Читать книгу "Атлант и Демиург. Богиня жизни и любви"

Глава 4
Гураб Фальварк из Башни Ворона

Его всегда, или по крайней мере уже очень долго, интересовало, почему Паук. Ворон, Воробей, Цапля, сгинувший ныне Сокол – и вдруг Паук. Он даже как-то раз спросил Ас-Саббаха, которого в былые дни называл наставником. Ас-Саббах протянул его ножнами по спине, и с тех пор Гураб, также известный как Амрот Прекраснокудрый, принц Ард-Анора, лишних вопросов не задавал. Прекрасные кудри его со временем потемнели и стали жесткими, посмуглела кожа, и он научился менять обличья, как и всякий служитель Башни Ворона, но недоумение насчет Паука так и осталось.

В центральном зале Башни было холодно, как в могиле. Под потолком, невозможно высоким – намного выше, чем могло представиться снаружи, – курился туман и слышалось приглушенное воронье карканье. Вороны расселись на стропилах и балках, и весь пол внизу, вымощенный каменными плитами, был засыпан их пометом. По стенам горели факелы, не освещая почти ничего, но ассасинам Башен много света не требуется.

Деревянные скамьи амфитеатром спускались к центральной округлой площадке-арене. На этой арене проводились испытания новичков и гладиаторские бои, чего только не видели ее камни, какую кровь не впитали. Сейчас в зале было немноголюдно, если, конечно, считать только живых – потому что Безликих, стоящих за их спинами, сосчитать было сложно, но именно они и нагоняли могильный холод. Вершители Судеб заняли верхний ряд скамей. Гураб и еще двое, скрытых вороньими масками, стояли внизу на площадке. Он узнал Оркрису и Шивона, узнал по чуть различимым деталям поз, по наклону голов, потому что церемониальные мантии скрывали все остальное. Оба принадлежали к его Башне. Ворон-ассасин против Вороньего Принца, в этом есть особая красота, которую наверняка принял в расчет их анонимный заказчик.

Говорил Вершитель в костяной маске Паука, магистр одноименной Башни. Также присутствовала и Цапля, в традиционном белом одеянии, и серый неприметный Воробей. И конечно, черной птицей вырисовывался меж ними Ас-Саббах, тоже в клановой маске.

Голос у Паука был шепелявый и скрипучий, будто речи мешали свободно литься щетина и жвалы – хотя у человека под маской, разумеется, не было никаких жвал.

– Мы должны порасмыссслить, – шипел Паук. – Не ссследует принимать посспешшного решшения.

Гураб знал, что Паука зовут Фенрисом О’Гморком, и это всегда казалось ему ироничным. Волк, принявший обличье арахниды. Арахнида, называющая себя волком.

– Мы здесь не затем, чтобы принимать это решение, – сухо щелкнула клювом Цапля. – Нам требуется всего лишь выбрать лучшего исполнителя.

– Ошшибаешшься, почтенная…

И Паук одышливо захихикал. Мерзкое все же создание, как и вся их Башня. Непревзойденны в плетении сетей и интриг. Если кого-то требовалось поймать живым, а потом долго и мучительно умертвлять, попутно вызнавая нужные сведения, заказ поступал им. Не этот случай. Тут требовалась быстрая, как удар молнии, смерть. Хотя какая смерть, демоны не умирают. Так, временное развоплощение, что замедлит его, но, конечно же, не остановит. Гураб зло сощурился под маской.

В голову лезли совершенно непрошеные и неуместные сейчас воспоминания. Изумрудные холмы Фэйри, заросшие папоротником, вечно юный Город-под-Холмом. Огромные бальные залы, их малахит, яшма и мрамор, цветочные гирлянды, ползущие вверх по стенам и свисающие с потолка. Дивная музыка скрипок и флейт, журчание светлых фонтанов. Голоса. Шаги. Они были так молоды тогда, так беспечны, но уже в те дни Фрейя всегда становилась в пару с этим мерзавцем Андрасом, игнорируя уязвленные взгляды Бальдра. Уязвленные не столько потому, что его сговоренная невеста пляшет с чужаком, но из-за восторженных шепотков, бегущих по залу: «Смотрите, смотрите, возлюбленная дочь Солнцеликой Богини и Вороний Принц, младший сын Великого Герцога, ах, какая пара, верный залог долгого мира». Трижды ха.

