Читать книгу "Живая вода"

– Я знаю. – Она прокашлялась, чтобы вернуть голос. – Но он просто убил меня этим одним разком. Я теперь никогда не поверю ни одному его слову. Мне всегда будет казаться, что он смеется надо мной! А я опять уши развесила… Ты же понимаешь, такую жизнь просто не вынести! Я бросаться на него начну, и скорее всего, ни за что… В общем… То, что я предлагаю, не просто лучший, а единственный выход.

Несколько раз кивнув, Наташа вздохнула:

– Может, и так. Ладно, пора убегать отсюда, пока…

Она не успела договорить, потому что ворвался Арсений.

«Господи! – ахнула Катя. – Какой же он… лучистый…»

– Катя! – Он схватил ее за руку. – Пойдем скорее!

– Куда? – даже не пытаясь сопротивляться, она уже бежала за ним, но все еще спрашивала: – Куда? Зачем?

– Туда! – засмеялся Арни, откинув голову, и пронесся вместе с нею через пустой зал.

– Что случилось? Ты разучился говорить?

Он почти вытолкнул ее на крыльцо:

– Вот. Смотри.

С ажурного козырька «Обжорки» свешивались зеленые хризантемы. Их было так много, что Катя даже не взялась пересчитывать. Ей показалось, будто она нырнула вниз головой и опускается на морское дно, где живут одни водоросли. Она потянулась к ним рукой: острые лепестки оказались холодными.

– Арни, – попыталась заговорить Катя, но он приложил к губам палец и прошептал:

– Тс-с… Не говори ничего. Захлебнешься.

Она кивнула и только сейчас обнаружила, что все смотрят на нее, чего-то ожидая.

«Они всегда будут винить только меня. – Ей стало еще горше. – То, что сделал Арни, для них не грех. Житейское дело…»

Потянувшись, она сняла один цветок, потом другой… За ней наблюдали, не говоря ни слова, даже Арни притих. Собрав все хризантемы, Катя прижала букет к груди – последний свидетель! – и, стараясь смотреть туда, что было уже за Арни, сказала:

– Спасибо тебе. Береги мой кактус.

– Ты уходишь?

Вид у него был совершенно потерянный. «Хочу погладить!» Стиснув крепкие стебли, Катя кивнула:

– Ухожу. Я ведь не аквариумная рыбка.

– Я и не надеялся, – ответил Арсений, хотя ясно было, что да, да! Конечно, надеялся!

– Зачем? – спросила Катя и, уже отойдя от них, вспомнила, что тем же самым вопросом и встретила его сегодня.

Глава 4

Прости, мой любимый… Я знаю, что не должна поступать с тобой так, это против правил. Но ведь и то, что сделал ты, против правил. А какие правила существуют в любви? Пожалуй, только одно: ты и я. Ты ввел в эту несложную формулу третьего. В свою очередь я перечеркиваю все слагаемые. Теперь есть ты. И есть я. Отдельно. И между нами та бесконечность, которую не могут преодолеть обыкновенные числа. Их еще называют простыми, хотя о тебе я не сказала бы так… Мы – одинокие числа, которые когда-то были людьми. Но ты еще не догадываешься об этом.

Когда-нибудь я хотела бы все вспомнить… Может быть, перед смертью, когда все земные боли растворятся в том свете, что нам обещают – за. И боль по имени Арни перестанет тянуться прямо сквозь сердце смоченной в кислоте прочной нитью. Кто-то равнодушно дергает ее: вверх-вниз. Но перед смертью эта боль уже не испугает меня. И когда я буду застрахована от нее скорым бесчувствием, мне хотелось бы вспомнить…

Что в первую очередь? Зеленые хризантемы? Твой взгляд ребенка, который искренне верит, что его не обидят, и все-таки чуточку просит об этом? Или припухлость родинки на щеке? Или голос, который произносит совсем тихо: «Котька ты моя…»? Для того, чтобы выбрать одно, нужно поступиться всем остальным. Это невозможно. Ты не делишься на части. И потому я отдаю тебя целиком.

