Текст книги "Горение. Книга 1"
![](/books_files/covers/thumbs_240/gorenie-kniga-1-40922.jpg)
Автор книги: Юлиан Семёнов
Жанр: Исторические детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
«Взяв» на себя филеров, Тшедецкая и Матушевский ушли из салона, заперев Дзержинского в маленькой гримуборной, пропахшей горьким запахом миндального, парижского «шанэля». Спал он на двух стульях, спал спокойным сном, ибо тот хорошо спит, у кого друзья верные и совесть чиста…
Последующие два дня Дзержинский, легко овладевший еще в Ковно такими начальными средствами конспирации, как грим и переодевания, провел встречи с районными партийными организациями, посетил – одевшись фабричным – заводы и мастерские, выслушал рабочих, собранных Матушевским в лесу в воскресный день вроде бы на хмельную, бездумную гулянку. Потом, понимая, что Люксембург, Тышка и Барский – главное правление партии в Берлине – ждут от него самых последних данных о положении во всех сферах общественной жизни, Дзержинский прошел по редакциям Варшавы эдаким заезжим французским франтом, грассируя по-гасконски: ни дать ни взять заезжий «месье Мишель». К таким царская охранка не цеплялась: иностранцу, самому что ни на есть открытому шпиону, было вольготно шастать по салонам, университетам, раутам, картинным галереям.
(После посещения библиотеки Дзержинский сделал Матушев-скому замечание: «На будущее – организуй специальную референ-туру прессы, следует делать выписки из наиболее интересных статей, просматривая все газеты: это – поле для дискуссий».)
… Дзержинский рассчитал верно: пока Матушевский готовит канал, через который можно переправиться за границу, надо использовать время, изучить те срезы общества, где его меньше всего могли ждать – с одной стороны; где редко бывали социал-демократы, опиравшиеся на рабочую среду, – с другой стороны, и, наконец, с третьей – там, где среди мелкобуржуазной интеллигенции были особенно сильны позиции ППС.
Издатель Гебитнер, радуясь возможности попрактиковаться во французском, пригласил заезжего «гасконца» на заседание общества спиритуалистов, где – к немалому удивлению Дзержинского – собралось множество университетской молодежи.
Горели свечи; большие окна особняка Вульфа, компаньона Гебитнера, немца, оставшегося лютеранином, но по-русски писавшего почище любого посконного бумагомарателя, были зашторены; дама в черном, стоя возле круглого зеленосуконного стола, вещала, полузакрыв глаза:
– Угодно ли всевышнему, чтобы мы были недостойными, коли любой, возле и рядом, может оказаться Великим? Угодно ли всевышнему, чтобы мы были такими, как хам на улице, если любой встречный может быть Великим? А мы-то, грешные, будем браниться и жить малостью, когда сосед и встречный – носят в себе Его Свет?! Не узнаете в лицо, но ощутите нечто, и святое имя народится. Не считается время с временем. Надо слабым и сирым ускорять темп, но не спеша, уповая на Слово свыше. Раньше дай, а потом бери.
Дама входила в экстаз – пальчики-сардельки в бриллиантах конвульсивно елозили по зеленой шершавости стола:
– В седьмое число второй недели умершего месяца направил стопы свои один из наших в ту ячею, что ведет Отрицатель. Выбросил флаг чужой, чтобы быть впущенным. Принес себя в жертву – ощутил страх и надежду. Согласился перевоплотиться во плоти – не духом, – чтобы помочь человечеству. Ложь и гниль обратил во спасение. Но святая ложь не была принята и угодна там – Высоко. Перестарался наш. Он у стены был, у стены кабалической тайны, ему осталось мышление и одиночество, и он решил: пойду, принесу себя человечеству в жертву. Не всякая жертва угодна – только святая. Умер наш. Сейчас же и быстро. Шальная вроде бы зараза срезала, но это не так. Присланы ему теперь и разъяснители его ошибки, его многолетние спутники, и они плачут с ним вместе. Он еще не сознает, что не так, но сознает, что уже оборвали жизнь.
