Текст книги "Левый берег Стикса"
![](/books_files/covers/thumbs_240/levyy-bereg-stiksa-42194.jpg)
Автор книги: Ян Валетов
Жанр: Политические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Мне действительно пора. Было приятно поговорить, – сказала она с максимальной холодностью.
Он встал.
– Жаль. Мне тоже.
Она уже сделала несколько шагов в сторону, когда он окликнул ее.
– Диана!
Она обернулась.
– Я знаю, что это может разозлить тебя, но все равно скажу.
Смена тона с нейтрального на почти просительный заставила ее на мгновение растеряться и замедлить шаг. И за это время он оказался рядом с ней.
– Я обязательно тебе позвоню, – он вовсе не спрашивал, а просто ставил в известность.
А взгляд? Что это с ним такое? Такой взгляд мог быть у варвара-завоевателя, а не у цивилизованного человека. Она чувствовала его материальность, он был вещественным доказательством… Только вот чего? Это длилось не более полсекунды. Тарковщина какая-то! За эти доли мгновения колени у нее, казалось, стали гибкими, а еще через миг – наваждение прошло, хотя осталось ощущение ожога, будто бы к коже живота прижали раскаленное клеймо.
– Дело в том, Ди, – он тогда впервые назвал ее Ди, – что у меня появилось предчувствие. Ты веришь в предчувствия?
– Какое? – ей показалось, что она говорит шепотом из-за пересохших в момент губ. Просто черт знает что происходит! Что это он себе позволяет? Немедленно уходить!
– Мне почему-то показалось, что твоя подруга права. И в моей жизни придется кое-что менять.
Она не стала спрашивать – что, а, развернувшись, молча пошла к выходу, зная, что завтра услышит его голос. Она оказалась права. Он позвонил.
Диана не была напугана. Это было слишком чудовищно, чтобы разум мог сразу принять известие, осознать сказанное этим развалившимся в кресле человеком-мышью и испугаться. Внутри нее, четко понимающей собственную беззащитность, сейчас ожил какой-то чуждый ей организм, холодный и расчетливый. Именно он помогал ей в эти минуты оставаться в здравом уме, не бросаться с визгом на Лукьяненко и его головорезов. Этого нельзя делать. Это то, чего они ждут. Это их схема. Они хотят, чтобы она боялась. До смерти.
Она, словно издалека, слышала несущееся сверху треньканье видеоигры. Что-то говорила Дашка. За окном порыв ветра качнул верхушки сосен и, прочертив рябью темную речку, нырнул в кустарник, густо разросшийся на другом берегу.
Диана подняла взгляд на Лукьяненко и сама удивилась естественному звучанию своего голоса.
– И о каких требованиях идет речь?
– Люблю деловой подход! – На его лице была написана неискренняя радость, скрывавшая настороженное ожидание.
«Будь ты проклят!» – подумала Диана, леденея от отвращения.
– Мне необходимо, чтобы Константин Николаевич, будучи в Германии, сделал для меня один пустячок.
– Бросьте, Лукьяненко, – сказала Диана. – Из-за пустячка вы бы его семье смертью не грозили.
– Наверное, вы правы, – легко согласился он. – Пусть. Хотя, на мой взгляд, в сравнении с вашей жизнью и жизнью ваших детей то, о чем прошу я, действительно кажется пустячком.
– У вас странная манера говорить. Ни слова в простоте. Чего вы хотите?
У нее создалось впечатление, что Лукьяненко собирается с духом. Уверенности у него не было. Он превосходно владел собой, но что-то в его поведении говорило о том, насколько много значит для него то, что он собирался получить. Не просто важно. Жизненно важно, если правильно оценить различие.
– Сначала, – сказал он, упершись в нее взглядом, – о правилах игры. Начнем с того, Диана Сергеевна, что, начиная с этой минуты, вы и ваши дети будете находиться под нашим контролем. Вы можете свободно передвигаться по дому, дети могут играть во дворе под присмотром нашего сотрудника. Никакого контакта с внешним миром у вас не будет, и за попытки его наладить вы будете жестоко наказываться. Вам запрещается говорить с кем-либо, кто придет сюда. Хотя, будем надеяться, что сюда, кроме тех, кого мы с вами ждем, никто не придет. Я рад, что Константин Николаевич любит уединение. Это здорово облегчает нашу задачу.