Прости, любимый. Я знаю, что ни ко мне, ни к тебе воспоминания уже не вернутся. Сегодня мы забудем, как встретились на аллее, где росли вязы и откуда-то взявшийся тоненький дубок. Он был такой трогательный, такой одинокий среди сибирских деревьев, которым он был чужим, что невозможно было не остановиться. Я засмотрелась на него, а ты с приятелями проходил мимо и вдруг сказал: «Господи, какая обалденная девчонка!»

Это была смешная и неуклюжая фраза, но именно эта ее угловатость и заставила меня поверить, что это восторг без прикрас. Тебе некогда было подыскивать слова поизящнее, ведь тебя переполнило. И перелилось в меня – юную медичку, посмеивающуюся надо всякими «любовями».

Мы тоже смеялись, и много, но только не над этим. А над чем – я уже и не помню. Сегодня мы забудем и сам смех. Но и слезы забудем тоже, вот ради чего я это делаю, хоть и не могу объяснить тебе этого. Жаль только, что нам не удастся вспомнить и то, как ты впервые нарядился Зайцем, а я – Кенгуру. И мы, давясь смехом, выпрыгнули из кафе на улицу и принялись кричать, точно заправские зазывалы. А от нас шарахались или спрашивали, не проводим ли мы беспроигрышную лотерею.

Мы и вправду верили, что проводим, только никого не приглашали в ней участвовать. Как только ты позволил присоединиться постороннему, мы оба проиграли. Может, в чем-то выиграла она. Но мы с тобой проиграли нашу жизнь.

Оказывается, это так просто. Смертельная игра в рулетку могла быть рождена только русскими, потому что у нас все – всерьез. Жизнь – смерть. Мы проиграли, Арни, мы проиграли, еще только размечтавшись, как однажды сорвем весь банк. И кто знает, вдруг это произошло бы, ведь игра была замечательной…

Получается, правы были все те, кто не верил, что мы способны любить друг друга, «пока смерть не разлучит нас». Это злое карканье преследовало нас с того момента, как мы вместе вышли с аллеи. Казалось, за нами гонится целая стая черных ворон. Я ничего не желала слушать. Ни о каких лейтенантах, по словам отца, уезжающих служить за границу, ни о каких вдовствующих подполковниках из Московского штаба. Отец кричал мне, тыча пальцем в свои погоны: «Это у него есть? Что у него вообще есть?»

Я отвечала достаточно двусмысленно: «Кое-что есть», чем приводила отца в ярость. Он продолжал кричать, словно понимал, что я оглохла от своей любви: «Этот сопляк даже в армии не служил! Что это за мужик вообще?!» Я не любила с ним ссориться, но тоже кричала в ответ… Нужно же было защитить то, непонятное другим, бездоказательное, что мы с тобой успели вырастить к тому времени. Мне оно казалось бессмертным, хоть я никогда не носила розовых очков…

Зачем, Арни, зачем?! Если б в том, что ты сделал, была хоть капля любви, я смогла бы понять. Но любви там не было, ты сам так сказал, и я поверила. Тем обиднее… Как же дешево оценил ты все, что мы с тобой накопили…

Что это – все? Наше озеро, где ты учил меня управляться с веслами, а лодку вертело во все стороны и я еще больше слабела от смеха. Зато в следующий раз я уже смогла одолеть метров десять, и ты что-то кричал об Олимпиаде в Сиднее, где уже, оказывается, ковали для меня золотую медаль. На эту медаль были похожи золотистые кругляшки фольги, которые ты осторожно снимал с новых банок кофе и складывал в ящик стола. Наверное, постороннему это покажется смешным, но я понимала, что у тебя рука не поднимается выбросить их. Ведь ты все еще оставался тем мальчишкой, который обожал собирать разные блестящие штуки. Может, они ни на что и не сгодятся, но нельзя же выбросить такую замечательную вещь!

