я и имею в виду. У каждого из нас свои предрассудки. Вопрос только в том, насколько они глубоки.
– По мне нельзя судить обо всех. Лично я считаю, что женщины нужны только для секса и чтобы еду готовили.
Она не оценила моей тонкой шутки.
– Если вы хотите получить от меня информацию, вам придется рассказать мне, как вы намерены ее использовать.
– У меня есть список из шести матерей. Мне необходимо знать, фигурируют ли они в вашей рассылке.
– А если да?
– Больше ничего.
– Они что-то натворили?
– Нет. Они жертвы.
– Изнасилования?
– Похищения.
– Не может быть! Если бы кто-то похитил шесть моих матерей, я бы об этом знала.
– Никто не похищал матерей.
Она удивленно подняла брови.
– Если вы кому-нибудь об этом расскажете, жизнью клянусь, я выдвину против вас обвинение в соучастии в убийстве. От шести до восьми лет, даже с учетом досрочного освобождения за хорошее поведение.
– Вы мне угрожаете?
– Да.
– Я вас поняла.
– Похитили их дочерей.
В первое мгновение она решила, что я снова шучу, но, взглянув внимательнее мне в лицо, передумала и начала что-то говорить, впрочем, вскоре умолкла и лишь потрясенно качала головой. Я достал свою папку и одну за другой выложил перед ней газетные вырезки. Через десять минут она уже сидела с вытаращенными глазами и кулаками, сжатыми так крепко, что побелели костяшки пальцев.
– Почему никто об этом не знает?
– Это тянется уже двенадцать лет. Шесть похищений с интервалом в два года. За это время в стране многое произошло. Убийство Рабина, пять избирательных кампаний, две интифады. Новости у нас не держатся дольше пары дней.
– У меня есть связи в прессе. Я могу сообщить журналистам.
– Ни в коем случае. Это может привести к тому, что убийства участятся.
– Как он выбирает своих жертв?
– С чего вы взяли, что это мужчина?
Она наконец позволила своему отвращению к мужскому полу вырваться наружу:
– Проверьте статистику, господин Ширман. Все гадости в этом мире – дело рук мужчин, от атомной бомбы до группового изнасилования.
– То есть вы мне поможете?
– Откуда он знает, где искать жертв?
– Именно поэтому я и спросил, есть ли у вас адреса рассылки.
Когда до нее дошел смысл моих слов, она принялась так часто моргать, что я уж испугался: не хлопнется ли она в обморок.
– Вы думаете, что он находит их через меня?
– Именно это я пришел проверить.
Она повернулась на кресле к компьютеру и открыла файл с длинным списком имен, который сравнила с газетными вырезками, по-прежнему лежавшими перед ней на столе. Это заняло пять минут. Все они были там: Леви, Абекассис, Маром, Веславская и Агарь Гусман.
– Нет только Аталии Айзнер.
– Она была первой, – объяснил я. – По-видимому, мысль продолжить начатое пришла к нему после первого преступления. Обычно серийные убийцы так и действуют. В первый раз ими движет неосознанное стремление. В дальнейшем они пытаются снова испытать те же ощущения и воспроизводят обстоятельства убийства до мельчайших деталей.
Она сделала глубокий вдох, а потом принялась выталкивать воздух маленькими порциями, словно делала упражнение на релаксацию по методике тай-чи. Это не очень ей помогло.
– Эти женщины доверяли мне, полагались на меня.
– Откуда вы могли знать?
– …А теперь у меня такое чувство, как будто я ему помогала.
Под геологическими пластами эмоций своей очаровательной собеседницы я уловил нечто напоминающее удовольствие. Она прямо-таки наслаждалась своей причастностью к трагедии. Я хотел было разозлиться, но не смог. Это в человеческой природе. Все гнусности – в человеческой природе.
– У вас есть поименный список?
– Да.
– Кто имеет к нему доступ?
– Кто угодно. При входе лежит стопка листков с именами и адресами женщин, присоединившихся к нашей ассоциации. Если хотите, можете взять себе один. Любой желающий может.
– Разве женщины не настаивают на защите своих персональных данных?