Гураб раздраженно тряхнул головой. Только этого еще не хватало. Не хватало, чтобы Совет заметил его колебания, его слабость. Он сжал кулаки. Оркриса, расположившаяся справа, покосилась на него – он заметил блеск ее глаз под маской. Она стояла всего двумя ступенями ниже него во владении искусствами Башни, эффективная, смертоносная, и ее не терзали сомнения. Нельзя было, чтобы Совет выбрал ее.

Паук между тем продолжал упорствовать.

– Братья и, разумеется, сестра, – тут он кивнул в сторону Цапли, – прежде нам следует обсудить, принимать ли вообще этот заказ.

Вся его шепелявость вдруг куда-то исчезла, и стало ясно, что и это было игрой.

Безликие силуэты, возящиеся в сумраке. Чуть слышное карканье ворон, шорох их перьев. Треск факелов в темноте.

– Мы убивали демонов и прежде, – вмешался Воробей своим чирикающим, почти детским голоском.

На самом деле он – или уж наверняка его бессмертный дух – был старше камней, из которых сложили эту Башню.

– Даже великих демонов.

– Но не князей Бездны, – беспокойно возразил Паук.

– Всем известно, что наша цель полукровка, – высказалась Цапля. – Полудемон-получеловек, что делает его более легкой добычей. К тому же он наверняка ослаб. Он только что вернулся из мира, где у него не было никаких сил.

– Этого мы не знаем, – ответил Паук. – И как бы он вернулся, не будь у него никаких сил? Мы ничего не знаем о Мирах Смерти, мы не знаем, что или кого он привел с собой. Если мы сейчас промахнемся, это ударит по нам сильнее, чем даже гибель одной из Башен. Вспомним о судьбе Соколов…

– Его легионы еще не в сборе. Когда соберутся, он станет практически неуязвим, – раздраженно проклацала клювом Цапля. – И пока мы тут спорим и пререкаемся, с каждым мгновением репутация нашего Ордена подвергается все большим сомнениям, а его силы все больше растут.

«Почему молчит Ас-Саббах?» – подумал Гураб.

Как будто подслушав его мысли, магистр Башни Ворона приподнялся со скамьи и тихо сказал:

– В этом деле у нас нет выбора, сестра и братья. Но мы можем выбрать, кому из достойнейших поручить это дело.

И спор прекратился.

* * *

Его почти вынесло из Башни темным течением гнева, но от каменной кладки отделился силуэт.

– Сайдах, – выдохнул Фальварк. – Что ты здесь делаешь?

Ас-Саббах приблизился одним плавным, неразличимым движением.

– Ассасины не дают клятв в отличие от перворожденных, – тихо произнес он. – Здесь принято забывать прошлое и былые имена, но я говорю сейчас не с Гурабом Фальварком, а с Амротом, князем Альфхейма. Дай мне клятву, что не будешь чинить препятствий Оркрисе.

Совет выбрал ее. Совет выбрал ее! Гураб почти забыл, что такое ярость. За прошедшие тысячелетия в мире людей и сотни лет в Башне его душа истерлась и стала гладкой, как галька у подножия Кровавых Скал. И все же именно ярость он чувствовал сейчас. Он чувствовал, как гнев вскипает в его душе, как выплескивается на переулки и площади огромного города и течет по ним раскаленной лавой.

– Дай мне клятву, – повторил Ас-Саббах.

Гураб ощутил холодящее шею лезвие, хотя сайдах стоял как минимум в трех шагах от него. Значит, наставник пришел сюда не один. Что ж, напрасно. Гураб резко откинул назад голову и услышал, как хрустит разбитый носовой хрящ. Он отбил ладонью чужую руку с ножом, присел, крутанулся, выпуская из рукава несколько перьев-лезвий. Рядом захрипели.