Потом ты, конечно, и не вспоминал о них, и я тайком перекладывала твои сокровища в мусорное ведро и на всякий случай сверху прикрывала газетой. Тебе всегда удавалось украшать нашу обыкновенную жизнь такими вот «золотинками». Волшебными перстеньками, которые ты аккуратно сворачивал из блестящих конфетных оберток и торжественно надевал мне на палец…

Помнишь, как ты однажды подошел ко мне с торжественным видом, сказал: «Дай ладошку!» – и рукой прикрыл мне глаза. «Что это?» – спросила я, не угадав на ощупь. И услышала, как ты таинственно шепнул: «Шишка». Я не поверила, но это действительно была сосновая шишка. И ты важно повторил: «Шишка».

Что было в ней такого, Арни, что у меня до сих пор наворачиваются слезы? Ты помнишь, чтоб я плакала? Раза два-три за всю нашу жизнь. Вот она и кончилась. Для нас обоих жизнь из того и состояла, что было между нами. А весь мир являлся только приложением к ней. С чем мы теперь останемся?

Я вижусь себе деревом с той картины, что мы как-то видели с тобой на выставке. Полотно было большим и пустым, одноцветным, кажется розовым, и только вверху справа одиноко цвело белым крошечное дерево. Тогда ты начал давиться от смеха: «Карлсон так петуха рисовал!» Мы беззвучно корчились в углу зала и боялись посмотреть друг на друга, чтоб не расхохотаться в голос. Это было не очень-то вежливо с нашей стороны, но ведь кроме нас там никого и не было. Впрочем, если б другие посетители и появились, мы все равно чувствовали бы себя так, будто нас только двое…

За эти годы я успела забыть, каково это – быть одной. И теперь занимаюсь лишь тем, что складываю свои воспоминания бумажными корабликами и пускаю по ручью, надеясь, что они доберутся до Леты и мне станет легче. Посмотри на них, Арни. Даже если ты уже спишь, посмотри. Если вглядеться, можно разобрать даже отдельные фразы: «Когда-нибудь мы с тобой…», «Давай придумаем праздник…», «Тебе не холодно, солнышко?», «Мадам, вам кофе в постель или меня?».

Тебя, Арни, тебя. Я всегда хотела только тебя. Сперва ты не верил в это и становился таким несчастным, стоило мне только заговорить с кем-то другим. А потом вдруг поверил, и я увидела, как выглядит абсолютно счастливый человек. Может, этого счастья было слишком много и ты захотел чуть-чуть горечи? Ты не рассчитал, Арни. Ты не представлял, что ее окажется так много. Мы отравляем себя, хлебая эту горечь. Вот от этого я и хочу избавить тебя. Нас. Может, нам и не удастся снова вкусить манны небесной, но что-нибудь нам дадут взамен. Тебе. Мне.

А какую мы умели находить сладость… Та малина в заброшенном пионерском лагере, совсем одичавшая и оттого пьяняще сладкая, помнишь, какая она была крупная, ненастояще спелая? Мы забрели туда случайно, просто скитаясь в выходной день, которых у нас было не так много, по горам по долам. Оба к тому времени уже успели забыть, где находились летние пристанища нашего детства с постылыми утренними зарядками на мокрой от росы траве и долгожданными танцами перед отбоем.

«Я же был здесь! – кричал ты и метался по веранде с провалившимися досками. – Жил в какой-то из этих комнат… В этой? Черт, забыл! Тут у нас стоял теннисный стол, а там…» Потом ты поутих и оглядел все с грустью: «Вот что осталось от того лета…»

Теперь от всей нашей жизни осталось не больше: разбитые стекла, паутина на перилах, сорванные с петель двери. Это непригодно для существования человека. Мы никогда не сможем быть счастливы, даже если попытаемся восстановить уцелевшее. Все будет другим, Арни, совсем другим…

Но однажды тебя разбудит солнце. Ты просто откроешь глаза, и оно войдет в твою душу. В ней станет светло.

Может, и со мной произойдет то же самое. Этот свет не обязательно должен исходить от нового человека, от новой любви, может, ее и не будет. Ведь мы уже так много себя отдали друг другу, когда теперь накопится новое… Но какая-то радость обязательно появится в нашей жизни.

Ох, Арни… В моей душе сейчас звучит «Реквием». Если б эти слова услышал кто-то посторонний, они показались бы ему смешными. Но ты не будешь смеяться, я знаю, ведь ты все чувствуешь так же, как я. Может быть, тоже слышишь сейчас звенящие от тоски голоса. Они взлетают все выше, так высоко, где только одиночество… Я заставлю их утихнуть, иначе они сведут с ума нас обоих.

