Читать книгу "Атлант и Демиург. Богиня жизни и любви"

Он вертел в руках свой клинок в рунических ножнах, и только сейчас я заметил, что по рунам как будто пробегают язычки пламени. Когда это началось?

– Мы с Фрейей. Мы были глупы и были почти детьми. Нам казалось, что если я встану на защиту крепости, если мы будем вместе стоять на ее стенах – война закончится навсегда. Отец поймет, что ему никогда не взять Туманный Берег. Все успокоится. Мы сможем жить счастливо. Я сейчас даже не могу вспомнить или понять, почему мы так искренне в это верили.

Он замолчал. Молчал и Амрот, и даже Бальдр молчал, хотя это было ему совершенно несвойственно. Трещал костер. Чавкал костями Клаус. Где-то в горах или в пустыне за ними выл койот, или шакал, или призрак загубленной тальхарпы. Над нами светили звезды Опала, но, кажется, мы были не на Опале, а черт знает где – может, в рассказе Андрея, может, все мы были еще нерасказанной его частью.

– И что дальше? Что пошло не так? – спросил я.

– Да, что же пошло не так? – издевательски повторил Амрот.

Андрей пожал плечами и подкинул веток в костер. Маслянистая акация ярко вспыхнула, вверх взметнулся столб искр.

– Я же говорил. Я был глуп, юн, влюблен. И, видимо, слишком доверчив. Отец согласился с моими условиями и позвал меня на переговоры. И я поехал, потому что Абигор поклялся честью, что ни мне, ни Фрейе, никому на Туманном Берегу не причинят вреда.

– И ты, конечно, поверил демону и сыну демона, – выплюнул Амрот.

Андрей поднял голову и взглянул в небо. Сейчас он выглядел намного младше, чем был на Земле, в моем мире, младше и уязвимей, что ли? Хотя я понимал, что впечатление это обманчиво, что маркграф Бездны Андрас куда опасней полковника СБ Андрея Варгаса, несмотря на все темные чудеса и перепады настроения последнего. Просто он был сильнее. Очень силен, вероятно, очень обижен и куда менее сдержан. «Что тогда? Хочешь ощутить себя червем, невзначай раздавленным пятой бога?» Эрмин, Эрмин, как ты была права. Как мне не хватает тебя, Эрмин.

– Поверил, – не споря, ответил Андрей. – Мне хотелось верить. Я выехал из Ард-Анора, взяв с собой только небольшой отряд. Тем же вечером отец со своими легионами и легионами Абигора захватил Ард-Анор. Он продержался недолго, потому что на защиту крепости пришли все, от богов до духов стихий, даже Мореход был там. Недолго, но достаточно, чтобы сжечь все почти дотла и захватить Фрейю.

– Потому что я поехал с тобой, – голосом ровным, как крышка гроба, произнес Амрот.

– Потому что ты поехал со мной, – подтвердил Андрей.

– Я был там, – вмешался Бальдр. – Я был там с войском Асгарда, когда мы отбивали Ард-Анор. И тоже не успел.

Они замолчали, все трое. Я уже не ждал, что услышу конец этой истории, но Андрей, сломав колючую ветку, которую до этого все крутил в руках, договорил:

– Отец пообещал, что отпустит ее, если я сдамся. Глупо было поверить ему, но выбора у меня не было. Он замучил бы ее – быстрей или медленней. И я пришел в Пламя Бездны. Бельфегор ее, конечно, не отпустил. Он убивал меня каждый день, и ему все не надоедало. Фокус Пламени Бездны в том, что это мой родовой замок – там я мог бесконечно развоплощаться и воплощаться, хоть вари меня в кипятке, хоть сжигай на костре. Он попробовал, кажется, все. Что хуже, Фрейя тоже на это смотрела.

Тут ассасин привстал, и на лице его промелькнуло что-то – ожидание, страх, надежда?