– А зачем? Они же не делают ничего плохого. Мы работаем по тому же принципу, что «Анонимные Алкоголики». Только без анонимности. Одна из наших целей – побуждать женщин к общению, чтобы было кому позвонить и у кого попросить о помощи, если тебе плохо. Также мы регулярно собираем группы поддержки с открытым участием.
– Интересная идея.
– Какая именно?
– Что от мужей нужно избавляться, как от вредной привычки.
– У нас есть и отцы-одиночки. Мы не делаем различий по половому признаку.
– А в группах поддержки есть мужчины?
– Больше нет. Поначалу я не возражала. Но они чувствовали себя неловко, да и девочки при них стеснялись свободно высказываться.
– Есть шанс, что вы узнаете кого-нибудь из этих мужчин?
– Вряд ли.
– У вас здесь есть видеомагнитофон?
– Да.
Это был старый «Зенит», присоединенный к телевизору с экраном в двенадцать дюймов. Я вставил в аппарат кассету с записью пожара в торговом центре Лода и дважды ее прокрутил.
– Мужчина в черном не кажется вам знакомым?
Она изо всех сил напрягала память, но ее усилий не хватило.
– Не знаю, – призналась она.
Я принялся собирать свои вырезки, когда она резким, почти грубым движением накрыла их ладонью.
– Кто еще в курсе этого дела?
– Те, кому положено.
– А полиция?
– И полиция.
– Тогда что вы здесь делаете? Почему с вами не пришли человек пять полицейских?
А у этой тетки, сказал я себе, котелок варит.
– Чтобы вас опросить, им потребовался бы ордер, а его не получить, если не открыто отдельное дело.
– А вы?
– А я пришел просто поговорить.
Она уставилась на меня и по некотором размышлении решила, что я ей определенно не нравлюсь.
– Если кто-то убивает детей матерей-одиночек, они должны об этом знать.
– Есть небольшая вероятность, что одна из девочек до сих пор жива.
– И?
– Если эта история просочится в прессу, он ее убьет.
– Откуда вы знаете?
– А что вы сделали бы на его месте?
– Если он добыл все имена из моего списка, я обязана сообщить об этом остальным матерям. Нельзя сидеть сложа руки!
– А что вы скажете матери той девочки, которая еще жива? Что вы убили ее дочь потому, что не могли сидеть сложа руки?
– У меня есть обязательства перед этими женщинами. Я не могу скрывать от них такую информацию.
«Обязательства, – подумал я, – это кодовое слово для тех, кто лезет в чужие дела».
– Дайте мне несколько дней.
– Сколько?
– Три дня должно хватить.
– А что потом?
– Или я его поймаю, или это будет уже неважно.
Я уже был дома и допивал вторую чашку кофе, когда позвонил Крайник. Насмешливый тон придавал его речи какой-то легкий акцент. Не иностранный, нет, но его голос звучал с особой напевностью, характерной для религиозных евреев, привыкших повторять тексты трехтысячелетней давности.
– Ширман, ты когда-нибудь слышал поговорку: «Без труда не вытянешь и рыбку из пруда»?
– Конечно.
– Так вот, между нами, это полная чушь.
– Ты нашел то, что я просил?
– Приезжай к двенадцати на кладбище и спроси рабби Яакова Штейнберга. Скажешь ему, что ты от рабби Цорефа из Бней-Брака.
– Кто это – рабби Цореф?
– Порядочный раввин, я с ним уже говорил.
– А легенда?
– Найдешь ее на первых полосах сегодняшних газет. Тебя зовут Шломо Шарон, ты строительный подрядчик из Рамат-ха-Шарона. Твой сын, Рани Шарон, вчера разбился на мотоцикле в Индии. Похороны завтра. Ты хочешь купить место на кладбище рядом с его могилой, для себя и для своей жены.
– А настоящий Рани Шарон?
– Его похоронят в кибуце Маргалит. Об этом нигде не сообщается. Семья не хочет, чтобы на церемонии присутствовали посторонние люди.
– И что ответит мне Штейнберг?