Я побаиваюсь, что вместо них зазвучит кларнет. Тот самый, голос которого почему-то напомнил тебе огоньки над болотом. Это было очень точно, хотя и не поддавалось объяснению. Но я тоже сразу увидела эти бледные огни. И то болото, которое, опасаюсь, способно затянуть нас. А может, и нет. Может, завтра ты проснешься, услышав срывающийся голос того пионерского горна, который все эти годы жил где-то в памяти, а теперь всплыл на поверхность через образовавшиеся пустоты. И все тебе станет в радость…

Когда-то мы надеялись, что такую утреннюю радость нам будет дарить наша собственная цветочная поляна возле дома, который мы собирались построить. И посадить вокруг маки… Они напоминали бы о Паустовском, которого, похоже, кроме нас с тобой, уже никто не читает, ведь он не писал детективы… Зимы в наших мечтах не было, даже осень не наступала, и маки круглый год полыхали веселой, с солнечной сердцевинкой, страстью.

Твои хризантемы я оставила возле того самого дубка, чтобы утром они не терзали меня вопросами. Дубок подрос, ведь прошло почти пятнадцать лет. За это время кончилась наша жизнь, а он еще даже не вступил в пору молодости. Ты бы проведал его, Арни. Только ведь теперь ты его не узнаешь…

Помнишь, у Лермонтова: «Но в мире новом друг друга они не узнали…»? У меня с детства было предчувствие, что эти стихи сыграют какую-то роль в моей жизни. Я помнила их наизусть уже лет в восемь. И вот сбылось. Завтра мы можем встретиться на улице и не заметить друг друга. Или взглянуть и не выделить из толпы. Это будет новый мир, Арни. Не потеряйся в нем.

Да! Напоследок – первая строчка тех самых стихов, вдруг ты забыл: «Они любили друг друга так долго и нежно…»

Прости, любимый. Нас больше нет…

Глава 5

– Еще есть любители зайчатины? – Арсений на ходу доедал бутерброд.

Чтобы позавтракать вместе со всеми, нужно было встать слишком рано, а он просыпался уже усталым.

Наташа насмешливо отозвалась из-за стойки:

– Накануне-то Нового года? Да полно! Ты просто нарасхват, неподражаемый наш Заяц!

Для убедительности она подняла пачку самодельных квитанций и постучала ими по руке, как делают в гангстерских фильмах, демонстрируя доллары.

– Я скоро срастусь с этим идиотским костюмом, – пожаловался Арсений и запихал в рот остаток хлеба.

Сбившийся веер замер у Наташи в руках:

– Ты же сам придумал этого Зайца…

– Значит, я вправе и придушить его. Так и сделаю, а то вся эта мелюзга совсем забудет, кто такой Дед Мороз. В магазинах одни Санта-Клаусы!

Он выхватил у нее заявки и вышел. Просеменив к окну, уставленному глиняными фигурками, Рема проследила, как сын сел в машину, и, не обернувшись, сказала:

– Тебе не показалось, что в последнее время он меня иначе как мамой не называет? И сам на «Арни» не откликается. Я как-то позвала его, а он и не понял, что к нему обращаюсь. Может, у него что со слухом?

Все вокруг ее глаз сморщилось тревогой, и Наташа подумала, что уже начинает уставать от этой новой для себя роли бессменного часового, который обязан рассеивать едва возникающие подозрения: «Лучше б я тоже ничего не знала. А Катя и не рассказала бы, если б я сама не полезла. И все равно… Слишком уж много она на меня свалила».

– Это имя придумала Катя. Может, Арни… Арсений и его вычеркнул из памяти вместе с нею?

Рема быстро закивала, соглашаясь с тем единственным, что могло ее успокоить, а Наташе показалось, будто у нее по-старушечьи затряслась голова. Она испугалась этого: «Почему мы все вдруг начали стареть?»

– Поскучнел он, как смирился. Весь запал из него ушел.

– Ну да, – вяло возразила Наташа, – много он наскакался бы с детьми без запала!