«Пусть говорит, – думала Диана, – он уже давно представлял себе, как и что он будет говорить. Готовился. Может быть, даже репетировал перед зеркалом. Что ему надо, сраному психологу, чего он тянет?» И тут та, вторая, до смерти перепуганная, отчетливо сказала у нее внутри: «Только бы с детьми ничего не случилось». И Диана обмерла, стараясь не проявить на лице охвативший ее, на этот раз почти бесконтрольный ужас.
– Я знаю, что Константин Николаевич сегодня перезвонит вам, чтобы сообщить свой номер телефона в гостинице… Кстати, в доме два аппарата?
– Да, – сказала Диана. – Радиотелефон здесь и радиотелефон в гостиной второго этажа.
– Ваш мобильный?
– У меня нет его с собой.
Это было правдой. Ее телефон лежал между сиденьями в стоящей на лужайке «Астре». А значит, недосягаемый, как Северный полюс. И батарейка в нем должна была быть на последнем издыхании. Проклятая забывчивость! Ну кто б знал?!
– Превосходно, – он сделал движение рукой, и один из свиты двинулся по винтовой лестнице на второй этаж.
– Детей не испугайте, – брезгливо проговорила Диана, усилием воли овладев собой, – видом своим.
Через несколько секунд лукьяненковский головорез опять спустился вниз, уже с телефонной трубкой в руке.
– Ма! – спросил Марк сверху. – У нас гости?
– Да, сынок! – ответила она спокойно.
Какое счастье, что он еще слишком мал, чтобы почувствовать неладное.
– Продолжим, – сказал Лукьяненко. – Сегодня, говоря с мужем, вы скажете ему, что до того, как банки прекратят операции, он должен изыскать возможность перевести находящиеся на нашем корреспондентском счету там сорок миллионов долларов. На другой счет, который я ему дам. Всего мы имеем на корсчетах пятьдесят шесть миллионов, по состоянию на пятницу в пятнадцать часов. В общем-то я сам скажу ему все, что нужно. Ваша задача – заставить его понять, что он должен это сделать.
Более всего Диану поразило сказанное им «всего мы имеем». Мы. Одна команда. Костина мечта.
– Предположим, мне удастся его уговорить, – спросила она. – Что последует за этим?
– Мы убедимся, что деньги поступили, ну и так далее… Это дело техники, Диана Сергеевна.
– Я имела в виду не это. Что будет с детьми, со мной?
Он смотрел на нее с таким физиологичным, другого слова не подберешь, превосходством, что у Дианы зазудела правая ладонь. Желание стереть эту ухмылку с его физиономии просто одолевало.
– После того как все закончится, вы останетесь здесь, в собственном доме, и будете продолжать наслаждаться жизнью. Вот и все! Разве не пустячок?
Он сделал жест рукой, будто бы приглашая ее еще раз оценить всю прелесть окружающей обстановки.
– И предупредите мужа – не надо обращаться в органы, вызывать спецподразделения. Дверь в доме бронирована, на окнах – решетки. Я в некотором роде тоже профессионал, и поверьте, Диана Сергеевна, и вы, и дети погибнете гораздо раньше, чем сюда ворвется группа захвата.
– За похищение людей у нас, кажется, полагается смертная казнь? Даже профессионалам?
Он внезапно подался вперед, снова нависнув над сервировочным столиком. Нет, все-таки не мышь, змея, ставшая в стойку. Глаза у него стали нехорошие. Очень нехорошие. Мертвые глаза. Только не паниковать!
– Для того чтобы казнить, нужно поймать, не так ли, золотце мое?
– «Золотце мое» – это из вашего бывшего лексикона? Лексикона сотрудника органов, Лукьяненко?
Он опомнился, мгновенно поправил сползшую на миг маску, и глаза его стали нормальными. Он даже добродушно рассмеялся: ни дать ни взять – добрый дядюшка в гостях у племянницы.