– Что это государственное кладбище, и заранее купить здесь место нельзя. Тогда ты предложишь ему деньги.
– Сколько?
– Начни с трех тысяч долларов. Меньшую сумму он не станет и обсуждать. Но если сразу предложишь больше, может что-то заподозрить. Они там в последнее время напуганы.
Неудивительно. Только в 2000 году несколько работников трех разных кладбищ, включая раввинов, попались на взятках, которые вымогали у скорбящих семейств. Политики из религиозных партий, как всегда, попытались встать на защиту своих паршивых овец, но честные ультраортодоксы, такие как Крайник, увидели в этом личное оскорбление.
15
Среда, 8 августа 2001, позднее утро
Кладбище Яркон было открыто неподалеку от Петах-Тиквы в конце 1980-х. Имеющее в плане форму не совсем правильной окружности, издалека оно напоминает небоскреб, приплюснутый к земле. К могилам ведут – как на футбольном стадионе – пять входов. За каждым из них тянется серая бетонная эспланада, служащая местом сбора и молитвы. Выглядит все это довольно мрачно, но, с другой стороны, большинство здешних посетителей не слишком склонны прыгать от радости. Я припарковался возле входа номер пять, где расположена дирекция, и прошел в грубо оштукатуренное белое здание. На третьей слева двери висела маленькая табличка «Раввин Яаков Штейнберг».
Я водрузил на голову черную кипу и постучался. Никакой реакции не последовало. Я нажал на дверную ручку, и она поддалась. Рабби Штейнберг развалился в глубоком кресле, обитом черной кожей. Глаза его были закрыты, пухленькие ручки уютно примостились на животе, а белая борода вздымалась и опускалась в ритме его спокойного дыхания. В уголках губ замерла ангельская улыбка. Я подошел вплотную к столу и колотил по нему до тех пор, пока он не раскрыл свои голубые детские глазки, которые делали его похожим на помесь еврейского сионистского философа Аарона Давида Гордона и панды. Но, едва он, не меняя позы, подозрительно оглядел меня с головы до пят, первое впечатление испарилось без следа. Я напустил на себя вид убитого горем отца.
– Молодой человек, здесь вам не приемная.
– Я знаю. Я был там, но не смог с ними договориться.
– О чем еще договориться?
– Мой сын…
Я запнулся, как будто слова застревали у меня в горле. Между мной и Аль Пачино почти нет разницы, не считая того, что он умеет играть. Как бы то ни было, на Штейнберга моих талантов хватило. Натренированным движением он положил передо мной пачку бумажных носовых платков и голосом гипнотизера забубнил: «Все-все, успокойтесь».
– Как зовут вашего сына?
– Рани. Рани Шарон.
– Ой-ой-ой, мальчик на мотоцикле.
В принципе я должен был догадаться, что он будет в курсе этой истории. Могильщики интересуются катастрофами, как риелторы недвижимостью, а адвокаты разводами. Шаг за шагом, с тщательно продуманными паузами, я изложил ему легенду, которую разработал для меня Крайник. Я упомянул рабби Цорефа и горячее желание моей жены, Сигаль, быть похороненной рядом с сыном. Штейнберг сочувственно слушал, время от времени машинально похлопывая меня по руке. Рука у него оказалась потная, и на ощупь она была ненамного приятнее, чем резиновая перчатка.
– А где сейчас ваша жена?
– Дома. Врач дал ей снотворное.
– Может, оно и к лучшему. Поговорим как мужчина с мужчиной.
– Рабби, я знаю, что это исключительная просьба и она потребует исключительных расходов, но мне все равно. Мне теперь все равно.
На секунду мне показалось, что я переигрываю, но я тут же понял, что выражение серьезности, осенившее лицо моего набожного собеседника, должно подчеркнуть боль, с какой он постарается выманить у меня как можно больше денег.
– Молодой человек! Самое для вас главное – больше никогда не знать такого горя.
– Спасибо, рабби.
– Вы понимаете, чтобы я мог вам помочь, другие люди должны помочь мне, и не бесплатно.
– Конечно.
– На какую сумму вы рассчитываете?