Дама помолчала мгновение – показала собравшимся глубину чувства своего. Продолжила голосом тихим, иным, просветленным:
– Вы на лестнице стоите, на высокой и зыбкой. Прислонена она из черной пропасти к вершине вулкана. А сверху сорвался кто-то из наших и летит мимо. Неужели не протянете руку своему? Неужели дадите упасть? Он, кто падает, ничего уж не имеет, кроме безысходной тоски и одиночества, и не видит ничего, не помнит никого, не знает, кто он, ибо не видит подобных себе, он в пространстве – и только. Пути отрезаны – можно упасть, но остановиться нельзя. Скажи: «Да будет воля Божия», смиренно и тихо покорись. Это надо сознательно делать, потому что бессознательность, разногласица отведет помощь Свыше, отложит до следующей жизни, которая чище будет, и злаки тяжелее, и плоды слаще. Сей, только смотря кому, – не зря бы. Голос во тьме – это живая душа, а жизнь – это тьма.
Летит наш, летит в небытие, и думаем мы вослед ему. Дал нам Господь силу мысли, но мы и желания, и мысли должны убить, испепелить. Все, что разбиваем, и все, что создаем, все, что даем и что забираем,
– все одна сила, но одна – слева, другая – справа: созидание и разрушение, зло и добро, бунт и покорность, шаг и бег. Не та вера, что говорит: «Я верю», а та истинная вера, что глаголет: «Я знаю». Человек
– это только русло, по которому идет Свет. Меня – нет, во мне – нет, вас – нет. Ищите Дух, у меня спрашивайте, но ждите Свыше. Если свет – это истина, то тьма – понятие, порожденное отрицательной силой, Сатаной в облике добра и мести, которая не сбудется, а лишь сердце будет жечь. Проводили даму в черном с молчаливым интересом.
– Кто она? – спросил Дзержинский соседа, и ответ, сказанный шепотом, прозвучал громко – такая тишина была в гостиной:
– Психопатка. Скучно всем – вот и мудрят.
На соседа не шикнули, хотя услыхали все – верно, из тех был, кто мог себе позволять.
Вышел к столу юноша, дрожащей рукою достал из кармана листочек бумаги, близоруко прищурившись, расправил его, зачитал ломким голосом:
– «Человек, поверивший в потустороннюю жизнь, то есть ставший спиритуалистом, должен относиться к нашему бытию как к временному пребыванию в досужей телесной оболочке, которую мы сбросим, переселившись в мир духов. Смысл пребывания на земле претворяется для нас в школу подготовки к существованию в голубом, высоком потустороннем мире. Там и только там будет истинная жизнь. Прозябание на серой земле – преддверие истинной жизни. В чем суть нашей подготовки? Маяки наши – это три светоча: Нежность, Изящество и Разум.
Первое – это Нежность. Об этом писал апостол Павел: «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, – могу и горы переставлять, а не имею любви – то я ничто». Нежность – выше Любви, ибо она объемлет шире, и каждый на земле – брат и сестра, и нежность должны источать друг другу безответно и постоянно.
Второе – это Изящество в выявлении мысли, слова, человеческого духа. Изящество порождает всеобщую, мирскую нежность, становясь ее первопричиной.
Третье – это Разум, постижение истины, начал и концов. Разум порождает преклонение перед мудростью Творца. Последовательность трех стимулов спиритуалов очевидна. Высшая мудрость, осиянная Его помощью, направляет действия людей, предопределяет их судьбу, путь, избрание… »
После того как юноша, утерев со лба пот, опустился на стул, принесли блюдца, свечи затушили, начали звать духов. «Француз», поддержанный под руку Гебитнером, откланялся. На пороге спросил:
– Вы Ньютона вроде бы на польском выпускали, Вольтера, журнал издаете, неужели вам интересно это?
– Пусть хоть в белиберде открываются разности, – ответил Гебитнер.
– Иначе в другом будут открываться, в анархии станут открывать себя, в сфере разрушения.
– Жаль капитала, – задумчиво сказал «француз», – люди-то ведь образованные, знание пропадает втуне. Круг хорош в геометрии; в общественной жизни круг, как правило, определяется эпитетом «порочный».
– Ничего более интересного, тем не менее, здесь вы сейчас не увидите, – ответил Гебитнер, – спячка кругом, всеобщая спячка.
Дзержинский не сразу ответил себе: намеренно ли лгал ему Гебитнер или говорил ту правду, которую знал. Спячки не было: о глухом и постоянном протесте в рабочей среде шептались по всей империи; крестьянские бунты вспыхивали то здесь, то там, воскрешая грозные призраки Пугачева и Костюшко; ширилась организация полулегальных кружков в студенческой среде.
На заседание такого студенческого кружка Дзержинский пришел в пенсне, с тростью, достав одному ему ведомыми путями форму студента технологического института (помогли знакомые брата). К студенчеству Дзержинский шел, рискуя в значительно большей мере, но риск этот был оправдан, ибо зачитывали нелегально присланный из Швейцарии реферат Плохоцкого (Василевского), одного из теоретиков ППС, ближайшего друга Пилсудского.
