Текст книги "Стон горы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ston-gory-9403.jpg)
Автор книги: Ясунари Кавабата
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Пламя облаков
1
Газеты писали, что двести десятый день пройдет, по всей вероятности, благополучно, но как раз в ночь на двести десятый день разразился тайфун.
Синго уже давно забыл, что видел эту заметку. Да ее собственно, и нельзя было назвать прогнозом погоды. Впрочем, когда тайфун стал приближаться, появились и прогнозы и предостережения.
– Давай вернемся сегодня домой пораньше, – торопил сына Синго.
Его секретарша Хидэко помогла ему одеться, а потом и сама стала поспешно собираться, Когда она надела белый прозрачный плащ, грудь у нее исчезла, точно ее раздавили.
С тех пор как Синго заметил на танцах невзрачную грудь Хидэко, эта грудь все время привлекала его внимание.
Хидэко быстро сбежала вслед за Синго и Сюити по лестнице и теперь стояла вместе с ними у выхода. Шел такой проливной дождь, что страшно было даже выглянуть наружу.
– Тебе куда? – начал было Синго, и тут же осекся. Он задавал этот вопрос уже раз двадцать, но запомнить ответа не мог.
На вокзале в Камакура тоже стояли под навесом люди, сошедшие с поезда, и смотрели на бушующие потоки дождя.
Подойдя к дому, у которого росли подсолнухи, они услышали сквозь рев ветра и дождя песню из «Парижского праздника».
– Какая она легкомысленная, – сказал Сюити. Они знали, что это пластинка Лиз Готи и поставила ее Кикуко.
Песня кончилась и тут же началась снова.
Примерно в середине песни послышался шум закрываемых ставней.
Потом они услышали, как Кикуко, захлопывая ставни, подпевает пластинке.
Из-за бури и песни Кикуко не заметила, что они вошли в прихожую.
– Ужас какой! Промочил ноги, – сказал Сюити, снимая в прихожей ботинки.
Прибежала Кикуко.
– О, вы уже вернулись?! – Ее переполняла радость.
Сюити протянул ей ботинки.
– Наверно, отец тоже промок, – сказала Кикуко.
Пластинка кончилась. Кикуко опустила иглу снова и теперь стояла, держа в охапке мокрую одежду Синго и Сюити.
Завязывая пояс, Сюити сказал:
– Кикуко, твой проигрыватель на улице слышен. – Мне было страшно, вот я и сделала погромче.
Я места себе не находила – так за вас беспокоилась.
Кикуко действительно была весела и оживленна, словно в нее вселился тайфун.
Идя на кухню, чтобы налить Синго чаю, она все время напевала.
Сюити любил парижских шансонье и покупал их пластинки.
Он знал французский. Кикуко совсем не понимала по-французски, но Сюити научил ее произносить французские слова, и она пела, довольно хорошо подражая тем певцам. Например, Лиз Готи в «Парижском празднике» поет о девушке, которой так грустно, что она готова умереть. У Кикуко и в мыслях не было умирать – она просто наслаждалась, неумело ведя песню своим слабым голоском.
Когда Кикуко выходила замуж, школьные подруги подарили ей набор пластинок с колыбельными песнями мира. И она первое время без конца ставила их. Если не было никого поблизости, она подпевала пластинке.
Синго очень нравились эти песни. Они, казалось ему, созданы в честь женщины.
Кикуко, слушая колыбельные песни, вспоминала свое девичество.
– Когда я умру, поставьте на моих похоронах пластинку с колыбельной песней. Ладно? И никаких молитв, никаких надгробных речей не нужно, – попросил однажды Синго невестку. Он говорил как бы шутя, но на глаза его навернулись слезы.
Кикуко до сих пор не родила ребенка, и колыбельные песни ей, по-видимому, наскучили, – Синго давно их не слышал.
Песня из «Парижского праздника» уже кончалась, но вдруг стала еле слышна, а потом совсем умолкла.
– Отключили свет, – сказала из столовой Ясуко.
– Да, действительно, отключили. И сегодня света уже не будет. – Кикуко сняла пластинку. – Мама, давайте поужинаем пораньше.