– Да, Амрот, – подтвердил Андрей. – Твоя сестра жива или была жива. Сначала она рыдала и просила Бельфегора меня пощадить. А потом уже только смеялась и требовала поддать огня.

– Как ты выбрался? – прошипел альв.

– Я не помню. К тому моменту, как я убрался из Пламени Бездны, у меня в кукушке свистело сильней, чем у Бальдра в карманах. Я совершенно не помню ни как это сделал, ни как оказался в Мирах Смерти, ни как…

Он замолчал, но я мысленно договорил за него «угодил в гномий меч». Хотя был ли вообще этот огромный золотой клинок гномьим? Для чьей руки он выкован? Вряд ли его было под силу поднять человеку, даже князю Гардарики и отдаленному потомку Одина… и откуда у меня в голове взялись эти мысли?

Между тем Амрот тоже что-то говорил, и что-то явно недружественное.

– Зато все мы помним, – тихо и зло говорил он. – Помним, как Астарот/Астарта ушел, и на Земле настала зима Фимбул. Как вымирали целые города, как снег похоронил под собой материки. Как ослабла вера в богов, и как хохотали демоны, купаясь в кровавых жертвах. Как боги ушли на Марс с теми, кто в них еще верил, а по Земле ходили Глад, Война, Мор и обезумевший Вороний Принц с двумя мечами, и ничто не могло их остановить. Как ловко ты все это забыл, мой названый брат.

Вороний Принц молчал. Небо над нами стремительно бледнело – дело шло к рассвету.

* * *

Утром Клаус нашел нам другой путь по лабиринту каньонов, ведущих через горный хребет на север, к Байнат-Бара, а потом через безводные равнины к самому Тавнан-Гууду, верховной ставке или стольному граду госпожи Ылдыз-наран. Бальдр хромал и всячески делал вид, что прямо сейчас и помрет, но я уже ни в грош не ставил его жалкое актерство. Андрей заставил их с Амротом тащиться впереди, под неусыпным присмотром нашего птицеящера. Сами мы верхом следовали за ними. Идалы переступали неспешным шагом. Похоже, вчерашнее приключение изрядно поубавило им прыти. Кроме того, отчего-то здесь, в сухих горах, где толком не было ни растений, ни живности, нас осаждали полчища жирнющих мух. Кони отмахивались хвостами, прядали ушами и нервничали.

Мы немного отстали, и, убедившись, что нас не слышат, я открыл рот и изрыгнул очередную нелепость.

– Сочувствую вам, Андрей, – сказал я.

Он обернулся ко мне, заломив бровь и ничем сейчас не напоминая вчерашнего мальчишку-полудемона, зато очень и очень смахивая на моего давнишнего приятеля Варгаса.

– Вы о чем?

– Ну, я… сочувствую… – промямлил я. – Очень трагичная история.

Он негромко и не слишком приятно рассмеялся.

– Господи, Томас, вы никак не распрощаетесь со своей наивностью, как Киприда – с вечным девством. Вы что, реально купились на всю эту чушь?

– То есть, – непонимающе мотнул головой я, со стороны, вероятно, напоминая отгоняющего мух Верного, – это все были выдумки? Но как же, ведь Амрот и Бальдр…

– Это не было выдумками, – отрезал Варгас. – Но и правдой не было. Это история маркграфа Андраса, давняя, плачевная и глупая.

– Но…

– Но я не маркграф Андрас.

Я заморгал, окончательно утратив понимание. Он смотрел на меня неприязненно и жестко.

– Томас, вы что, решили, что я выхвачу из ножен меч, пришпорю коня и понесусь рубить голову Бельфегору или спасать прекрасную Фрейю?