– Рабби Цореф сказал, что это будет стоить около трех тысяч долларов.
– Ох, милый мой! Рабби Цореф – прекрасный человек, но как он наивен!
– А сколько?
Дальнейшее походило на то, как если бы панда нырнула в бассейн и вдруг обнаружила, что в него забыли налить воду. Голубые глаза рабби подернулись льдом.
– Семь с половиной тысяч. И вы получите лучший участок на этом кладбище.
– У меня с собой только пять тысяч. Можно принести остальное перед погребением?
– Это не совсем удобно. Лучше прямо сейчас съездите за деньгами.
– Вы принимаете фантики от «Монополии»?
– Что-что?
Я сунул руку под рубашку и извлек оттуда микрофон. Потом привстал, достал из заднего кармана включенный магнитофон и выложил все это хозяйство на стол. Он оглядел его, поднял глаза на меня и за долю секунды все понял. Я не раз наблюдал у преступников похожую реакцию: подсознательно они все время ждут, что их схватят за руку, и в тот момент, когда это случается, испытывают нечто похожее на дежавю.
– Вы из полиции?
– Я частный детектив. Но много лет проработал в полиции и до сих пор иногда с ними сотрудничаю. Они будут счастливы получить эту кассету.
– Что я должен сделать, чтобы вы отдали ее мне?
Я объяснил.
Он посмотрел на меня и начал, как автомат, повторять: «Нет, нет, нет». Я встал, и тут он, как антипод первого автомата, забормотал: «Да, да, да». Убедившись, что его сопротивление полностью сломлено, я снова сел, и мы обсудили все детали. Как мужчина с мужчиной, как он и предлагал. Когда все было оговорено, он протянул руку к кассете, но я опередил его и сунул кассету в карман. Его кукольная лапка повисла в воздухе, и после короткого колебания он протянул ее мне для рукопожатия. Я принял ее, но вдруг, вспомнив о настоящих родителях Рани Шарона, принялся сжимать его руку и сжимал ее все сильнее, до тех пор, пока его рот не раскрылся в крике. Тогда я вплотную приблизил к нему лицо и прошептал:
– Если закричите и сюда кто-нибудь войдет, мне придется объяснить, что я здесь делаю.
Я стискивал его ладонь, пока его лоб не покрылся холодной испариной и я не услышал, как хрустнули кости. Только тогда я ослабил хватку. Он отпрянул от меня, держась за покалеченную руку. Я поднялся и направился к двери. На пороге я в последний раз обернулся:
– Если не возникнет осложнений, сегодня ночью получите кассету.
Я вышел из здания и на минуту остановился на бетонном крыльце, чтобы хоть немного привыкнуть к жаре. Чуть поодаль сидели двое мужчин в шортах. Между ног у них стояло по синему ведру с цветами. За ними виднелся киоск с мороженым и прохладительными напитками. На мгновение меня возмутило все это мелкое предпринимательство на фоне смерти, но я тут же почувствовал укол совести. Людям ведь надо как-то жить. Чтобы компенсировать свои недобрые мысли, я купил в киоске шоколадное мороженое и по пути к машине съел его, убеждая себя, что организму для сохранения минимальной бдительности необходим сахар.
16
Среда, 8 августа 2001, полдень
Меньше чем через час я вместе со своей бдительностью сидел напротив Жаки в кафе «Шалом» на площади у мэрии, которую никак не мог привыкнуть называть площадью Рабина.
– Мне понадобится машина скорой помощи.
– Скорой помощи?
– Сегодня ночью.
– Сегодня ночью?
– Может, хватит за мной повторять?