Во время ужина ветер, пробивавшийся в щели, три раза задувал тонкую свечу.
Сквозь бурю слышался рев моря, и этот рев взвинчивал страх еще сильнее, чем вой бури.
2
Синго преследовал запах погашенной свечи. Дом содрогался под порывами ветра, Ясуко нащупала коробок спичек, заранее положенный около постели, и встряхнула его, чтобы убедиться, что он не пустой, и чтобы напомнить Синго, что спички приготовлены.
Потом она нашла руку Синго. Она не схватила ее, а лишь слегка прикоснулась к ней.
– Все в порядке?
– В порядке. В саду может что-нибудь унести ветром, но выйти все равно невозможно.
– Как ты думаешь, у Фусако тоже все в порядке?
– У какой Фусако? Синго забыл, о ком речь.
– А-а, ну конечно, все в порядке. В такую бурю они с мужем, наверно, рано улеглись.
– Ладно, давай спать, – уклонилась от продолжения разговора Ясуко и замолчала.
Было слышно, как разговаривали Сюити и Кикуко. Кикуко ласкалась к Сюити.
Через некоторое время Ясуко заговорила снова:
– Двое маленьких детей. Не то что у наших.
– И у его матери с ногами плохо. Что-то нервное.
– Конечно-, конечно; и если она уйдет от Аихара, все заботы о матери ему придется взять на себя.
– Она совсем не может ходить?
– Нет, кажется, немного передвигается. В такую бурю… Тоска там сейчас.
Синго было странно услышать от шестидесятитрехлетней Ясуко слово «тоска».
– Везде тоскливо, – сказал он.
– В течение жизни женщина делает себе множество самых разных причесок – об этом я прочла в одной газете. Это очень правильно.
– В какой газете?
По словам Ясуко, с этого начинался некролог, написанный одним художником, который рисовал красавиц, и посвященный художнице, которая тоже рисовала красавиц.
На самом деле в статье все было наоборот, в ней говорилось о художнице, всю жизнь не менявшей прически. С двадцати лет и до самой смерти в семьдесят пять, больше пятидесяти лет, она неизменно закручивала волосы пучком и закалывала их гребнем.
Ясуко, видимо, заинтересовалась: как это может быть, чтобы женщина всю жизнь носила одну и ту же прическу, – и, наверно, подумала, что, напротив, женщина делает себе множество самых разных причесок за жизнь.
Ясуко имела привычку складывать просмотренные газеты за несколько дней и потом перечитывать их. Поэтому, когда она пересказывала какую-нибудь статью, невозможно было определить, в какой газете она ее прочитала. Кроме того, она самым внимательным образом слушала по радио вечерний обзор новостей и иногда отпускала поразительные замечания.
– Ты думаешь, Фусако тоже будет делать себе самые разные прически? – спросил Синго.
– Конечно. Она ведь женщина. Чем она хуже нас, которые носят старинную японскую прическу? Фусако тоже приятно менять прическу, – мол, чем я хуже Кикуко.
– Когда Фусако была здесь, ты обходилась с ней – очень уж бессердечно. Мне кажется, она уехала в полном отчаянии.
– Может быть, мне передалось твое настроение? Ведь это ты никого не любишь, кроме Кикуко.
– Ничего подобного. Придумаешь какую-то чепуху и сама в нее веришь.
– Прекрасно знаешь, что я права. Ты всегда был равнодушен к Фусако и любил одного Сюити. Будешь отрицать? Такой уж ты человек. Вот и сейчас – Сюити завел себе женщину на стороне, а ты ему и слова не скажешь. Жалеешь Кикуко, а ей же делаешь только хуже. И она тоже, чтобы не огорчать отца, даже ревновать не смеет. Тоска. Хоть бы этот тайфун меня унес, что ли.
Синго был потрясен.
Но в ответ на слова все более распалявшейся Ясуко сказал только:
– Тайфун.
– Да, тайфун. Может быть, Фусако хотела, чтобы мы заговорили с ней о разводе, а мы повели себя с ней подло.
– Быть не может. Неужели у них уже дошло до развода?
– А я не думаю ни о разводе, ни о чем, я только представляю себе, какое ты сделаешь лицо, если на тебя свалится дочь с двумя детьми…
– A y тебя всегда такое лицо.