Дзержинский решил: следует знать, с чем ППС выходит к студенчеству, которое может и должно сделаться резервуаром будущих агитаторов и учителей в рабочей и крестьянской среде.
Студент, читавший реферат, приходился дальним родственником Феликсу Кону, «пролетариатчику», находившемуся до сих пор в далекой сибирской ссылке. Читал он поэтому страстно, словно декламировал строки, отлитые в бронзу, – читал, сообщая написанному свое внутреннее состояние:
– Осень 1878 года ознаменовалась событиями, взволновавшими всю Варшаву: столица Царства Польского была свидетельницей массовых арестов. Польское общество с удивлением узнало, что «бредни», распространяемые «молокососами, начитавшимися сумасбродных книжек», успели проникнуть на фабрики и приобрести там немалое количество приверженцев. Социалистическое движение, скрывавшееся до сих пор от взоров публики, широко обнаружилось вследствие арестов. Общество отнеслось к социализму как к явлению «беспочвенному», наносному, чуждому.
Приезд вождя «Пролетариата» Людвика Варынского в Варшаву является эрой в истории развития польского социально-революционного движения.
При помощи уцелевших от арестов агитаторов-рабочих, среди которых особенно выделялся по своему развитию и преданности делу Генрик Дулемба, Варынский очень скоро создает прочную, быстро разрастающуюся рабочую организацию. Во время сильного брожения среди рабочих Варшавско-Венской железной дороги, вызванного прижимками администрации, организация издает воззвание, в котором формулируются требования рабочих, указывается, как они должны себя вести, чтобы повлиять на администрацию и выявить лицемерную роль правительственных властей.
Это воззвание вышло в июле 1882 года, а вскоре мы уже имеем дело с «Рабочим Комитетом», который принимает на себя роль руководителя всех организованных сил. Комитет выпускает гектографированное воззвание социально-революционной партии «Пролетариат». Содержание его таково: «Причиной нужды и гнета в современных обществах является неравенство и несправедливость при распределении богатств между различными классами. Наше общество обладает всеми чертами буржуазно-капиталистического строя, хотя отсутствие политической свободы придает ему изможденный и болезненный вид. Но это не меняет положения вещей. У нас есть привилегированные эксплуататоры чужого труда, наука и печать, продавшиеся их интересам, ощутительная нужда рабочего класса, проституция, унизительная зависимость женщин. А сверх этого ни в угнетенных массах, ни у горсти эксплуатирующих не развилось даже чувство собственного достоинства; когда одни, привыкнув к ярму покорности по отношению к более сильным, терпеливо переносят унижение, другие, поднимаясь все выше и выше, смотрят с презрением на все, что находится ниже их, льстя, однако, сильнейшим, льстя правительствам и деспотам. Принимая во внимание, что интересы эксплуатируемых не могут быть примирены с интересами эксплуататоров и никаким образом не могут следовать по одному с ними пути во имя фиктивного национального единства; принимая во внимание, что интересы городских рабочих и народа, трудящегося в деревне, являются общими интересами, польский пролетариат совершенно отделяется от привилегированных классов и вступает в борьбу с ними в качестве самостоятельного класса».
Студент отхлебнул глоток; дрожащей рукой поставил стакан на блюдце – тонко дзенькнуло стекло.
– После крупного провала, постигнувшего польскую социалистическую организацию в Петербурге, – продолжал студент, – среди уцелевшей от арестов молодежи возникла новая организация, сплотившая все социалистические силы сначала в Петербурге, а затем в Москве и в Киеве. Молодая польская интеллигенция организовала тайные типографии, транспортировала нелегальную литературу, перевозила через границу беглецов и оказывала множество услуг «Народной воле» и «Черному переделу», особенно ценных во времена жандармского охранника Судейкина.