– Какая разница, Диана Сергеевна! Ну какая разница, кем я был? Кем буду после? Важно только то, что может случиться или не случиться с вами и вашими детьми. Об этом думайте! Вы, как я уверен, женщина разумная, из хорошей семьи. Знаете цену жизни, любите комфорт и удовольствия. И умирать не хотите. Надо отдать вам должное, держитесь вы хорошо. Меня вот пытаетесь разозлить. А сами-то – перепуганы. Вам очень страшно. И правильно боитесь, Диана Сергеевна. Потому что сейчас вы, вся ваша семейка у меня вот где, – и он продемонстрировал Диане худой кулак.
Пальцы были тонкими, как у пианиста, поросшие тонкими черными волосками.
– А запах вашего страха я очень хорошо слышу, – он произнес «очень» растягивая – «оч-ч-чень». – Я, как вы знаете, к этому запаху в свое время притерпелся. В тех самых «органах». Героев не бывает, Диана Сергеевна. Человек по своей природе животное трусливое.
Диана знала, что в чем-то этот, напоминающий своими пришептываниями и вкрадчивыми интонациями толкиеновского Горлума человек прав.
Она боялась. Но именно это чувство и заставляло ее сейчас выглядеть более спокойной и сдержанной, чем могло бы быть соответственно ситуации. И если бы страх был не таким сильным, она бы сейчас рыдала в голос. Видит Бог, ей очень хотелось заплакать. Но наверху были дети. Их с Костей дети. А значит, она должна что-то придумать, чтобы они остались в живых. Для начала пусть этот вурдалак говорит побольше. Диана чувствовала, что в изложенном им плане есть какое-то слабое место. Или ложь, сказанная специально для нее, что более вероятно. Костя позвонит не ранее трех по Европе. Час разницы. Значит, у нее в запасе еще пять часов. Достаточно, чтобы послушать и подумать. Главное – послушать.
В конце октября Диане исполнилось двадцать один. Осень стремительно неслась к своему финалу, и после неожиданно жаркого бабьего лета деревья, разом сбросив листву, одевались по утрам в белую шершавую корочку инея. Дольше всех держался старый развесистый клен, который хорошо был виден из окна ее спальни.
Но скоро и он сдался и сник под бесконечными ноябрьскими дождями.
Под низким с мохнатыми свинцовыми тучами небом на асфальте морщились от ветра лужи, и по вечерам, в металлическом свете ртутных фонарей, примороженные улицы казались покрытыми жидкой амальгамой.
В жизни Дианы наступил период борьбы и страданий.
Она впервые столкнулась с человеком намного сильнее ее, и для нее стал открытием подавляющий эффект чужой воли – как будто бы чья-то сильная, мускулистая рука, ухватив ее за затылок, гнула к земле.
Костя никогда не навязывал своего мнения, наоборот, все, что он говорил, облекалось в мягкую, не ранящую форму. Но четкость его определений, логика и уверенность в своей правоте злили ее до зеленых кругов перед глазами. Да, рядом с ним было интересно. Он не походил на большинство тех мужчин, с кем она встречалась раньше. Умел развеселить, был по-настоящему умен, эрудирован и по-своему привлекателен. Он не был прилизанным маменькиным сыночком; иногда в его суждениях проскакивали циничные нотки, и Диана понимала, что при определенных обстоятельствах Краснов может быть человеком очень жестким, если не жестоким.
Он проповедовал абсолютный прагматизм, хотя, как многие из проповедников, не во всем следовал собственным заповедям. Он был способен на поступки, выходящие за рамки Дианиных представлений о том, как должен вести себя Герой, но всегда, или почти всегда, четко придерживался некоторых канонов, которые сам посчитал правильными.
Когда он позвонил ей, как обещал, Диана решила, отталкиваясь от накопленного опыта, что после первой же встречи потеряет к нему всякий интерес, и, наверное, поэтому сразу же согласилась встретиться.