– И к тому же у тебя есть еще Кикуко, которая тебе очень по душе. Ладно, оставим Кикуко. Честно говоря, я тоже хороша. Стоит Кикуко заговорить, на сердце сразу становится легко, а с Фусако одни неприятности. Тяжело это… До замужества она все-таки не была такой. Никогда не думала, что родители могут так относиться к своей дочери и внукам. Ужасно. Это ты во всем виноват.
– Значит, я еще хуже, чем Фусако.
– Вот и сейчас ты притворяешься. Когда я сказала, что это ты во всем виноват, ты, наверно, ехидно показал мне язык, только в темноте я не разглядела.
– До чего же ты болтлива. Говоришь невесть что.
– Жалко Фусако. Тебе тоже ее жалко?
– Можно хоть сейчас забрать ее от мужа. – Потом Синго неожиданно вспомнил: – Ты видела фуросики, с которым Фусако приезжала к нам?
– Фуросики?
– Да, фуросики. Мне тогда сразу показалось, что где-то я уже видел его, но никак не мог вспомнить где, – по-моему, это наш старый фуросики.
– Не тот большой, хлопчатобумажный? Когда Фусако выходила замуж, мы, наверно, завернули в него зеркало от туалетного столика. Помнишь, зеркало было громадное.
– А-а, возможно.
– Мне тоже стало неприятно, когда я увидела, что она увязала свои вещи в тот самый фуросики. Я еще подумала, лучше б вместо фуросики упаковала вещи хоть в чемодан, с которым ездила в свадебное путешествие.
– Чемодан тяжелый. Да с ней еще двое детей. За модой она не гонится.
– Но ведь с нами живет Кикуко, хоть бы ее постеснялась. К тому же это тот самый фуросики, в котором были мои вещи, когда я пришла в твой дом.
– Неужели?
– Ему еще больше лет. Это память о сестре. После ее смерти в этот фуросики увязали горшок с карликовым кленом и вернули нам.
– Вот оно что, – тихо сказал Синго. Любимым занятием отца Ясуко – он жил в деревне – было выращивание карликовых деревьев. Особенно он любил выращивать карликовые клены. Сестра Ясуко всегда помогала отцу ухаживать за деревцами.
Лежа в постели, окруженный грохотом бури, Синго представил себе этого человека стоящим между двух карликовых кленов.
Отец подарил дочери деревце, когда она вышла замуж. Может быть, дочь сама попросила его об этом. А когда она умерла, ее муж, зная, как дорог отцу покойной этот клен, и не имея прислуги, которая ухаживала бы за деревцем, вернул его. Может быть, даже сам отец привез его обратно домой.
Сейчас этот краснолистый клен, поглотивший все мысли Синго, стоял у алтаря в деревенском доме Ясуко.
Кажется, сестра Ясуко умерла осенью, вспоминал Синго. В Синано осень наступает рано.
И как только она умерла, деревце вернули обратно. Листья на нем покраснели, и оно очень подходило, чтобы поставить его у алтаря. Может быть, Синго думал об этом, просто тоскуя по воспоминаниям о сестре Ясуко? Он не мог ответить с уверенностью.
Синго забыл, когда годовщина смерти сестры Ясуко.
Но у Ясуко не стал спрашивать.
– Я никогда не помогала отцу ухаживать за деревцами. Такой уж, наверно, у меня характер. К тому же мне всегда казалось, что отец любит только сестру. Я действительно во всем уступала ей, и мне было очень обидно, что я не могу делать все так, как делает она.
Именно эти слова Ясуко всегда мешали Синго спросить у нее о дне смерти сестры.
Когда же речь заходила о привязанности Синго к Сюити, она всегда говорила:
– Я, пожалуй, была похожа на Фусако.
Синго удивился-даже фуросики и тот напоминает ему о сестре Ясуко, – и промолчал.
– Давай спать. Трудно стало засыпать нам, старикам, – сказала Ясуко. – Такая буря, а эта Кикуко смеется-заливается… А то без конца ставит свои пластинки. Жалко мне девочку.
– Ты сама себе противоречишь.