Пяти минут разговора с ним хватало, чтобы заразиться его манерой: он выдавал очередь коротких фраз с неожиданными паузами на размышление. В первую нашу встречу нас разделяли прутья решетки диаметром в 24 миллиметра, окрашенные в синий цвет. Это было в обезьяннике полицейского участка Яффы, на коричневых стенах которого красовались арестантские перлы типа: «Шлюха подзаборная, хочу тебя трахнуть». Я был двадцатишестилетним полицейским, оставленным на внеочередное дежурство, а он – двадцатидвухлетним подозреваемым в краже со взломом, громко требовавшим своего адвоката. Я удивился: откуда у парня его возраста «свой» адвокат. Он окинул меня бесстрастным взглядом: «Должен же кто-то присматривать за моим бухгалтером». В конце концов выяснилось, что никакого адвоката у него нет, но я уже принес нам два стакана крепчайшего черного кофе, и Жаки ни с того ни с сего принялся рассказывать мне о своем отце.
Отец Жаки работал таможенным экспертом. Низенький худощавый тунисец, он каждый день ездил из Яффы в Ашдод оценивать стоимость ввозимых в страну товаров. На его зарплату жили шесть человек. Он сам, Жаки, его мать и две сестры, а также бабушка, которая перебралась к ним после смерти дедушки, потому что государство лишило ее дешевой муниципальной квартиры. Жили они очень бедно, и большую часть своего детства Жаки провел на лестничной площадке, вставив в выключатель лампы с таймером спичку, чтобы не играть в темноте. В 14 лет он бросил школу и пошел продавать альбомы с наклейками «Этот удивительный мир». Через месяц он взял ручку и бумагу, произвел подсчеты и выяснил, что его заработок вдвое больше отцовского. Тогда он сел на автобус и с двумя пересадками отправился в Ашдод. У него созрел план. Его отец уволится, получит компенсацию, и они вместе откроют компанию по продаже альбомов и наклеек. В результате – при любом раскладе – доходы семьи резко возрастут.
Увидев Жаки у себя в кабинете, его отец очень удивился и велел ему посидеть в сторонке, пока он не закончит со срочными делами. Жаки примостился на полу в уголке и еще раз проверил свои выкладки. В это время в комнату зашел отцовский начальник – выпускник университета двадцати девяти лет от роду. Он взял у отца бумаги, сел на стул и начал их проверять. Напротив стула, на котором сидел начальник, было окно. Ему в глаза, мешая читать, бил солнечный свет. Через несколько минут это ему надоело. «Встань, Рафаэль, – приказал он отцу Жаки, – а то мне солнце в глаза светит». Рафаэль послушно встал и поменялся с ним местами. Так он и сидел, положив руки на колени и безостановочно моргая, вынужденный вместо парня на тридцать лет моложе себя терпеть слепящий свет солнца. По лбу у него катились крупные капли пота. Когда начальник дочитал бумаги и ушел, отец спросил у Жаки, зачем он пришел. «Просто так, – ответил тот. – Соскучился».
Гораздо позже я узнал, что был единственным человеком, с кем Жаки поделился этой историей. Ему было стыдно не за отца, а за себя. Он чувствовал, что предал его, не предложив сменить работу.
– Ты только зря заморочил бы ему голову, – возразил я. – Не каждому дано заниматься бизнесом. Многие люди слишком боятся независимости.
Жаки кивнул, но выражение упрямства с его лица не исчезло:
– Он бы в любом случае отказался. Но я должен был предложить.
Я попытался представить себе, что это значит: в четырнадцать лет быть взрослее родителей, но не смог. Это было от меня слишком далеко. Через неделю после освобождения он позвонил мне:
– Господин полицейский, я должен тебе чашку дерьмового кофе.
Такое случается нечасто, но подружились мы сразу, в день знакомства, а отношения выстраивали еще долго после этого. Я побывал инспектором отдела по борьбе с наркотиками, потом безработным, потом частным детективом. Он стал смотрящим в воровском мире и занимался бизнесом, часть которого была вполне легальной, а другую он именовал «импортно-экспортными операциями». Я никогда не спрашивал, что это значит, потому что знал: он ничего не станет от меня скрывать. Жаки отличался абсолютной преданностью, какую редко встретишь в людях. Сейчас я собирался ею воспользоваться.
– Расскажи мне все с самого начала, – попросил он, – и по порядку.