Мирной беседы не получилось. Диана ощетинилась, и вечер прошел в бесплодных попытках уязвить его. Казалось, Костю совершенно не волновала ее нескрываемая агрессивность. Он был весел, непринужденно и беззлобно смеялся над ее язвительностью, рассказал несколько смешных историй, но, несмотря на это, Диана к концу их первого свидания была готова его искусать. Он понравился бы ей гораздо больше, если бы сморозил какую-нибудь глупость, повел бы себя как идиот. Если бы он надел невообразимо безвкусный галстук или у него оказались грязными ногти. Назло ему, ей хотелось быть вульгарной, показать, что она бывалая девица, покорительница мужчин, что она умнее его, но…
Диана не могла даже придумать, каким образом все это можно изобразить, как вывести его из равновесия. Он злил ее сильнее с каждой минутой, и она боролась с желанием развернуться и уйти. Или впиться ему ногтями в лицо.
Костя проводил ее до дверей подъезда и, попрощавшись, посмотрел на нее с таким удивлением, что Диана разревелась от стыда еще на лестнице.
«Теперь он не позвонит, – думала она, открывая дверь в квартиру, – и так мне, дуре, и надо».
Она сама не могла понять, что на нее нашло.
В ванной, умывшись, она посмотрела в зеркало на свою грустную физиономию с покрасневшими глазами и, надо сказать, вполне обоснованно показала себе язык.
Родители куда-то ушли, в доме было пусто и тоскливо. Рыжий перс-полукровка, кот по кличке Суффикс, бессовестно дрых в кресле в гостиной. Бессмысленный, одинокий вечер…
Диана вдруг представила себя старой, немощной, сидящей в кресле с Суффиксом, тоже больным и старым, на коленях. Перед древним, мерцающим полудохлой трубкой телевизором, в старых шлепанцах и разорванном под мышкой халате… Зрелище было настолько жалкое, что глаза ее начали наполняться слезами, и она чуть не разрыдалась от жалости к самой себе.
Она прошла на кухню, налила себе молока в любимую чайную чашку, ухватила со стола несколько галет и в самом мрачном настроении улеглась на диване у себя в комнате.
Будучи от природы человеком очень не глупым, Диана прекрасно понимала природу своей хандры, или, если уж говорить красиво, сплина. Не было ни гроша, а тут – алтын. Сравнив Краснова с алтыном, Диана невольно улыбнулась.
Желание любить так же естественно для человека, как и потребность в воде, еде, сне… Но при наличии амбиций и мало-мальского интеллекта эта потребность значительно труднее удовлетворяется. Диана немного завидовала подругам, которые решили эту проблему одним махом, по крайней мере в ее физиологическом аспекте.
Еще до развала «Женского клуба», во время длинных вечерних бесед она поняла всю недолговечность и показушность декларируемой независимости. Путь был один, мало чем отличающийся от пути бабушек и мам нынешних эмансипе: замужество, дети, работа для проформы (разве можно быть реально независимой при такой зарплате), квартира, машина, дача, внуки… Только на пути мам и бабушек было куда больше трудностей и лишений, и именно поэтому они всеми силами ограждали своих благополучных дочерей от малейших неприятностей, желая им блага и отбирая у них возможность «сделать» себя, самостоятельно решить свою судьбу.
Замужество было прекрасным выходом из всех сложностей жизни в родительском доме (о будущих, куда более тяжелых сложностях в собственной семейной жизни мало кто из девушек задумывался), и Дианины подруги, словно лемминги, повинующиеся неслышимому сигналу, бросались в брак, как в океан, крепко держась за руку нелюбимого, а иногда и малознакомого человека.
Большая любительница и тонкий знаток чужих мужей Оля Кияшко, наблюдательная и ехидная, в таких случаях всегда говорила с трудно скрываемой брезгливостью: «Мадам торопится сдать щель в эксплуатацию, а я предпочитаю взять член в аренду». Это была своеобразная декларация независимости, но все-таки она вызывала у Дианы куда большее понимание, чем Лидочкин Жорик в роли жизненной опоры.
Кияшко решила свои проблемы совсем другим путем, от которого коробило благовоспитанных подруг, хотя, по утверждению самой Кияшко, они просто завидовали.