Когда он снова выпрямился, тот, кто пришел с Ас-Саббахом, был уже мертв и темной грудой лежал на полу. Его старый наставник все так же стоял в трех шагах и покачивал головой.

– Ты научился убивать, Гураб, но думать так и не научился.

– Я выйду отсюда, – процедил Фальварк. – Выйду через твой труп, если это понадобится, и любое количество трупов.

– Тело не имеет цены для нас, – прицокнув языком, ответил сайдах. – Оно лишь временное вместилище. Однако я пришел сюда не затем, чтобы сражаться или спорить с тобой. Задай себе один вопрос – что дальше?

– Дальше я убью его. Отомщу за сестру.

– А после этого?

– А после – уже неважно.

– Хорошо, иди, – неожиданно покладисто согласился Ас-Саббах и сделал шаг в сторону. – Иди и столкнись с последствиями своих действий. Но путь обратно для тебя закрыт. Ты больше не войдешь в эту Башню, и я забираю у тебя Воронье Имя, Гураб Фальварк. Отныне ты просто Амрот.

Тот, кого так долго называли Гурабом, ощутил мимолетное чувство потери – но кипящий гнев быстро смыл его, не оставив следа.

– Прощай, наставник, – сказал он, только сказал это уже железным воротам Башни, запертым, как заперты они были последние восемь столетий.

Он стоял снаружи, в неспокойной ночи, на пустой дороге.

И ему следовало поторопиться.

* * *

Нью-Вавилон с размахом праздновал Истерналии, оттого-то огни в храмах Астарота/Астарты на этой неделе были так ярки. По улицам бродили опьяненные дурманом толпы. Воскрешение всего живого новой весной требует, чтобы это живое предварительно умерло, и, если жертв было недостаточно, жрецы с лихвой восполняли это упущение. Кровь рекой стекала по черным ступеням и бронзовым треножникам, на которые возлагали вырезанные сердца. Весь город пропах спермой и кровью, дома разрешенных и запретных увеселений были переполнены, ибо совокупление – второй способ отметить торжество вечной жизни. Восьмиконечная звезда ярко горела над площадью, озаряя окрестные крыши, толпы народа внизу и двух каменных львиц, возлегших у подножия лестницы, ведущей в центральный храм Ашшур.

В Нью-Вавилон на этой неделе набилась масса чужаков из окрестных сел, из бесконечных провинций, подчиненных Синедриону, и даже были те, кто прилетел с самого Марса, – отчасти тайные почитатели Астарота/Астарты, отчасти просто любопытствующие туристы. Они пили, пели, гуляли, теряли жизни и состояния, и, кажется, в эту ночь все собрались на площади Нергала, все как один. Дорога Процессий, ведущая к Храму, мертво стояла, здесь было не протолкнуться.

Гураб (он привык называть себя так и желал оставить себе это имя, потому что Амрот Прекраснокудрый давно исчез, сгорел, сгинул в той давней войне) сначала лавировал в толпе, а потом поднялся по внешней лестнице на одну из плоских крыш. Дома здесь были древние, стоявшие чуть ли не с основания города. Никто не посмел покуситься на исторические кварталы и утыкать их башнями-монолитами и жилыми зиккуратами, как в более современных застройках на окраинах и в деловом центре за рекой.

Он мог отправиться прямиком в Небесную Гавань, но сначала следовало устранить одно препятствие. Оркриса. К счастью, он знал, куда она пойдет. Ох уж эти новые законы об инклюзивности и равноправии, истерически проталкиваемые уже третьим подряд составом Синедриона. В Орден начали принимать женщин, а потом этим женщинам разрешили иметь детей. Гураб криво ухмыльнулся под капюшоном, пробираясь по узкому карнизу. Воистину настали последние времена. Еще немного, и служителям позволят жить дома, в окружении семьи, где-нибудь в уютном поместье за городом, и растить на грядках брюкву.

Так низко Башни еще не пали, однако у Оркрисы был сын, растущий в лучшем государственном приюте, в храмовом комплексе Астарота/Астарты. Несомненно, перед выполнением самоубийственного заказа она отправится повидаться с ним.