Второй раз за день я достал свои бумаги и начал одну за другой предъявлять ему. На третьей газетной вырезке он снял свои желтые солнцезащитные очки от «Армани», придававшие ему вид стареющей рок-звезды семидесятых, и двумя пальцами взялся за переносицу. Вторая рука, в которой он держал сигарету, лежала у него на животе. Росточка Жаки был небольшого, примерно метр семьдесят, с рыжеватыми волосами. Двигался он порывисто, как человек, которому кажется, что мир вращается слишком медленно.
Я показал ему все документы. Закончив читать, он медленно поднял руку, а потом с такой силой вдавил сигарету в стоявшую между нами жестяную пепельницу, что та крутанулась на месте. Мы смотрели на нее, пока она не замерла.
– Как можно растить детей в этом мире? – спросил он.
Я не ответил. У Жаки от первого брака есть дочь, Керен. Ей десять лет, он проводит с ней каждый понедельник и четверг и каждые вторые выходные. Насколько мне известно, он не пропустил ни одной встречи.
– Так кого ты ищешь?
– Последнюю пропавшую девочку, Яару Гусман. Может, она еще жива.
– Она исчезла два года назад, – возразил он.
– Не исключено, что он держит ее у себя.
– Ты серьезно?
– Да.
– Зачем?
– Без причины. Поэтому его так трудно найти.
– Всегда есть причина.
– Потерпи со своими вопросами еще пять минут. Сюда едут Гастон и Кравиц.
Потерпеть пришлось не пять, а десять минут, но они приехали: Гастон – волоча свою искалеченную ногу, Кравиц – свою задетую гордость; в руке он сжимал серо-лиловый мячик. Сознание того, что без нас ему никак не обойтись, выводило его из себя, но деваться было некуда. Мы сидели вчетвером, пили чай с мятой и тасовали немногие имеющиеся у нас улики. На одно странное мгновение мне почудилось, что я парю в воздухе над нами, как душа только что скончавшегося пациента больницы из третьеразрядного фильма; при этом точно известно, что скоро душа пожалеет о своем необдуманном поступке и быстренько вернется в тело. Жаки откинулся на спинку стула. Именно он задавал тон в беседе, формулируя вопросы, на которые отвечал Гастон. Мы с Кравицем в основном старались им не мешать. В любой семье, даже в такой нелепой, как наша, роли всегда четко распределены. Жаки был любопытным почемучкой, Кравиц – скептиком, Гастон – деревенским мудрецом, преисполненным бесконечного терпения и всегда готового дать правильный ответ. Ну, а я служил им связным.
– Я знавал одного человека, – сказал Жаки, – который зарезал жену электропилой. Он распилил ее на куски, пока она была еще жива.
– Это совсем другое дело.
– Почему?
Кравиц, наверняка прочитавший все книги, написанные на эту тему, объяснил:
– Потому, что тот, кто пилит свою жену на куски, делает это в порыве гнева. В нашем случае никакого гнева нет. Этот тип ни на кого не злится. Он вообще не испытывает никаких известных тебе чувств.
– Тогда почему он это делает?
Гастон даже больше, чем обычно, походил на широкоплечего гуру из калифорнийского ашрама Ошо.
– Ты когда-нибудь видел, как танцуют глухие?
– Что?
– Глухие. Если включить им музыку на очень сильную громкость, они ощутят вибрации пола и смогут двигаться в правильном ритме.
– При чем здесь это?
– Если на одной сцене с ними окажется обычный человек, для него это будет невыносимо. Слишком громко.
– Ты хочешь сказать, он делает это потому, что хочет что-то почувствовать?
– Он делает это потому, что не способен испытывать привычные нам чувства. Он не слышит звуков на нормальной громкости. Ему нужно кое-что значительно громче.
– Но он их мучает.
– Представь себе человека, глухого от рождения, который вдруг находит способ пробить стену окружающей его тишины. Ему открывается, что существует музыка, которую он в состоянии услышать. Он не понимает, что у всех остальных от этой музыки болят уши. И объяснить ему это невозможно. Если ты всю жизнь слышал только тишину, ты никогда не поймешь, что такое адский грохот.
Он умолк, погрузившись в собственные мысли. Шалом прокричал нам из-за стойки, что приготовил свежую шакшуку, и если мы хотим… Мы не хотели.