«Представь себе, – говорила она Диане, – наши коровы решают выкинуть какой-нибудь номер… Но что скажет муж? Что скажет мама? А не дай бог это станет известно папе? Что подумает обо мне общество? И ей плевать, что у мужа рубашка и трусы в чужой губной помаде через день, и он, стоит ей отвернуться, готов поиметь все живое в радиусе километра. Что с того, что ее порядочные мама с папой вот уже пять лет по вечерам целуют друг друга только в щеку и тепла в них не больше, чем в отмороженной заднице? Нет, это не по мне! Я сама буду выбирать того, кого мне трахнуть, и горе тому, кто подумает, что может трахнуть меня!»
Диана не переставала удивляться агрессивности подруги, и часто Олины декламации заставляли ее краснеть. Но семейная жизнь ее соучениц складывалась в основном достаточно безрадостно, быстро превращая их в настоящих советских женщин – наделенных от природы необычайной привлекательностью, обреченной на гибель в течение одной пятилетки. Или «пятиебки», если пользоваться терминологией Кияшко. От потускнения, или, говоря иначе, «обабливания», было одно временное лекарство – обеспеченность. Но и оно не спасало – просто это была другая колея, такая же глубокая и более продолжительная, но конечный пункт был предопределен.
Она хотела своего пути и, в силу природной самоуверенности, считала, что иначе просто быть не может. Выйти замуж не было проблемой. Было бы желание, а найти более или менее подходящую пару «штанов» – дело техники и двух недель времени. Но как же быть с мыслями?
Наиболее неохотно человек расстается именно с иллюзиями о самом себе, и Диана не была исключением. Она считала себя сильной, волевой женщиной, имеющей четкие цели в жизни, чуть-чуть карьеристкой (не хватает пробивной силы, чтобы убрать это мешающее «чуть-чуть»), полностью независимой от мужчин и их влияния. Был, правда, один пункт, в котором она чувствовала за собой слабину, – оставаясь девственницей, она до конца не представляла себе, что такое влияние мужчин и что значит быть от него независимой.
И Диана придумала себе любовника. Это решало сразу две проблемы: и девственности – постоянного объекта насмешек со стороны более опытных подруг, и незнакомых молодых людей с влажными блудливыми руками, которых ее соученицы специально для нее таскали на все совместные вечеринки. Воображение оказалось отличным помощником, и любовник получился на славу. Тридцатилетний женатый ученый, чуточку близорукий (очаровательная деталь), но стесняющийся носить очки, высокий, слегка сутулый, влюбленный в нее до беспамятства, счастливый отец двоих детей, и жена у него, конечно, холодная стерва.
Сначала Диана хотела придумать тяжелобольного ребенка, но сообразила, что перегибает палку, превращая их вымышленный роман в мелодраму. Стерва-жена, не дающая ее Андрюше развода, – гораздо правдоподобнее. Сообщив Лидочке по секрету, что с девственностью покончено, она была на все сто процентов уверена, что через два дня об этом будут знать все.
Более всего Диану поразило, что все ее замужние подруги ей ужасно позавидовали. Это было так романтично – женатый любовник. За неделю она выслушала столько поздравлений, сколько не получал покойный дорогой Леонид Ильич к своему семидесятилетию. Она даже не подозревала, что чужая половая жизнь может быть для других более интересна, чем своя собственная. К поздравлениям присоединился даже Жорик, и Диана начала подумывать, а не стоит ли ей ждать вызова в деканат и почетной грамоты в связи со столь знаменательным событием.
Только Оля Кияшко осталась совершенно равнодушной и в столовой, глядя на Диану с насмешкой, спрятанной в глубине красивых черных глаз, сказала:
– Пиздишь, мать! Голову даю на отсечение, пиздишь, как Троцкий. Если бы твой Андрюша тебя трахнул, или даже если бы он просто был, я бы это сразу увидела. Это не прыщ, не спрячешь…
– Если бы его не было, его надо было бы выдумать, – Диана понимала, что обмануть не удастся.
– Вот, вот… – закивала Кияшко. – Давай, мать, выдумывай. Хочешь быть как все?