На площади внизу тоже было неспокойно. Какие-то поселяне в темных накидках вскарабкались на статуи львиц и, то ли спьяну, то ли совсем ошалев от божественного сумбула, пытались отбить лоснящиеся от миллионов прикосновений носы. Трое или четверо колотили в огромный бронзовый гонг, стоявший у распахнутых по случаю праздника Львиных Врат. Насколько бы Гураб ни спешил, он задержался на мгновение, чтобы посмотреть, как расправится с глупцами храмовая стража. Стражники в высоких позолоченных шлемах действительно выбежали из Врат, размахивая силовыми копьями, но тут из толпы вылетела бутылка, затем еще одна, затем бутылки полетели градом. Разбиваясь о ступени и о доспехи стражников, они вспыхивали синеватым пламенем. Стражи развернулись и наставили на бунтовщиков копья. Из наконечника каждого вырвалась струя нестерпимо белого, ослепительного огня. Огненные струи прожигали дорожки в толпе, все больше людей загорались и пытались выбраться, поджигая в свою очередь соседей по этой вселенской давке. Даже здесь, на высоте пятого этажа, отчетливо запахло горелым мясом. Собравшиеся у храма взревели. Некий человек в красном одеянии ловко, как обезьяна, начал карабкаться на Колонну Тысячелетия, цепляясь за выступающие узоры и фрагменты барельефов. Непонятно было, куда он стремится, ведь на вершине колонны в честь Истерналий тоже горел огромный факел. Один из стражников, не снеся святотатства, направил свое копье на него. Белое пламя окатило колонну. К запаху жженого человеческого мяса прибавился запах плавящегося металла. Толпа взревела, и оттуда послышались крики: «Марсиане, марсиане пробрались внутрь и убивают жрецов! Хотят свалить священную колонну! Бей еретиков с Марса!»

Собравшиеся на площади хлынули в Храм, сминая тонкую цепочку стражи.

Гураб, как и некоторые другие из присутствующих здесь, обладал вторым зрением. Поэтому он заметил, что над площадью кружат огромные, ужасного вида мухи. Мухи протискивались в глаза людей, лезли им в рот, головы бунтовщиков через некоторое время лопались, выпуская новые полчища насекомых. Потянуло нездешним зловонием. И где-то высоко наверху – или, может, наоборот, глубоко внизу – зазвучал все усиливающийся пронзительный смех. Не то чтобы бывший ассасин Башни Ворона впервые стал свидетелем демонического одержания, но увиденное ему определенно не понравилось, и он поспешил убраться из нехорошего места. За его спиной толпа громила Храм.

* * *

В переулках за храмовыми садами было неожиданно темно и спокойно, будто всего в паре кварталов отсюда люди не умирали сотнями и не бесновалась вконец обезумевшая толпа. Здесь пахло лавром и миртом, благородным сандалом, а может, не лавром, не миртом и не сандалом, но запах был определенно приятный. Окна дома напротив того места, где сейчас прятался в тени надвратной арки ассасин, горели теплым свечным огнем.

Гураб отсчитывал этажи и оконные проемы. Он знал, что мальчик спит в одной из общих дормиторий своего курса, третий этаж, четвертое окно справа. Там свет уже не горел. Он сделал шаг, чтобы незаметно пересечь улицу, уловил какое-то движение или, скорей, дуновение и отскочил в сторону, уклонившись от отравленного дротика.

– Ты так предсказуем, Фальварк, – прошипела Оркриса из темноты. – Ты бесталанный убийца и бесталанный любовник. Но скажи мне, ты действительно хотел зарезать собственного сына?

– Нет, meletha, – с улыбкой ответил он.

«Любимая» на том языке, который он все эти годы пытался забыть.

– Нет, не нашего сына, а только тебя.

– Ну что ж, попробуй.