Она продолжала спорить больше с собой, себе же доказывая обратное лежавшему на поверхности, что заметил бы и незрячий: Арни действительно будто погас. Наташу не оставляло беспокойное желание наведаться в цветочный магазин и проверить, как там ее свояченица. Это слово уже утратило свой смысл, ведь Катя больше не была своей никому из них, и Наташа даже не была уверена, сохранилась ли она сама в ее измененной памяти или Арни их всех утянул за собой? Она попыталась представить Катю среди цветов и новогодних гирлянд, пышноволосую и красивую, как сама Флора.

– Нет, я должна к ней сходить, – неожиданно сказала Наташа вслух и с испугом уставилась на Рему.

– К кому? – поинтересовалась Рема почти безразлично, а не ответить почему-то было невозможно.

Проделав на запотевшей банке ломаную прозрачную дорожку, Наташа вздохнула:

– К Кате. Надо хотя бы узнать: как она там? Разве нет?

– Было б плохо, так пришла бы.

– Может, как раз и нет. Вы что, Катьку не знаете? Она из таких. Забьется в раковину и подохнет от тоски… Она ведь Рак по гороскопу. Они самые чувствительные…

Словно вынужденно сдаваясь, Рема пробормотала:

– Ну ладно… Сходи. Сейчас, что ли? Тогда Светку в зал пришли, заболталась совсем.

«Арни спит с ней, гад такой!» – Наташу так и подмывало сказать об этом Реме, но она подозревала, что Арсению тоже найдется, в чем ее уличить… Лучше уж не трогать этот злой клубок взаимных подозрений. Было противно только, что все это происходит в одной семье под одной крышей. Себе Наташа никогда такого не позволила бы.

– Кате-то не проговорись, – сказала Рема ей в спину.

– О чем?

– Знаешь ведь… Что он опять со Светкой… путается, по-другому и не скажешь.

– Так вы знаете? – У нее от страха пересохло во рту: «А что еще вы знаете?!»

– А то Светка у нас такая скрытница!

– Так это она проболталась, – выдохнула Наташа.

Если б ей удалось однажды заглянуть в мысли Ремы, она обнаружила бы еще много неожиданного. В них, как в большом доме, где открыты все двери, вместе жили все дорогие ей люди. Рема прислушивалась к тому, что они говорят, за каждым признавая право на свою правду. Может, тоном она и не одобряла того, что делает с ее сыном Катя, но в душе робко восхищалась этой женщиной, уважающей себя настолько, чтобы предпочесть страдание унижению.

Отпуская очередную порцию мороженого, она переключилась в мыслях на Светку. На холодные шарики полился абрикосовый сироп… Вот она – Светка. Кожа такая же белая, не теплая на вид и какая-то ватная, а волосы желтоватые. Против Кати – пугало огородное, иначе и не назовешь, а вот гляди-ка… Рема вздохнула: поди разбери этих мужчин! Хоть и сын, и любимец, а где уж его понять. Ради какой-то жалкой минуты радости (да и радости ли?) взял и пожертвовал… всем. Получается, всем.

Рема не пыталась дознаться, как это у них произошло. По ней, так все это всегда одинаково происходит… Задним числом она корила себя: видела ведь, к чему дело идет. Может, сам Арни не понимал… Скорее всего, и Катя не замечала. Даже Светка наверняка не могла знать: выйдет что или нет. А Рема все видела… Как то и дело ее младшая сноха, будто невзначай, оказывалась рядом с Арсением то в коридоре, то на кухне… Как всегда напрашивалась съездить с ним за продуктами… Как в любой маломальский праздник целовала его непременно в губы… И не оторвать ведь ее было, пока он сам не начинал смеяться. Вот и досмеялся… Когда они вместе уезжали на базу, Реме не требовалось слишком напрягаться, чтобы представить вечно раздвинутые Светкины колени, и левое, конечно, то и дело прижималось к руке Арни, лежавшей на рычаге скорости.