– Ну, примерно так я и подумал…

– О боги. Конечно, нет. Это было в далеком прошлом. Причем даже не в моем прошлом. Вы помните, о чем меня спрашивал этот ублюдок Иамен? Я не солгал ему. Меня зовут Андрей Гарсия Варгас, мой брат – Лео Варгас, мои родители – Марта и Антонио Варгасы, а не какие-то в жопу трахнутые демоны. И если я кому-то и собираюсь снести башку, то не этим древним реликвиям, до которых мне нет никакого дела, а твари, которая меня вот в это превратила. А потом еще и сбежала сюда, и заставила меня прийти в этот мир, и плетет какие-то темные интриги. Да я готов поспорить, что нашествие Плясунов – тоже его работа!

Вот теперь он был по-настоящему зол. Не вчера, когда говорил о поражении, пытках и предательстве. Сейчас и здесь.

– Вы об…

– Об атланте. Светоносном. Люцифере. Да хоть горшком его называйте. Вот его я найду и выпущу наконец кишки. Я упустил этого гада на Сердолике, а следовало прикончить его еще тогда.

Я снова замотал головой, как подраненный идал.

– Варгас, я не понимаю. Он, конечно, причинил вам боль, чуть не убил вашу женщину и вашего брата… но ведь он и подарил вам это могущество.

– Ничего он мне не дарил…

Лицо Андрея перекосилось, и он наверняка кричал бы, если бы не волочившиеся впереди нас бог с ассасином. Сейчас он говорил негромко, но голос его звенел.

– Демон прятался во мне с самого детства, Гудвил. И ему было отлично, тихо, спокойно, он и не пытался вылезти на поверхность. Не вылез бы, если бы атлант не захотел меня убить, если бы чертов ублюдок в пустыне не сунул мне в руки Исток… Включите голову, Том. Зачем ему это? Он прятался в мече. Он прятался и во мне. Ему еще десять тысячелетий никого бы не видеть и не знать. Он нашел мальчишку с бездонным колодцем…

Тут он снова тихо и неприятно рассмеялся.

– В колодце с колодцем, какой каламбур. Тот Андрей был славным пареньком с огромным Даром. Даром вызывать страдания и питаться ими, а Андрасу только того и надо было. Демоны жрут гаввах. Он сидел во мне, посасывал свою ману и ничего не хотел. Может, у него даже была депрессия…

Глаза Варгаса так яростно блестели, что казалось, лучи пламени вырвутся сейчас из них и спалят горный склон до самого скального основания. Я вспомнил о своем вчерашнем желании прибегнуть к услугам психиатра и очень пожалел, что в этом мире их, кажется, не водится.

– Но этим двум кретинам – я не о тех, что бредут впереди, – непременно надо было его пробудить, – все еще бушевал Андрей. – И я не могу корить беднягу Андраса. Он же просто хотел помочь своему вместилищу, своим ножнам…

Я перевел взгляд на меч за его спиной. Что-то в моем мозгу начало проясняться и складываться, и, видимо, это отразилось у меня на лице, потому что Варгас осклабился.

– Наконец-то до вас дошло. Ему не нужны ножны, потому что его ножны теперь – это я.

Тут он резко замолчал и, пришпорив идала, за несколько секунд поравнялся с ковыляющими впереди героями. А я так и остался мешком сидеть на своем кауром, отвесив челюсть, потому что мой мир – уже в который раз за последние несколько месяцев – опять перевернулся с ног на голову.