Она вышла на середину улицы и встала в свете одинокого фонаря. Гураб действительно любил ее когда-то или думал, что любит, и все лишь потому, что в этой смертной была капля божественной крови Ванахейма и в юности она чем-то неуловимо напоминала его сестру. Сама Оркриса, конечно, об этом не знала, а долгий свой век, вероятно, приписывала здоровому образу жизни и регулярным тренировкам.

– Уступи мне.

Он даже протянул руку открытой ладонью вверх. Ей достаточно было вложить в ладонь свиток с заказом, и он ушел бы, абсолютно честно, ушел бы, не тронув ее. Женщина покачала головой.

– Ты грязная тварь. Твое присутствие оскорбляет Башню.

– Башню оскорбляешь ты и твое отродье, – холодно ответил Гураб.

Он уже понял, что мирного разрешения не будет, но не ожидал, что из тени деревьев храмового сада выйдут еще трое. Рыжеволосый Шивон, нынешний любовник Оркрисы, даже не стал скрываться под капюшоном. С ним еще Даймон Длинный Меч и кто-то из молодых адептов – должно быть, Даймон притащил с собой ученика.

– Никогда не мог понять, – осклабился Длинный Меч, демонстрируя черную щель между передними зубами.

Прозвище он получил отнюдь не за длину клинка, потому что излюбленным оружием его была духовая трубка с дротиками, которую Даймон ловко вставлял в эту самую щель.

– Не мог понять, почему сайдах сотнями лет привечал этого сраного остроухого.

– Тише, тише, Дайм, а не то благородный князь Альфхейма обидится, – гоготнул Шивон.

Гураб перевел взгляд на женщину. Откинув капюшон, та улыбалась, подставив лицо свету фонаря, и лицо это было так же прекрасно, как десять лет назад.

– Ты полагал, маленький альв, что я буду хранить твою стыдную тайну? – хмыкнула она. – Пришла пора платить за грехи.

Это были ее последние слова, потому что Гураба Фальварка на улице уже не было – была размытая тень, был веер из метательных ножей-перьев. Один угодил Оркрисе в глаз. Второй пробил шею юного ученика. Шивон и Даймон успели броситься под защиту деревьев.

– Это все, на что ты способен, Амрот-Женоубийца? – прокричал оттуда Шивон.

Но смысла в его крике было уже не больше, чем в бульканье медного чайника, потому что Гураб достиг своей цели. Уходя тесным переулком, он успел оглянуться и увидеть, как в окне дормитории белеет маленькое лицо.

Глава 5
Шонхор и баллада о двух мечах

Все эти дни я не мог отделаться от мысли, что происходящее – просто дурной сон. Что если крепко зажмуриться и сильно-сильно пожелать проснуться, то так и случится. Я очнусь в старом вольтеровском кресле в парадной гостиной Гудвил-манор, дед, как всегда, сидя у камина и чертыхаясь в усы, будет чистить свой антикварный H&H, а мать читать сестрам вслух какую-нибудь нудятину типа «Гордости и предубеждений». Именно так, по мнению деда, и должны были проходить вечера в настоящем английском поместье. Тогда я маялся скукой, а сейчас отдал бы что угодно, чтобы вновь очутиться там.

Однако этой ночью мне явились совсем другие сны. Помню, как, засыпая на своем жестком ложе, я вспоминал деда, отца и мать и обшитые деревом стены старого дома, как в тысячный, наверное, раз пожелал проснуться где угодно, но только не в Равнинном Храме… Если здешние боги услышали мои молитвы, то ответили они на них весьма своеобразно. Мне приснился Туманный Берег. В ту ночь впервые, хотя, уже видя его, я откуда-то знал, что сон вернется, много и много раз. Крепость горела. Не просто стены, но и скалы под ними, и море, бьющееся об эти скалы. Это было не чистое пламя костра, не смоляной чадный огонь, не горящая нефть и даже не ослепительно-голубое пламя лазера. Это был бесовский, искажающий реальность огонь, от которого плавилась самая ткань бытия. И что самое ужасное, я был источником этого пожарища. Я висел в воздухе, примерно на уровне крепостной стены или чуть выше, и из меня исторгалось дьявольское фиолетово-розовое пламя, я был его средоточием, и в руках у меня было два меча – черный, похожий на клинок Варгаса, и совсем другой, золотой, огромный настолько, что его не могла бы воздеть человеческая рука. Огонь пожирал меня до самых костей, и я заорал от лютой боли. Я кричал и кричал и никак не мог ни остановиться, ни проснуться, ни хотя бы погасить этот жар. Я почувствовал, что снова умираю, и тут в рот мне хлынула ледяная вода.