Как все Диана быть не хотела никогда, но Ольга была права. Ее ложь позволяла ей не выделяться.
Труднее оказалось легенду поддерживать. Народ требовал подробностей, а Диана в деталях не разбиралась и боялась рассказать что-нибудь не то. Ее познания в области, которую ее мама называла «очень опасным занятием», были настолько незначительными, что любой вопрос подруг мог оказаться роковым. Более того, к ней стали обращаться за советами, а уж тут почва стала совсем зыбкой. Только окутав свои с Андрюшей отношения туманом таинственности, Диана перевела дыхание, а через месяц, чувствуя себя автором «Человеческой комедии», она была уже не рада своей изобретательности. Герой явно старался жить своей собственной жизнью – Диана завралась. Значит, роману пора было заканчиваться. Диана сыграла трагедию, тщательно скрывая радость избавления от затянувшейся игры, и вновь все стало на круги своя.
Через неделю, в середине октября, наглющая Кияшко, явно не без умысла, познакомила ее с Костей.
В ванной Диану начало трясти. Даже зубы разболелись – так ей пришлось сжать челюсти, чтобы не разрыдаться. Но слезы все же хлынули из глаз, и она со свистом втянула в себя воздух.
Выхода не было. Возле входной двери на стуле сидел один из лукьяненковских истуканов. Квадратный, стриженный под ежик жлоб с серыми и безжизненными, как дохлые мыши, глазами.
Второй, с переломанными ушами, вытянутым вверх, словно острый конец яйца, черепом и огромными залысинами, открывающими красную себорейную кожу, занял позицию на кушетке, в дальнем конце гостиной, между двумя забранными кованой решеткой окнами.
Сам Лукьяненко, развалившись, сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Перед ним на столике из темного стекла лежали трубки двух радиотелефонов.
Третий охранник, низенький, маленький, но крепкий, как грибок, с волосами, прилипшими к макушке, сидел на стуле возле винтовой лестницы. Глаза у него слезились, словно от дыма, и он все время моргал.
Диана открыла кран и ополоснула лицо холодной артезианской водой. То, что сбежать не удастся, было совершенно очевидно. Даже одной, без детей, а она их не оставит никогда. Позвонить? Невыполнимо. Оба телефона были оснащены громкой связью, но клавиш набора на базах не было, и линия только одна. Мобильный отключен и лежит в машине. Кричать? Бесполезно! До сторожа на плотине не докричишься, а сторожка лесника – в десяти километрах к северу. Одним словом, заповедник. Шоссе? До него пару километров, а это сейчас как до Африки. Забаррикадироваться на втором этаже? Чуть лучше, но только если заклинить комодом лестницу. Или сервантом. Ни комод, ни сервант она с места не сдвинет. Деревянная мебель под старину слишком тяжелая, в ней самой пятьдесят два килограмма, а тащить этот гроб придется через всю верхнюю гостиную.
Диана снова брызнула водой на лицо.
«Похоже, мать, – сказала она себе, глядя в зеркало, – кроме зубов и ногтей у тебя ничего нет. И если ты хочешь что-то предпринять, то это что-то – загрызть четверых здоровых вооруженных мужиков».
В том, что пришедшие к ней вооружены, она знала наверняка. Пиджаки их слева топорщились нарочито, для пущего внешнего эффекта.
Диана вытерла лицо полотенцем, несколько раз глубоко вздохнула, успокаиваясь.
Сейчас надо оставаться спокойной. И думать только о детях, о Косте, о том, что этот кошмар кончится, и они будут вместе. Все-таки недаром она не хотела покупать этот дом.
Она снова вышла в гостиную. «Следи за голосом, мать. Ты их не боишься».
– Я могу подняться к детям?
– Конечно, Диана Сергеевна, – расцвел самоварной улыбкой Лукьяненко. – Поднимайтесь, занимайтесь. Они могут погулять, как я и говорил. Наш сотрудник сейчас осмотрит верхний этаж, и вы можете побыть там.
Маленький со слезящимися глазами вскочил со стула как заводной.