Эпилог
Афродита Киприда

Афродита ненавидит несколько вещей. Во-первых, она ненавидит, когда ее называют Астартой – потому что это имя уже занято ее вечным соперником-двойником, совершенно мерзкой, по мнению Пенорожденной, сущностью. Что за извращение совместить в себе два лица, Лик Любви и Лик Войны? Во-вторых, она ненавидит смотреться в зеркало. Будучи дочерью Урана, она самая старшая из нынешнего поколения олимпийцев и приходится Громовержцу теткой. А вдруг предательское стекло ее выдаст? Вдруг на вечно юном капризном личике проступят морщины, утратят пышность, густоту и здоровый блеск волосы, отвиснут груди, вдруг стан ее согнется, как у дряхлой карги? Нестерпимая мысль, но смотреться приходится ежечасно, надо же поддерживать себя в форме. Также она ненавидит свою двоюродную внучку, Афину Промахос. Разумеется, не потому, что та красивей ее. Что красивого в совиной башке? Да и человеческая выглядит довольно потасканной, меж бровей пролегли жесткие вертикальные морщины… Мерзость, мерзость для столь молодой еще женщины. Афродита ненавидит плоды манго на завтрак – никогда не умела их чистить. Ненавидит вчерашний нектар. Ненавидит свою вечную девственность – тут либо ори от боли при каждом совокуплении, либо не мойся. Ненавидит передачи о пластических операциях. Если вдуматься, она ненавидит практически все, но сильней всего – Астарота/Астарту. Еще и потому, что у соперницы, и это при ее-то декларируемом мужском превосходстве, был сын, даже двое красавцев-сыновей, если считать приемного. Афродите в этом плане похвастаться было нечем. Эрот? Этот был годен только палить во все стороны из лука, не думая о последствиях. Вдобавок он сгинул страшной зимой Фимбул, сгинул в том числе и потому, что знал слишком много тайн своей матери. Например, тот прелестный случай, когда мальчишка пробил одной стрелой сердце полудемона и княжны Альфхейма, и все по ее, Афродиты, наущению… Ее маленькая месть, обернувшаяся большой, невероятной удачей. Что ж, Эрот покинул сей мир, как ни прискорбно. Крылышки замерзли, всей птичке пропасть. Деймос и Фобос? Увольте, это же просто глыбы безжизненного камня, вращающиеся в космической пустоте далеко под Эмпиреями. Гермафродит жалкий извращенец, Приап – урод с вечно стоящим членом, и так до бесконечности. Никто из них не стал бы защищать ее или оплакивать ее кончину, если уж на то пошло.

При мысли о кончине губы богини раздвигаются в улыбке, которую большинство мужчин нашли бы манящей, а большинство женщин – отталкивающей. Интересно, что думал об ее улыбке проклятый Астарот/Астарта? Вспоминал ли в свой смертный час? Сожалел ли, что остался единственным, кто не поддался ее чарам? Впрочем, нет, не единственным, еще этот его заносчивый младший сынок – хотя за него она даже не принималась еще по-настоящему… Ах, как, наверное, владетель Ашшура кипел в душе, когда мальчишка вручил ему ту четвертинку золотого яблока. Он так гордился своей мужественностью, так цеплялся за нее, и тут на тебе – «Прекраснейшая»! Да, это был невероятно изящный ход, это она – обычно не слишком богатая на выдумки – прямо отлично придумала. Как хорошо, что то яблоко завалялось с незапамятных времен… Но, конечно, вторая задуманная ею комбинация, со стрелой малыша Амура, была намного, намного изящней, а третья будет лучше их всех. Здесь даже не требуется ни яблок, ни стрел – просто подвигать золотые и черные фигурки на доске для игры в пельтасту, которой время от времени тешились олимпийцы в Дионе. Пламя войны само охватит и мир людей, и эфирные слои, а там, где война, там царство ее супруга и господина. Бездна и Эмпиреи уже так давно рвутся к этой новой войне, что сдвинь один камешек, одну легко вооруженную фигурку, и нарушится шаткое равновесие…

Киприда заливается негромким мелодичным смехом, очень волнующим, если, конечно, вы цените подобные вещи. Ажурная морская раковина на ее туалетном столике тихо брякает, словно от удара волны. Богиня подносит ее к уху и слышит следующее:

«Κύπριδα Πεννορρόδη, ἡ ταπεινοτάτη σὴ δούλη Σουφία ἀγγέλλει. Ὁ Πολεμιστής πάλιν ἐπὶ τῷ Δεσπότῃ. ἐρευνᾷ τὴν ἀφανισationν τῆς Ἰννάνας. Ὁ Δεσπότης ὑποσύρει αὐτὸν κύκλῳ, ὥσπερ τὸν κριὸν ἐν τῇ ὑποταγῇ, ἀλλὰ οὐ δύναμαι ὠμολογῆσαι ὅτι ὁ Πολεμιστὴς πιστεύει τοῖς λόγοις αὐτοῦ…»

Часть 2
Осада крепости

 
Сады моей души всегда узорны,
В них ветры так свежи и тиховейны,
В них золотой песок и мрамор черный,
Глубокие, прозрачные бассейны.
Растенья в них, как сны, необычайны,
Как воды утром, розовеют птицы,
И – кто поймет намек старинной тайны? —
В них девушка в венке великой жрицы.
 