Я распахнул глаза и забился. Вода была надо мной и вокруг меня, я замахал руками, тщетно цепляясь за гладкие каменные стенки купели, попытался вырваться, но меня твердо прижимала ко дну чья-то рука. В следующее мгновение я сообразил, что все еще горю, что пламя пожирает меня даже под водой. Я перестал сопротивляться и затих, и огонь угас спустя несколько секунд. Пальцы на моем горле разжались. Кашляя и отплевываясь, я сел. Варгас стоял рядом с купелью и разминал кисть руки. Простыни и покрывало на моей лежанке обуглились, в комнате остро пахло паленым. Рубашка на мне тоже сгорела почти целиком и висела черными клочьями.

– Ну, вы даете, Том, – сказал Андрей.

Лицо у него было довольно бледным и напряженным, как будто он действительно испугался – хотя что вообще могло его напугать?

– В следующий раз, когда задумаете воспылать огнем Бездны, хотя бы предупреждайте.

– Это не мой огонь, – прокашлял я. – Не мой огонь, не мой сон, а ваш.

Я вылез из купели. С меня потоками на пол и на ковер лилась вода.

– Знаю, что мой, – нехотя согласился Варгас. – Не думал, что вас так быстро проймет. И не думал, что это будет настолько… болезненно.

Он вновь потер руку. Ладонь была белой, как от холодового ожога.

– Ваши легионы, – зло сказал я. – Они тоже горят? Этого вы не ощущаете?

Андрей сгреб обгоревшее белье с моей лежанки, вышвырнул в коридор и только после этого ответил.

– Вы, Томас, ощущаете, когда в вашем теле умирает одна клетка? Или даже не одна, а десять, сто, тысяча? Это происходит ежесекундно, но вам как-то плевать. Но если вас пырнут в печень, полагаю, это будет ощутимо.

Наверное, мне следовало возгордиться, что я такой важный орган в демоническом организме маркграфа Андраса, но я отчего-то не возгордился. Скинув остатки рубахи, я лег на пол, завернулся в ковер и остаток ночи проспал уже без сновидений.

* * *

Если эти записи когда-то увидят свет – на что я уже особенно не надеюсь, – думаю, всех читателей, слушателей и зрителей будет занимать один вопрос. А что же шонхор? Почему я молчу о нем? Где же этот могучий Враг из Рукава Персея, о котором твердил Мунташи, почему вокруг нас не рвутся снаряды, не пылает война?

Дело не в том, что мы находились в Равнинном Храме, самом надежном из всех убежищ. И не в его отдалении от Эргала и Тавнан-Гууда, которые остались далеко на севере. Война закончилась почти семнадцать лет назад, примерно тогда, когда, по прикидкам Андрея, Мунташи явился в наш мир. В Миры Смерти, как он их сейчас называл. И кончилась она странно. Враг просто ушел. Точнее, шонхоры, объединившись с царствующей супругой (или вдовой?) Мунташи Ылдыз-наран, окончательно изгнали землян из Тавнан-Гууда и после заключения сомнительного мира (землянам оставили базу в Эргале, но Тавнан-Гууд и окрестные селения были под полным контролем йер-су) отбыли куда-то на своих биокораблях. А самым странным во всем этом было то, что живший при храме шонхор в общем-то даже не был разумен. По сути, он оказался одним из приемышей вроде тех, что ежедневно требовали моих подношений у антигравитационной горки.