Однако свою деятельность на русской почве польская организация считала только временной. Главной же ее задачей была подготовка к практической работе в Польше. Варынский едет в Петербург, чтобы попытаться там довести до конца дело договора с «Народной волей». Однако и на этот раз его старания не привели к положительным результатам, тем более, что Варынский наткнулся на провокатора Дегаева, что едва не окончилось трагически, так как за ним поехали в Варшаву шпионы. Только нахальному поведению филеров Варынский обязан своим спасением. Шпионы обратили на себя всеобщее внимание, и Варынский ускользнул из-под их надзора. Варынский был выхвачен из рядов партии вскоре после выхода первого номера газеты «Пролетариат». Совершенно случайный арест Варынского был сильным ударом для партии. Однако ее дела были поставлены так прочно, что исчезновение Варынского не вызвало даже временного ослабления деятельности «Пролетариата». Варынского заменяет Станислав Куницкий, ставший настоящей душой партии, объединившей вокруг себя передовую интеллигентную молодежь. Куницкий едет в Париж и при помощи тамошних эмигрантов основывает новый теоретический орган «Валька класс», редакция которого была поручена Дикштейну и Мендельсону.
Куницкий заключает договор с «Народной волей» от имени «Пролетариата»:
«В борьбе одним из наиболее действительных средств в руках партии является террор экономический и связанный с ним политический, проявляющийся в разных формах. Свою деятельность партия распространяет везде, где большинство населения говорит по-польски и где, вместе с тем, применимы ее программа и тактика. Подготовленные путем этой борьбы и сорганизованные на почве ее боевые силы будут в свое время употреблены как пособие к ниспровержению существующего правительства и к захвату власти Центральным Комитетом».
Кто идет на бой с угнетателями рабочего класса, – учил Куницкий, – тот прекрасно понимает, что ему ежеминутно грозит цитадель или Сибирь. Если он не чувствует в себе достаточного запаса сил, чтобы бороться на жизнь и смерть, пусть лучше отстранится. Лучше пусть нас будет меньше, но пусть между нами не будет предателей! Пусть каждый помнит, что всякого, кто будет предавать по каким бы то ни было побуждениям: из страха или из-за личных выгод, на свободе или в тюрьме, безусловно ожидает смерть. Устранение шпионов было единственным проявлением «террористической» деятельности партии «Пролетариат». Ни один из планов покушений на высших должностных лиц – планов, существовавших и разрабатываемых партией, не был приведен в исполнение…
«Пролетариат» закончил свое существование, так как почти все его члены были в цитадели, где им пришлось томиться очень долго, прежде чем их судьба была окончательно решена. «Пролетариат» был разгромлен, но идея польского социализма жива и поныне!
Студент шел на свое место под овацию: молодежь, она конспирации не учена, чувств скрывать не умеет, да и читал товарищ хорошо, будто о живых братьях – столько своего чувства вкладывал в строки чужого реферата.
… Дзержинский выходил с собрания кружка в задумчивости. Ударенный умом резким и быстрым, истинным умом политика, Дзержинский, слушая реферат, отметил, что Василевский словно бы слыхом не слыхал о главном, что определяло «Пролетариат», – о его интернациональной последовательности; документы эти словно бы проходили мимо него, оставленные безо всяких комментариев. Дзержинский отметил, что Василевский всюду подчеркивал – «Польское социалистическое движение», объединяя таким образом идеи «Пролетариата» с идеями ППС, а ведь разные были это идеи – и по своей внутренней, духовной структуре, и по внешним, тактическим взглядам. Отметил он, что, повествуя о подвижниках «Пролетариата», Василевский ставил на первое место «интеллигентную молодежь», а уж потом поминал рабочих; о крестьянах говорил мимоходом; выделял, что в России польские революционеры работали временно. Ни слова не было сказано и о том, что именно русское революционное движение, интернациональное по своей сути, было дрожжами, на которых поднялся польский пролетариат. Отметил Дзержинский и то, что реферат Василевского звучал как реквием по усопшему, реквием, который никак не был связан с задачами настоящего момента, тогда как к настоящему моменту подход у того же Василевского с Пилсудским был совершенно противоположен подходу Люксембург, Дзержинского, Барского и Мархлевского с Ганецким и Уншлихтом. ППС уже давно шла на разрыв с рабочим движением России, против польско-русского революционного союза, все более четко делала ставку на вооруженное национальное выступление, отрицая важность, нужность разъяснительной, пропагандистской работы; они играли в заговор, тогда как социал-демократия требовала не бланкистских «штучек», а железной дисциплины, сплоченности и точного теоретического фундамента, без которого все возможные действия обратились бы в стихию, шум, в кровь, ураган – в ничто, одним словом.
***
… На квартиру в буржуазном районе, которую нашел Матушевский («одолжил» на вечер приятель Максимилиана Люксембурга, брата Розы, присяжный поверенный Збигнев Ляшковский), подпольщики приходили по одному, поздней ночью. Рассаживались вокруг длинного кухонного стола, обменивались быстрыми, тихими фразами, взглядывали на Дзержинского, который стоял у кафельной печки, кутаясь в длинный серый плед.