– Но почему он выбирает именно убийство?
– Я не уверен, что сюда подходит слово «именно». Как правило, такие, как он, начинают с другого: мучают котов, травят птиц, но очень скоро им становится мало.
– Мало чего?
– Мало опасности, мало запретов, мало жестокости. Выбор велик. Им требуется мощный стимулятор, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию. Ты же знаешь, есть люди, которые всю жизнь курят траву и полностью счастливы. А есть такие, кто переходит на героин, иначе их ощущения тускнеют.
– Но он ведь должен находить для себя какое-то оправдание. Может, он террорист? Думаю, ХАМАС охотно принял бы его в свои ряды.
– Серийные убийцы, – вставил Кравиц, еще раз доказав, что хорошо усвоил прочитанные книги, – обычно совершают убийства внутри своей этнической группы. Черные убивают черных, белые – белых, азиаты – азиатов.
– Еврей убивает евреев?
– Вполне вероятно.
– А может быть так, что раньше он убивал взрослых, а потом перешел на детей?
– Возможно, но маловероятно, – ответил Гастон. – Эти убийства наверняка имеют сексуальную подоплеку. А в сексе у каждого свои выраженные предпочтения.
– Он умен?
– Умен, педантичен, расчетлив. Из тех, кто раскладывает трусы в шкафу по цвету.
– Если он умен, неужели он не понимает, что он законченный извращенец?
– Даже если понимает, ему это ни к чему. Это для нас он извращенец. Но у него мозги устроены по-другому.
Мы просидели за столом еще около часа, снова и снова пытаясь сложить детали пазла в цельную картинку, но безуспешно. Я рассказал им о возможной связи убийцы с ассоциацией помощи матерям-одиночкам, и Кравица слегка задело, что он не додумался до этого первым. В этом один из недостатков работы в крупной организации. Чтобы побеседовать с Мариной и Мишей в Нацрат-Илите, как это сделал я, ему понадобилось бы заполнить кипу документов высотой со Стену Плача. В конце концов мы пришли к выводу, что делать выводы пока рано. Кравиц рассказал нам одну из последних историй, ходивших в управлении: один ювелир из Рамат-Гана, за что-то разозлившийся на свой банк, арендовал у них сейф, положил в него дохлую рыбу и простился с ними навсегда.
Кравиц подбросил Гастона домой на своей машине, самой чистой на всем Ближнем Востоке. Мы с Жаки остались уладить наше дело.
– Зачем тебе машина скорой помощи?
– Затем, что я буду выглядеть идиотом, если полицейский остановит меня за то, что я проскочил перекресток на желтый свет, и обнаружит у меня на заднем сиденье два трупа.
– Чьи трупы?
Я объяснил.
Через пять минут он сел в свой «Мицубиси-Кинг», а я сдался на милость Шалома и взял себе шакшуку в пите и виноградный сок. У меня нет претензий к собственному желудку, если не считать его постоянного стремления к расширению, – он способен переварить что угодно.
Десять лет и пятнадцать килограммов назад, я, скорее всего, дошел бы пешком до своего следующего пункта назначения на улице Бограшов, но сегодня я предпочел потратить двадцать минут на поиски парковки и прослушивание сводки об очередной перестрелке в иерусалимском квартале Гило. В конце концов я добрался до фотостудии на углу улицы Шолом-Алейхем и спросил у работника, паренька с обесцвеченными волосами в синей серферской футболке, можно ли остановить один кадр на видео и распечатать его на бумаге в нескольких экземплярах.
– Что, сегодня нет волн? – добавил я.
– Я не серфер. Я учусь на юридическом.
Я решил не обижаться. Вечно я попадаю пальцем в небо, когда изображаю из себя Шерлока Холмса. Паренек взял кассету, остановил запись на указанном мной кадре, подключил кабель к какой-то коробочке размером чуть больше зажигалки, а ту – к компьютеру, стоявшему на столе, нажал на две клавиши, и на экране монитора появился мужчина в черном.
– Здорово!