– В чем же противоречу?
– Только что сама говорила – давай спать, а стоило лечь пораньше – пристаешь с разговорами.
У Синго не выходил из головы карликовый клен.
Может быть, Синго думал об этом багровом клене потому, что и сейчас, через тридцать лет после женитьбы на Ясуко, любовь к ее сестре – все еще незажившая рана.
Синго, который лег в постель на час позже, чем Ясуко, проснулся от грохота.
– Что такое?
С веранды послышались шаги Кикуко, ощупью пробиравшейся в темноте.
– Вы проснулись? Кажется, с храма сорвало кровлю и листы железа занесло на нашу крышу, – сказала она.
3
С храма сорвало всю кровлю.
На крыше дома Синго и в саду валялись листы железа, и служители храма пришли рано утром, чтобы собрать их.
На следующий день Синго кружным путем, через Иокосука, добрался до Токио и появился в фирме.
– Ну как? Совсем, наверно, не спали?
Синго посмотрел на секретаршу, которая принесла ему чай:
– Да. Глаз не сомкнул.
Хидэко рассказала, что натворил тайфун, – она видела это из окна электрички, когда ехала на работу.
Выкурив две сигареты, Синго сказал:
– Сегодня на танцы пойти не смогу.
Хидэко подняла на него глаза и усмехнулась.
– На следующее утро после того, как мы с тобой танцевали, у меня болела поясница. Годы, – сказал Синго; по лицу Хидэко поползла озорная улыбка.
– Может, это потому, что вы слишком выгибались?
– Выгибался? Возможно. Ты хочешь сказать, нагибался?
– Когда Мы с вами танцевали, то, прикоснувшись ко мне, вы каждый раз выгибались, как будто вам неприятно, как будто старались быть от меня подальше.
– Вот ты о чем. Это я нечаянно. Нет, нет, нарочно я этого не делал.
– И все же…
– Возможно, я просто старался держаться прямее. В общем, я не обратил на это внимания.
– В самом деле?
– Тебе так показалось потому, что вы, молодые, танцуете вульгарно, прилипнув друг к другу.
– О, как это ужасно.
Синго еще тогда подумал, что Хидэко возбуждена и танцует не в такт, но все равно танцевать с ней ему было очень приятно. Может быть, именно этим и объяснялась его скованность?
– Ну что ж, давай сходим еще раз – обещаю склониться к тебе и танцевать, прижавшись.
Хидэко опустила голову и тихонько засмеялась.
– Пойдемте. Только не сегодня. Никак не могу, вы уж меня простите.
– Разумеется, не сегодня.
Синго обратил внимание, что Хидэко в белой кофточке и волосы перехвачены белой лентой.
Белая кофточка – ничего особенного, но, видимо, белая лента подчеркивала ее белизну. Лента, довольно широкая, плотно охватывала волосы и сзади была завязана узлом. В общем, одежда для тайфуна.
За ушами волосы собраны, и у кромки туго стянутых прядей видна незагорелая кожа.
И еще на ней темно-синяя юбка из тонкой шерстяной ткани. Юбка старая.
– После этого Сюити тебя не приглашал?
– Нет.
– И тебе обидно, да? Отец с тобой танцует, а молодой сын держится на почтительном расстоянии. Бедняжка.
– Что поделаешь. Придется самой пригласить его.
– Хочешь сказать, не ваша, мол, забота?
– Будете издеваться, в следующий раз не пойду с вами на танцы.
– Не буду. Раз уж ты сама обратила внимание на Сюити, я склоняю голову.
Эти слова подействовали на Хидэко.
– Ты, наверно, знаешь женщину, с которой встречается Сюити?
Было заметно, что Хидэко почувствовала себя неуютно.
– Она из дансинг-холла? Хидэко промолчала.
– Сколько ей лет?
– Сколько лет? Она старше его жены. – Красивая?
– Да, очень красивая. – Хидэко запиналась на каждом слове. – Правда, голос у нее хриплый. Даже не хриплый, а какой-то дребезжащий, надтреснутый. Она говорит, что у нее очень чувственный голос.
– Что это значит?
Хидэко разоткровенничалась, а у Синго появилось желание заткнуть уши.