Н.С. Гумилев, «Сады души»

Пролог
Мардук Пьецух

Будильник затрезвонил. Мардук, как и каждое утро, просунул пальцы в злокозненное устройство, омрачающее утреннюю улицу Молитвенных Песнопений и атмосферу конкретно его, Мардука, жилища омерзительным звоном, вырвал оттуда гомункулуса и швырнул через всю спальню в дальний угол. Миниатюрный человечек с билом, которым он молотил по встроенному в будильник медному гонгу, с ругательствами встал на ноги и пустился в долгий путь, чтобы вечером вновь оказаться в своем священном механизме, немного вздремнуть и следующим утром отправиться в новый полет.

Далее Мардук с кряхтением встал, избавился от не первой свежести ночной сорочки, сделал несколько махов руками, обтерся прохладной водой (горячую опять отключили) и выглянул в окно. Городские улицы уже почти привели в порядок после недавних волнений черни. Солнце вставало над медно-золотыми, черепичными и асфальтового цвета крышами, огромное солнце Нью-Вавилона. Мардук с наслаждением вдохнул воздух раннего утра. Он обожал эту смесь запахов – мазут, мирра, корица от свежей выпечки, шафран, кровь, пот, сперма, дерьмо и, конечно же, тяжелый запах ила и речной грязи. Так пах его город. Он не понимал приятелей, постоянных корреспондентов городских каналов и изданий, которые приобрели шикарные виллы в предместьях – видимо, чтобы каждое утро дышать сеном и навозом. Как они могли жить без запаха Нью-Вавилона, его перегруженных, забитых повозками, паланкинами и автомобилями улиц, без его чадного неба, по ночам отражавшего всю ярость городских огней, все сияние храмовых семисвечников? Нет, это просто невозможно. Сам он провел в Нью-Вавилоне всю жизнь и собирался упокоиться здесь в семейном склепе, предварительно хорошенько обмазавшись кровью и медом.

Впрочем, это еще не скоро. Мардук посмотрелся в зеркало и остался доволен – крепкий еще, приятной упитанности мужчина лет сорока с сексуальной трехдневной щетиной (на самом деле у цирюльников уже неделю была забастовка, как раз из-за отсутствия горячей воды и страховки от гнева недовольных клиентов). На груди его, среди буйных зарослей – куда более пышных, чем на голове, потому что к тридцати годам журналист начал плешиветь, – болтался солнечный щит, символ его забытого божества.

По легенде, с которой до своих последних дней носились родители, их род происходил от самого верховного бога, и они были гражданами еще того, первого Вавилона. Чушь, конечно. Скорее, отдаленные предки Мардука двести лет прятались по бомбоубежищам, спасаясь от остаточной радиации, деградируя, рожая хилых, не видевших солнца детей, предаваясь каннибализму и совершая набеги на соседей. Журналиста забавляло то, что ядерную катастрофу связывали с исчезновением Астарота/Астарты – уж хотя бы новое человечество могло быть чуть сознательней и не переваливать свои грехи на демонов и богов, – а также и то, что все это непотребство их предшественников деликатно именовали зимой Фимбул. Самое подходящее название для техногенной катастрофы. Но так или иначе, все миновало, в том числе и период полураспада цезия, стронция и прочей радиоактивной дряни. Люди выползли из нор и вновь основали великий Город, город тысячи храмов, город ста языков.