«Он похож на Болека. – подумала Диана. – На Болека из старого польского мультфильма. А тот, у дверей, – просто вылитый Лелек».
Диана поднялась наверх и едва сдержалась, чтобы не схватить детей в охапку. Пока Болек обошел спальни, открывая шкафы и ящики комодов, заглянул в ванные и спустился вниз, к хозяину, она молча сидела на угловой кушетке, глядя, как Дашка с Мариком гоняют по экрану Супермарио.
Механическая музыка из динамиков телевизора здорово соответствовала неуклюжести движений Болека. Он явно считал все это ненужным, глупым делом. Перепуганная женщина и двое детишек не были для него грозным противником. Он просто не брал их в расчет.
– На улицу пойдете? – спросила Диана.
– Мамочка, – заныла Дашка, не отрываясь от игры, – мы чуть позже. У меня еще два Луиджи осталось.
Маленький человечек подпрыгивал, уворачиваясь от каких-то странных зубатых созданий.
– Мам, – сказал Марк, повернувшись. – Нам минут десять осталось. Мы на пляж пойдем, я Дашку научу из арбалета стрелять.
Диана на мгновение замерла. Арбалет… Кто-то привез его из командировки и подарил Косте, а Костя притащил его домой, зная, что Марк прочитал Скотта и Стивенсона и бредит луками и стрелами.
В первый же день Диана, к своему ужасу, сообразила, что маленький, черный, с пистолетной рукояткой и жесткой, похожей на шнур тетивой арбалет, не игрушка, а грозное оружие. Без особого труда Костя, а потом и Марик с тридцати шагов всаживали три утяжеленные боевые стрелы в ящик из-под посылки. Иногда стрелы прошивали его насквозь, и оба Краснова, старший и младший, ползали на четвереньках в траве, разыскивая их. К счастью, Костя тоже сообразил, что с такой штуковиной малолетний Робин Гуд дел натворит, и боевые стрелы унес в дом, заменив их для игры высохшими тростинками. Марик поныл чуть-чуть, но смирился. Арбалет был спрятан в его «тайнике», в кустах, где Марик хранил свои «сокровища»: бинокль, игрушечный винчестер, пластмассовый томагавк и другую всячину.
Можно попросить сына принести арбалет в дом с обещанной Лукьяненко прогулки, но, во-первых, Диана не знала, как из этой штуковины стрелять, во-вторых, понятия не имела, куда Костя спрятал боевые стрелы, ну а в-третьих, совершенно не представляла себе, сможет ли выстрелить в живого человека.
Легче всего было разобраться, как стрелять. Стрелы можно поискать внизу, в подвале, спускаясь за продуктами. Но при одной мысли о третьей проблеме Диану бросило в жар, а между лопатками вниз покатилась ледяная липкая волна. Убить человека…
«На всякий случай, – подумала Диана, уговаривая себя, – просто на всякий случай. Костя, конечно, переведет этому подонку деньги, и ее с детьми оставят в покое. Ведет он себя вежливо, во всяком случае за рамки приличий не выходит. Страшно, конечно, а как иначе? Но могло быть хуже. Представляю, что будет с Костиком. Он этого Лукьяненко из-под земли достанет. Даже в Бразилии или Уругвае».
Она бросила взгляд на висящие на стене часы. Было почти половина двенадцатого.
Краснов считал, что в жизни ему здорово повезло. Иногда он задумывался над тем, какими запутанными путями вела его судьба – от рождения до его тридцати девяти, и чувствовал, что без божественного промысла здесь не обошлось.
Само его рождение от странного брака широкоплечего кубанского парня, приехавшего в шахтерский край на заработки, и скромной еврейской девушки, родители которой сгинули во рву под Мариуполем осенью 1941 года, было удивительным.
Шел 1957 год, и, несмотря на «оттепель», евреев не любили ни на Кубани, ни в Дебальцево, как не любили и до революции, и после нее, как не любили их Сталин и Гитлер и как не будут любить при других царях и диктаторах.
Отслуживший армию розовощекий, удалой кубанский казак Коля Краснов влюбился в скромную черноволосую девушку, работавшую в бухгалтерии шахты, – Свету Натарзон, жидовскую сиротку, как называли ее девушки-сослуживцы.