Светка все проделала с тщательностью: она цепляла петлю за петлю и вывязывала новый узор их жизни, которого никто, кроме нее, целиком не видел. Арни ужаснулся бы, если б только представил, что из всего этого получится. Может, у него и возникали мысли: «У всех ведь это бывает…» И они тешили Арни, вот он и забыл о том, что всю жизнь стремился быть не как все. Потому и Зайцем обрядился – далеко не каждый на это решился бы. Стоило ему уподобиться «всем», и он стал таким же, как эти самые «все»: несчастным и одиноким.

– Бабушка, – младшая внучка повисла у Ремы на руке, – смотри… Там опять та тетенька в зале. У которой нос как в мультиках рисуют… Вон она, под художником сидит.

Рема нашла взглядом тряпичную куклу в берете и с кистью.

«Верно. – Она рассмотрела сидевшую за столиком женщину и неожиданно встревожилась. – Чего это она к нам зачастила? Всегда берет коньяк и дорогой кофе. У нас одиночки – редкость… Детей у нее явно нет, может, и мужа не имеется… Разве сидела бы тут вечерами?»

У нее знакомо заныло сердце – еще одна охотница до Арни? Рема видела: ее мальчик с самого детства излучал свет, который приманивал женщин, но не властно, а ласково. И это еще сильнее кружило им голову… Даже когда он был ребенком, всем хотелось его потискать.

Продолжая зачерпывать скользкие шарики, раскрашивать их сиропом и посыпать орешками, Рема не забывала следить за странной посетительницей: «Точно Арни ждет!» Пригляделась: чашечка из-под кофе уже отставлена. Что ей нужно? Не в первый раз дожидается, но ни разу не окликнула его. А ведь ждет именно Арни, Славка уже пронесся через зал, она и внимания не обратила. Реме даже стало обидно: ее старший сын тоже получился что надо! Повыше и поздоровее Арсения. Рядом со Славкой все чувствовали себя защищенными…

И все же Рема не могла не признаться себе, что будь она женщиной, которой приходилось бы выбирать между братьями, вряд ли ей удалось бы заметить кого-нибудь, кроме Арни.

На самом деле Слава не остался незамеченным. Лиля взглянула на него вскользь и сразу поняла: брат. Она подумала о том, что природе как никому другому удается утонченная жестокость, когда по ее прихоти даже близнецы могут оказаться на разных уровнях обаяния. Какая-нибудь крошечная черточка, чуть иной рисунок губ… И один из двоих всегда будет вызывать лишь сочувствие.

У Арни был другой взгляд. Старший брат мог до изнеможения обливаться потом на тренажерах, но жизнь всегда будет удостаивать его лишь тем, что в родах называется последом. Выжимка интереса, в котором нет ни красок, ни деталей. Даже от своей жены, той самой, с большим смешливым ртом, Слава наверняка получал не больше – Лиля сразу подмечала такие вещи: Наташа смотрела на него взглядом сестры. Этот мужчина только казался большим, но он не мог заполнить всю душу целиком.

Вот у Кати в свое время душа от боли шла трещинами – до того переполнилась. И это Лиля тоже заметила сама. То, что сейчас она сидела в их кафе, похожая на холодный призрак среди живых, и безнадежно ждала, не появится ли Арсений, вовсе не означало, что она была неискренна, когда вызвалась помочь Кате. Тогда она и не знала его…

«Это было? – Ей было трудно думать и больно глотать, хотя она знала, что не больна, просто сигаретный дым становился все более горьким. – Зачем я полезла во все это? Ошибка миллионов: со мной этого не случится…»

Впервые она увидела Арни на той самой свадебной фотографии, которую Катя вручила ей с таким видом, будто отдавала ей своего мужа живьем. Но Лиля даже не улыбнулась, потому что чувствовала: здесь все всерьез. Она взглянула на снимок…

– Ты действительно хочешь его забыть? – Лиля даже не вспомнила, что уже узнавала это.

И не поверила ответу, уже решив про себя: сама бы – никогда… Справившись с собой, она сказала Кате:

– Ты очень красивая женщина. У тебя обязательно будет другая любовь. И скоро.

– Да, – безразлично проронила Катя.