Он почувствовал стыд, почувствовал брезгливость, когда понял, что представляет собой любовница Сюити да и сама Хидэко.
Синго был потрясен, услыхав, что хриплый голос считается чувственным. В общем, Сюити есть Сюити, как, впрочем, и Хидэко есть Хидэко.
Увидев выражение лица Синго, Хидэко умолкла.
В тот день Сюити тоже вернулся домой рано, вместе с Синго, и, заперев дом, они вчетвером, всей семьей, отправились смотреть фильм «Кандзинтё»[4]4
«Кандзинтё» – одна из популярных пьес театра Кабуки
[Закрыть]
Когда Сюити снял верхнюю рубаху и стал переодеваться, Синго заметил, что на груди и на плече у него красные пятна, и подумал, что, наверно, это следы от пальцев Кикуко – она обнимала его тогда, во время бури.
Три актера, исполнявшие главные роли в «Кандзинтё» – Косиро, Удзаэмон и Кикугоро, – уже умерли.
Синго, Сюити и Кикуко восприняли их игру по-разному.
– Ты не помнишь, сколько раз мы видели с тобой этого прославленного воина в исполнении Косиро? – сказала Ясуко, обращаясь к Синго.
– Забыл.
– Быстро же ты все забываешь!
Улица была освещена луной, и Синго посмотрел на небо.
Луна словно центр пламени. Так вдруг показалось Синго.
Облака вокруг луны были на редкость причудливой формы, и пламя казалось не то заревом, не то сиянием фейерверка.
Но это пламя облаков было холодным и бледным, и луна тоже была холодной и бледной, и на Синго вдруг пахнуло осенью.
Луна клонилась к востоку и была почти круглая. Одетая облаками, она воспламеняла их вокруг себя.
Кроме белопламенных облаков, окутавших луну, других поблизости не было видно, и небо после бури было непроглядно черным.
Все магазины и лавки закрыты, – ночное запустение. Только возвращающиеся из кино, больше на улице ни души.
– Прошлую ночь не спали – сегодня давайте ляжем пораньше, – сказал Синго грустно.
Вот так приходит наконец в жизни решительная минута, подумал он. Неотвратимо надвигается необходимость принять решение.
Каштан
1
– Смотрите, на гинго распустились почки.
– Неужели, Кикуко, ты только что заметила? – сказал Синго. – Я уже давно их вижу.
– Ничего удивительного, ведь вы, отец, сидите так, что гинго вам всегда виден.
Кикуко, сидевшая напротив Синго, обернулась в сторону дерева.
В столовой у каждого свое постоянное место.
Синго сидит лицом к востоку. Слева от него Ясуко – лицом к югу. Справа – Сюити, лицом к северу. Кикуко сидит лицом к западу и, значит, напротив Синго. Сад примыкает к южной и восточной сторонам дома – старики, можно сказать, занимают лучшие места. Что же касается мест двух женщин, то они сидят так, что во время еды им удобно ходить на кухню за кушаньями и расставлять их на столе.
Все четверо всегда занимают за столом одни и те же места, даже когда не едят, – это получается само собой.
Вот почему Кикуко неизменно сидит спиной к гинго.
И все же, видимо, с Кикуко не все ладно, если она не заметила, что на огромном дереве не вовремя распустились почки. Синго забеспокоился.
– Неужели ты не обратила на это внимания? Ведь тебе приходится каждый день открывать ставни, подметать веранду, – сказал Синго.
– Так уж получилось.
– Странно. Начать хотя бы с того, что когда ты входишь во двор, то идешь к дому прямо в сторону гинго, правда? Хочешь не хочешь, тебе приходится на него смотреть. Или, может быть, ты ходишь, опустив голову, погруженная в свои мысли?
– Не знаю даже, что сказать. – Кикуко повела плечами. – Теперь буду всегда внимательно смотреть на то, на что смотрите вы, отец.
Синго ответил грустно:
– Никуда это не годится.
Ему хочется, чтобы она видела все, что видит он, – у Синго еще никогда в жизни не было такого любимого человека.
Кикуко все смотрела на гинго.
– Там, на горе, тоже есть деревья, на которых распустились листочки.