Когда Матушевский закрыл дверь на засов, стало ясно – полный сбор.
– Товарищи, – тихо сказал Матушевский, – заседание Варшавского комитета партии считаю открытым. Слово предоставляю Юзефу.
Дзержинский чуть кашлянул, прикрыв рот рукою, страшась, что выплюнет сейчас черный, кровавый катышек: на людях совестно. Ладонь ощутила горячее, быстрое дыхание.
– Я даже кашляю шепотом, – неожиданно для всех громко, сказал Дзержинский. – И не совестно нам здесь, за толстыми дверями, говорить шепотом, товарищи? Как в норах, право…
Вацлав, первым встретивший Дзержинского у Ванды в рабочем районе, на Смочей, полез за табаком:
– Перепуганы люди после недавних арестов. А страх – он всегда тихий.
– Мы знаем, на что идем, – продолжал Дзержинский, – и если мы будем самих себя таиться – нас никто не услышит. Мы должны говорить ясно, просто, убедительно, громко. И обязательно честно – иначе не поверят нам рабочие, не поверят! И о том, что хорошо у нас, и о том, что плохо, об успехах, провалах, о будущем и прошлом мы обязаны говорить открыто, ничего не скрывая, не замазывая, не обходя трудностей борьбы. Промолчать порой очень удобно, но отнюдь не всегда то, что удобно, – разумно. Сегодняшнее удобство может обернуться завтрашней трагедией, неверием, отказом от революции, пассивностью, предательством! Удобно молчат наши газеты, удобно молчат или открыто лгут министры, хозяева, помещики, сытые ксендзы и добренькие профессора. Громко и честно можно говорить только в нашей партийной прессе. Если будет газета, провал одного, десятерых, сотни революционеров – не страшен: правда, единожды сказанная, не исчезнет, наше дело продолжат новые борцы. Я был оторван от работы два года. Прошу высказаться: что сейчас – с точки зрения каждого – самое важное, на что необходимо откликнуться немедленно?
– Так ведь нет у нас газеты, – сказал член комитета Людвиг, приехавший из Домбровского угольного бассейна, – и откуда ей быть, Юзеф, когда полиция всевластвует, народ испуган…
– Народ испуган, – ответил Дзержинский, – но гнет эксплуатации таков, что долго молчать люди не смогут. Их ежечасно и ежедневно доводят до отчаяния, они ищут выход, они понимают, что жить так, как живут сейчас, нельзя далее! Полиция всевластвует именно потому, что весь рабочий народ пока еще не знает, как бороться, какие требования выдвигать, с чем соглашаться, а с чем нет, – во имя того, чтобы жить, а не прозябать! Газету мы создадим – честную, социалистическую, рабочую газету, – упрямо, словно самому себе, отрубил Дзержинский. – Именно поэтому я прошу высказываться: какие вопросы сейчас интересуют рабочих в первую голову?
– Профсоюзы, – сказал Авантура. – Как их организовать? Что можно требовать от хозяев по законам?
– Где ты здесь видел законы? – спросила Софья. Дзержинский заметил:
– Итак, тема первая: о профсоюзной работе; немедленная агитация за те законы, которые будут – хотя бы частично – охранять труд рабочих. Однако следует иметь в виду: при нынешних условиях любой закон будет куцым и всегда обернутым на пользу и выгоду хозяев. Значит, мы станем обсуждать программу-минимум, настаивая на программе-максимум, то есть на революционной, социалистической профсоюзной организации. Дальше?
– Организационная структура партии, – сказал Мацей Грыбас, типограф. – С этим у нас полная мешанина.
– О партийной дисциплине, – сформулировал Дзержинский. – Дальше?
– Медицинская помощь, – сказал Пробощ. – Ее нет.
– И просвещение, – добавил Малина, с металлического завода.
– Социальное страхование.
– Труд малолетних на фабриках.
– Запрещение стачек.
– Оплата труда.
Дзержинский вдруг улыбнулся.
– Очень хорошо, – сказал он. – Все вы с разных сторон били в одну цель: агитация за революцию! Никто и ничто не решит поставленных нами вопросов, кроме как революция пролетариев. Восстают те, кого лишают права. Мы лишены прав ныне. Мы их станем добиваться вместе с нашими русскими товарищами всеми методами: легальными и нелегальными. Я уезжаю за границу и приеду – я обещаю это – с первым номером нашей газеты.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?