– Это американский приборчик.
– Кто бы сомневался.
– Стоит всего сто девяносто девять долларов. Позволяет оцифровать любое видеоизображение. Сколько копий вам нужно?
– Пять.
Он нажал на иконку «Печать». Из фотоателье я вышел с пятью отпечатками, сел в «Бьюик» и покатил в Лод. Я почти добрался до съезда на Ашдод, когда у меня зазвонил мобильник. Кравиц.
– Я забыл кое-что тебе рассказать.
– Ну?
– Насчет того типа из мошава Гинатон. Ты просил его проверить.
– Реувен Хаим.
– Да. Он чист.
– Чист?
– В тот день, когда была похищена дочь твоей клиентки, он был на курорте в Турции. Наверняка свинчивал краны у себя в отеле. Но больше за ним ничего нет.
– А свидетели есть?
– Сто пятьдесят человек. Он был в составе организованной группы. Почему ты им заинтересовался?
– Я же тебе говорил. Инстинкт.
– На этот раз он тебя подвел.
Я был немного разочарован. Реувен, конечно, не совсем соответствовал профилю коварного серийного убийцы, но я был бы счастлив увидеть, как Кравиц надевает ему наручники и дает пинка под зад. Руководствуясь исключительно профессиональной добросовестностью, я все же позвонил Мубараку и расспросил его о великане. Старый следователь был рад снова услышать мой голос, но ничего интересного о Реувене мне не сообщил. Он хорошо его запомнил – не каждый день встречаешь персонажа таких габаритов, – но так же отчетливо он помнил, что тот страшно переживал из-за исчезновения девочки. Почти так же сильно, как мать. Кстати, он возглавил один из поисковых отрядов, которые прочесывали окрестности мошава.
– Заходи на чай, – сказал он, выслушав от меня слова благодарности. – Я каждый день дома.
От этого приглашения мне стало немножко грустно. Я попробовал прикинуть, как скоро я тоже буду торчать дома один и ждать, чтобы кто-нибудь зашел ко мне на чашку чая.
Я приехал в торговый центр Лода – на фасаде еще виднелись следы недавнего пожара – и два часа стирал подметки, обходя все подряд магазины и показывая фотографию утомленным продавщицам и посетителям, производившим впечатление местных. С тем же успехом я мог бы совать им под нос портрет Кинг-Конга. Никто ничего не помнил. Перед уходом я решил в последний раз испытать удачу и направился к заднему двору супермаркета. Там, посреди мусорных контейнеров, сидела компания русских грузчиков и на перевернутом ящике из-под помидоров резалась в карты. При моем приближении несколько денежных купюр, валявшихся вперемежку с червами и трефами, мгновенно исчезли. Один из грузчиков встал. Это был мускулистый, хотя и невысокий – сантиметра на три-четыре ниже меня – парень в серой пропотевшей майке и черных холщовых штанах, какие выдают работникам сети автозаправок «Паз».
– Здесь посторонним нельзя.
– Я не собираюсь вам мешать. Хочу только показать одну фотографию.
– Фотографию?
Я поднес снимок прямо к его лицу:
– Вы когда-нибудь видели этого человека?
– Нет. Теперь я считать до трех, и ты лететь далеко, или быть плохо.
Он не потрудился даже взглянуть на снимок.
По поводу случившегося потом я не испытываю чувства гордости. В свое оправдание могу сказать только, что после разговора с Жаки меня терзала изжога, а температура воздуха в тени достигала тридцати восьми градусов.
Короче, я врезал ему по носу.
Вопреки тому, что показывают в кино, удар кулаком в нос, если бить правильно, это не начало боя, а его конец. Носовая кость выпирает маленьким сволочным треугольником, поэтому, когда ее ломают в первый раз, она разрывает целый пучок кровеносных сосудов. Когда такое происходит с тобой, ты не произносишь с кривой улыбкой: «Ищешь неприятностей, Джонни?» – а плюхаешься на задницу и задаешь себе мучительный вопрос, почему все самолеты в аэропорту Бен-Гуриона взлетают и садятся прямо у тебя в голове.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?