На следующий день Лиля увидела в ее глазах пустоту. Это было именно то, чего Катя и хотела, но встречать ее взгляд теперь было страшно. Даже сталкиваясь в коридоре или в зале магазина, Лиля чувствовала исходящий от нее холод и торопилась пройти мимо, чтобы опередить страх, который распространялся от этой новой женщины, почти незнакомой Лиле. Больше всего ей хотелось уволить Катю и никогда больше не встречать, но Лиля заставила себя сделать все наоборот. Она приблизила Катю к себе.

Однажды она поняла, что должна наяву увидеть этого самого Арни. На снимке ему было не больше двадцати, с тех пор он мог растратить на пустяки частицы того света, который был в нем, и остаться ни с чем.

Когда Лиля впервые с опаской открыла дверь их кафе, взрыв хохота чуть не заставил ее пригнуться. Стараясь не стучать каблуками, она подобралась к залу и высунулась из-за мраморного угла. Серый Заяц, показавшийся ей громадным, скакал между столиками, выкрикивая загадки и отпуская шуточки – не особенно смешные, но дети просто повизгивали от смеха и то и дело сползали со стульев на пол.

«Он лучше меня знает, что им нужно», – без ревности признала она, уже решив, что это и есть Арни.

С тех пор как ее собственный сын вырос, Лиля не имела дела с маленькими детьми и успела подзабыть, насколько их чувство юмора отличается от взрослого. Ее удивило только, откуда это знает Арни, ведь у них с Катей не было детей, это она давно знала. «Он чувствует», – Лиля легко поверила себе, ведь и сама чаще доверяла своим ощущениям мира, чем знаниям.

Не осмелившись мешать, Лиля тихонько вышла из кафе и решила подождать во дворике, пока и Арни снимет маску. Торопиться теперь было незачем, Катя неплохо справлялась и без нее.

«Она стала такая собранная. – Лиля поняла, что немного жалеет об этом. – Чем она занималась в этом кафе? Неужели тоже кем-нибудь наряжалась?»

Арни она узнала сразу, хотя в его глазах и в самом деле больше не было того счастливого света, как Лиля и опасалась. Нельзя сказать, что он исчез вообще, но теперь он был направлен внутрь. «Свет стал лунным». – Она засмотрелась, выпустив хвостик последней мысли.

Арни ее не замечал. Он сел на один из ящиков, выставленных наружу, и опустил голову. Волосы у него были темными, если б удалось подобраться поближе, она различила бы седые волоски. Светловолосым дольше удается скрывать от мира свои страдания. У самой Лили волосы были будто покрыты цветочной пыльцой, и она знала, что благодаря им и своему девчоночьему носу выглядит молодо. Может, еще моложе Кати…

Она боялась пошевелиться, ведь Арни мог поднять голову и – не увидеть ее. Это сразу лишило бы смысла все, что Лиля еще только собиралась сделать. Впрочем, плана действий у нее в тот момент не было. А что было, Лиля и сама не понимала. Она, с юности овладевшая тайнами разных «приворотов», чувствовала себя так, словно сама попала в сети чужой магии, просто выпавшие из тяжелого мешка за спиной, который Арсений таскал сам не понимая зачем. Может, теперь ему стало чуточку легче…

Ее тянуло к Арни еще и потому, что Лиля своими глазами видела, какого накала страсть он может вызвать. И думала: если подобное бывает в жизни, глупо провести время на этом свете, ни с чем таким даже не соприкоснувшись. Она понимала: в ней может оказаться недостаточно душевных сил, чтобы взрастить такую любовь, но Лиля не могла не попытаться хотя бы раз войти в эту воду, которая для Кати оказалась одновременно живой и мертвой.

У нее в багаже накопились десятки вариаций на тему «Как к нему подойти», но на Лилин слух любая звучала или фальшиво, или просто неинтересно. И она продолжала, словно пасьянс, раскладывать новые фантазии. Правда, когда возвращалась домой и погружалась в обаяние вещей, которые тщательно подбирала годами, ей требовалось значительное усилие, чтобы представить, как сюда впишется Арни. Здесь, конечно, появлялись мужчины, но Лиля никого не примеряла к своей комнате, составляющей ее мир. Она не особенно нуждалась в других людях, ей вполне хватало тех, с кем они вместе работали, сближаясь на расстояние рукопожатия, и кто появлялся на экране телевизора.