Семья Пьецух зачем-то сохраняла верность Мардуку-божеству и даже совершала моления в его святилище, Эсагиле, расположенном в не самом благополучном районе Нью-Вавилона. Мардук помнил, что, когда они с матерью и младшим братом направлялись туда в детстве, для охраны приходилось нанимать големов. Их вера считалась среди жрецов Великой Троицы сколь бессмысленной, столь и безобидной и не подлежала запрету и гонениям в отличие от, например, шаманизма. Всякий знал, что с духами животных, стихий и мест можно связаться и что у шаманов есть реальная сила в отличие от адептов Мертвых Богов.

Как только родители упокоились, молиться в храме и справлять ритуалы мардуккейства Пьецух-младший перестал, однако сохранил эту подвеску как память о матери. Сейчас он привычно сжал ее в кулаке – не то чтобы прося Мертвого Бога о помощи в своем деле, какая помощь с того, кого нет уже много тысячелетий? – а просто наудачу.

– Разнесу этого сутягу, как Мардук-покровитель Тиамат, – проворчал он себе под нос.

Позитивные аффирмации всегда его подбадривали.

Понюхав подмышки (не пахло, спасибо обтираниям), Мардук Пьецух слегка окропил себя эссенцией сандала для мужественной ауры и снял с зарядки кристалл памяти. Кристалл мягко засветился полным зарядом.

– Дядюшка Энлиль, – обратился к нему журналист, – выдай мне пять крышесносных заголовков для сегодняшнего материала.

В кристалле действительно обитал дух его дяди. Старик раскошелился, возжелав эфирного бессмертия, однако не подозревал, что после его смерти племянник именно так будет распоряжаться доставшимся ему наследством.

– Отстань, Мара, дай поспать, – возмутился кристалл.

– Нет уж, давай поработай, а то оставлю без зарядки или вселю в собаку.

Кристалл, или дядя Энлиль, это уж как посмотреть, тяжко вздохнул и монотонно пробубнил:

1. «А кесарь-то поддельный!»;

2. «Двуликий демон, дух в изгнаньи»;

3. «Кто убил Астарота/Астарту?»;

4. «Зима Фимбул – факты и вымысел»;

5. «Возвращение блудного сына».

Мардук нахмурился. Дядюшка опять барахлил, пора отнести его к заклинателям для прочистки чакр.

– Какого сына? Я пишу о расследовании исчезновения Астарота/Астарты, да будет благословенно Его имя, и о подложных жертвоприношениях в Храме Ашшур. Сегодня я встречаюсь для интервью с обвинителем Синедриона, ведущим это дело. При чем тут сыновья?

Кристалл обиженно фыркнул.

– Молчи, олух. Я пообщался с тенью Психопомпа, пока стоял на зарядке. Он, конечно, полностью выжил из ума, но по-прежнему следит за новостями, и не только биржевыми. Так вот, приемный сынок Астарота/Астарты, да будет благословенно его имя как ничье другое, вернулся и был замечен в Равнинном Храме. Так поведал Долию один заслуживающий доверия гуль, который кормится в окрестностях Храма трупами тех, кто не дотянул до его священных земель.

Мардук чуть не выронил дядюшку на выложенный красивой керамической, но весьма твердой плиткой пол. Тут-то бы Энлилю и конец, однако не это сейчас беспокоило журналиста. Крышесносная новость! Впрочем, в Синедрионе уже наверняка в курсе. Почему его агент в Низшей Службе ничего не выведал, а если выведал, почему не сообщил? Неприятно предстать перед старым, да еще и мертвым дядькой полный игнорамусом.

Быстро закинув в рот остывшую за время разговора яичницу с пастрами – ну не мог он выскочить из дома голодным, – Мардук Пьецух сунул в «дипломат» чернильницу-самописку с пачкой папирусов, запасной кристалл, отполировал гнусный завтрак не менее гнусным кофе и бодро скатился по лестнице, вываливаясь в суету, звуки и запахи пробуждающегося города.