А она была хороша. Хороша уже тем, что отличалась от всех окружающих: бледной матовой кожей, будто бы кто-то капнул в молоко несколько капель алой артериальной крови, тонким станом, хрупкими, словно у древнегреческой статуи, чертами лица, а также полным отсутствием природной наглости и задорной нескрываемой распутности, столь свойственной молодым широкозадым девахам из рабочих городков.
Колю Краснова поразили ее руки, которые он увидел в окошечко кассы. Тонкопалые, почти прозрачные на свету, с удивительно гладкими розовыми ноготками. Руки дамы. Словно и не пережила она годы оккупации с висящей над ней, как и над всеми чудом выжившими евреями, угрозой мгновенной или долгой мучительной смерти. Не было семи детдомовских лет, страшного 1952 года, превратившего советских мирных антисемитов в черносотенцев, когда Света благодарила Бога за то, что пошла на бухгалтерские курсы, а не в медицинское училище.
Руки эти не покрылись цыпками и трещинами от ледяной воды в рабочих общагах, не потемнели от черной угольной пыли, которую ветер срывал с пирамид терриконов и гнал прочь, в степь, к далекому Азовскому морю. Потом он, нагнувшись, через полукруглое окошечко увидел ее лицо с огромными миндалевидными черными глазами, бархатными и влажными, и понял, что пропал.
Через три месяца Света Натарзон сменила фамилию на Краснову, а еще через десять месяцев, в июле 1958 года, в одноэтажном обшарпанном роддоме, окна которого стали совсем мутными от едкой пыли, наполнявшей воздух и шахтерские легкие, родился Краснов Константин Николаевич.
Горластый, толстозадый малыш, здоровый плод странного брака по любви, так как браки по любви и в ту пору были редки и необычны.
Будучи от природы людьми совершенно разными, супруги Красновы получили от жизни то, о чем можно только мечтать, и ничто – ни девятиметровая темная комната в бараке для семейных, ни закопченная общая кухня, ни вопли маленького Кости – не могло помешать им быть счастливыми. Они были молоды и они любили.
Костя помнил их переезд в двухкомнатную хрущевку в шестьдесят третьем, когда мать плакала от счастья, впервые в жизни узнав, что такое иметь собственный угол. Помнил прогулки с отцом на выходные, его запах – запах мыла, накрахмаленной рубахи, смешанный с крепким табачным духом. Лицо и руки с навечно въевшимися черными точками и удивительно веселые серые глаза.
Помнил Костя и двор дома, в котором они жили. Беседку, где забивали «козла» пенсионеры, тусклые лампы в подъездах. Безжалостную дворовую ребятню, выросшую в опасную, как обрез трехлинейки, шпану заводских и шахтерских районов. Станционные пути, воняющие креозотом и старой смазкой, астматично пыхтящие паровозы. Темную безликую толпу, исчезающую в пасти ворот с надписью «Шахта имени Ленина» над ними, чтобы рухнуть вниз в клетях-лифтах и там, в грохоте и пыли, ковать могущество равнодушной и жестокой, как мачеха, державы.
Он вообще много чего помнил. Или не мог забыть, уж кому как нравится.
Учеба давалась Косте легко. Его ум с жадностью сухой губки впитывал в себя знания и требовал все больше и больше пищи, заставляя юного Краснова взахлеб читать все, что попадется под руку, в то время как его сверстники сбивались в стаи, рыская по городским окраинам.
Унаследовав от отца подвижность и крепкую мускулатуру, Костя завоевал дворовой авторитет кулаками в подворотнях и на футбольном поле, поросшем высокой, жесткой травой. При необходимости он дрался с настоящей уличной жестокостью, с сосредоточенностью предков-казаков и полным презрением к ранам и боли.
Мир жесток – эта информация была заложена в нем на генетическом уровне, и чтобы выжить, надо уметь постоять за себя. Об этом криком кричали обе генетические ветви – и еврейская, и казацкая, – обе они хлебнули за свою историю.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?