Еще были письма от сына, по которым Лиля скучала больше, чем по нему самому… Мишка вырос ворчливым и часто упрекал мать в том, что они развелись с отцом и разменяли квартиру, из-за чего мальчик лишился отдельной комнаты. Теперь он учился в Москве, и Лиля думала о нем со спокойной гордостью. Ей становилось как-то не по себе, только когда она замечала, какими глазами смотрит на Арсения его мать.

Она и себя ловила на том, что следит за ним с тем же замиранием. И физически чувствовала, как постепенно наполняется прозрачными слепками голоса, разных движений, смеха, всегда немного смущенного. Ничего не стоило с помощью магии создать подделку и утешиться ею, но она не хотела даже думать об этом. Лиле и без того казалось, что вся ее жизнь до сих пор была не более чем удачно сделанной фальшивкой. Даже ее материнские чувства удостоились бы, пожалуй, только самой низкой пробы. Она сама признавала это и с отвращением отвергала любой путь Арни к ней, кроме его собственного желания.

А его не было. Он ее даже не замечал. Все радости, принесенные этой странной любовью, были иллюзорны. Но для Лили все было внове: как пугливая, но любопытная ученица, она вступала в мир воображения, в который к ее годам большинство женщин уже забывает дорогу. От большинства Лиля отличалась тем, что не боялась страданий, незнакомых ей, и потому ее фантазии не были однообразно-радостными. Она носилась вместе с Арни и за ним по векам и странам, легко тасуя имена и титулы, но он не становился ближе ни в бархате, ни в солдатском мундире.

Однажды она заметила, что с каждым разом все труднее становится пережить новое – то же самое! – разочарование. Как будто внутри ее открывалась иная глубина… С приходом зимы страдание заполнило ее уже настолько, что начало казаться самым что ни на есть настоящим. Она испугалась всерьез: «А я сумею от этого избавиться?» И затосковала: «А если избавлюсь, мне опять оставаться ни с чем?»

Не подозревая о том, Арни подарил ей весь мир в двух измерениях. Географическая завершенность круглой планеты и временная глубина обживались Лилей стремительно.

…Она бежала за Арни – ее Арни! – по деревянному мосту, который подрагивал от неуверенности в самом себе. Успевая подумать о том, что в любой момент какая-нибудь из досок может подломиться у нее под ногой, Лиля не осторожничала, ведь Арни уходил. Ей всегда виделось одно и то же: он уходил. Менялись одежды и возникали дома, построенные другими поколениями, но Арни ни разу не повернул назад. Даже не оглянулся…

Мост закончился наклонной доской, которая качалась так отчаянно, будто хотела подбросить Лилю к небесам. Она легко сбежала по ней, и под ногами оказалась мягкая от травы земля. Босые ноги заскользили по влажным стеблям: «Еще роса не высохла… Куда же он?!»

Его белая рубашка уже мелькала между деревьями. Они собрались тут все вместе, не деля участки владений: сосны, березы, рябины, лиственницы… Стояли тесно, держась друг за друга ветвями. Лиля знала, что это неспроста: они пытаются защитить Арни, укрыть его… От кого?! Она не причинит ему зла! Если кое-что она и сделала против его воли, так только для того, чтоб ему же стало легче.

Прошлогодние листья, бурые, разбухшие в одну чавкающую кашицу, пытались затянуть ее ноги, удержать. А там, где шел Арни (ей было видно!), земля была упругой и молодой. Никакой прелой листвы…

«Все против меня». Ее душила эта мысль, выжимая слезы, но перехватывая голос у самого истока. Она не могла окликнуть Арни, сказать, что не нужно бежать от нее. Кто, кроме нее, поможет ему?

Ее сильно повело вперед оттого, что правая нога провалилась в снег. В снег? Откуда он взялся, этот снег? Ну как же в Сибири без снега… Даже здесь, разжалованный и сосланный на вечное поселение, он не хочет ее видеть. Иначе зачем бы ему пробираться через отяжелевший от снега лес, чертыхаясь обветренными губами?