– Совершенно верно. Наверно, и с тех деревьев сорвало бурей листву, как ты думаешь?
Гора за домом Синго высится почти от самого храма. Ограда храма проходит прямо у ее подножия. И за оградой растут гинго, – из столовой их дома кажется, что эти деревья растут на горе.
Гинго за одну ночь, когда бушевал тайфун, стали совсем голыми.
Бурей сорвало листья и с гинго и с вишни. Это самые большие деревья у дома Синго, и им легче противостоять ветру, но листьям на сильном ветру все равно не удержаться.
После бури на вишне еще сохранилось немного пожухлых листьев, но потом и они опали, и теперь дерево тоже стоит голое.
Даже листья бамбука на горе сморщились. Может быть, оттого, что море близко и ветер пропитан соленой морской водой. У бамбука буря срезала верхушки и заносила их в сад – они там и сейчас валяются.
И вот на огромном гинго распустились новые листья.
Поворачивая с улицы в переулок, Синго идет домой, а прямо перед ним это дерево, и он видит его каждый день. Видит и из столовой.
– Гинго в чем-то сильнее вишни. Я смотрю на эти могучие деревья и думаю, чем отличаются они друг от друга, – сказал Синго.
– Какую силу должно иметь это старое дерево, чтобы уже осенью покрыться молодой листвой! Но все-таки листочки жалкие, правда?
– Да. Глядя на них, я думаю, могут ли они стать такими же большими, как листья, которые появляются весной, – нет, пожалуй, не могут.
Листья были не только маленькие, но и редкие. Их слишком мало, чтобы укрыть ветки. Они были какие-то жидкие. Чуть зеленоватые, почти желтые.
Когда утреннее осеннее солнце освещало гинго, казалось, что дерево совсем голое.
Гора за храмом сплошь заросла вечнозелеными деревьями. Их листьям не страшна никакая буря.
Кое-где на макушках густо разросшихся вечнозеленых деревьев появились зеленоватые молодые листочки. Их-то и увидела Кикуко.
Ясуко вошла, видимо, с черного хода. Послышался звук льющейся из крана воды. Она что-то говорит, но из-за шума воды Синго не может ничего разобрать.
– Что? – громко кричит он.
– Мама говорит, красиво клевер цветет, – пояснила Кикуко.
– А-а.
– Говорит, зацвела и пампасовая трава, – продолжала Кикуко.
– А-а.
Ясуко все еще что-то говорила.
– Перестань, пожалуйста. Я ничего не слышу, – не выдержал наконец Синго.
Кикуко опустила голову и улыбнулась украдкой.
– Я буду вам передавать.
– Передавать? Ни к чему. Просто бабка сама с собой разговаривает.
– Прошлой ночью она видела сон, что дом в деревне весь развалился.
– Хм.
– Что вы сказали, отец?
– Кроме «хм», мне нечего сказать.
Звук льющейся воды прекратился, и Ясуко крикнула:
– Кикуко, поставь, пожалуйста, цветы в вазу. Красивые, я и решила срезать их. Поставь, пожалуйста.
– Сейчас. Только сначала покажу отцу.
Кикуко принесла охапку клевера и пампасовой травы.
Ясуко помыла руки, налила воду в керамическую вазу из Сигараки, и с вазой в руках тоже вошла в комнату.
– Очень красиво расцвел амарант рядом с домом. С этими словами Ясуко села.
– Амарант есть и у того дома, где подсолнухи, – сказал Синго, вспомнив, что прекрасные цветы подсолнухов сорваны бурей.
Стебли были разломаны на мелкие кусочки и разбросаны по дороге. Несколько дней валялись и цветы. Казалось, это валяются человеческие головы.
Лепестки на цветах увяли, толстые стебли ссохлись, поблекли – и все это вываляно в земле.
Возвращаясь домой, Синго поневоле наступал на них, но старался не смотреть.
Сломанные голые стебли с оторванными головами и без листьев по-прежнему торчали у ворот. Рядом с ними росло несколько гинго со спелыми плодами на ветвях.
– И все-таки таких гинго, как у соседей, ни у кого поблизости нет, – сказала Ясуко.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?