Я видел его несколько раз. В основном когда пернатая тварь кружила над скалами в компании Андрея, поднимаясь в потоках горячего воздуха. Ах да, я еще не упоминал? Маркграфа Андраса прозвали Вороньим Принцем не за скверный характер. В своем демоническом, возможно, единственном истинном обличье он мог похвастаться огромной вороньей башкой и крыльями размахом в двадцать с лишним футов. Глаза Андраса-ворона были черными с мелкими светлыми крапинками, кружащимися в глубине, словно галактики в пустоте. Глаза шонхора были золотисто-карими, с вертикальным зрачком. И не был он никакой птицей. Скорее, чем-то вроде древнего теропода, обильно поросшего разноцветными перьями. Еще в моем детстве ходили легенды о чудесном парке Аргуса Лавендера. Перед тем как отправиться на Аквамарин, этот достойный джентльмен, изобретатель и авантюрист почти целиком воспроизвел «Парк Юрского периода» из старой кинофраншизы. Деньги у него были, генетики – были, а главное, было шило в заднице. Возможно, в детстве он впечатлился реконструированными в конце двадцать первого века фильмами, переведенными в 5D-качество, так что через «буйки» любой желающий мог побывать в парке. К тому времени, когда я подрос, и Аргуса Лавендера, и его волшебного аттракциона уже не было – «зеленые» запретили эксплуатировать животных, и всех динозавров утилизировали, а Лавендер считался предателем человечества и межпланетным преступником. И все же сохранились кое-какие виды. Помню, как я с замиранием сердца следил за тем, как по стволу дерева скачет парочка красивых пернатых кайхонгов. В виде можно было их даже потрогать, но маленьким я так и не решился это сделать, больно уж многообещающе выглядели их зубастые клювы. Они были невелики, в отличие от нашего шонхора, который достигал полутора метров в холке – не кетцалькоатль, конечно, но точно крупнее марабу. Он вообще смахивал на этих африканских падальщиков, только физиономия не мерзкая, а, скорее, умильная. Он любил сладенькое, я кормил его с руки финиками, предварительно вытащив косточки. Почесывал поросшую редкими радужными перьями шейку. Шонхор щурил глаза и меньше всего походил на смертельную угрозу роду человеческому. Разумным он был не больше щенка хаски – отличный материал для лингвобиологов, сомнительный для армии и космофлота.

Шонхора подобрал, я так понял, еще один из насельников Храма. Сейчас этот человек был в отлучке, а своего питомца оставил здесь. Птичка скучала и оттого с большой радостью обрела компанию в Варгасе, который, обернувшись полувороном, парил вместе с новым приятелем над Храмом и над раскинувшимся внизу военным лагерем. Каждый раз, опускаясь на наблюдательную площадку, мой сюзерен (пожалуй что так) терял огромное количество черных перьев, в результате каменный пятачок вскоре был целиком усыпан ими, словно тут гнездился не слишком чистоплотный гриф.

Шонхора звали Клаусом. Как поведал мне Андрей, наладивший с ним какую-никакую связь, этим именем птенца нарек его спаситель. Этот спаситель (которого вроде бы звали Отто) нашел целую кладку после того, как все войско шонхоров таинственно покинуло планету. Выжил только Клаус. Воспоминаний о родителях у него, понятно, не было никаких, лишь смутная родовая память. В этой памяти силен был образ Большого Отца и Большой Матери, дарующих бремя разума, – так, по крайней мере, интерпретировал переживания твари Андрей. Отто птенец воспринимал как отца и мать вместе взятых, был полностью запечатлен на него и страстно желал, чтобы родитель наделил его разумом, только вот что-то не получалось. Зато Клаус с легкостью мог пересекать границы миров и, кажется, парил с Андреем не только в реальности Храма, но и во многих других, мне пока недоступных… Кроме птенца, таинственный Отто преподнес нам еще один большой сюрприз, но об этом позже.

* * *

Когда я уже совсем уверился в том, что мне придется пожертвовать всеми окрестными сусликами – потому что дети постоянно меня теребили, требуя витаминок, конфет и подарков, – Андрей объявил, что мы на рассвете отправляемся в Тавнан-Гууд. Это произошло вечером, после очередного его полета с шонхором. Я поднялся на площадку, пошатываясь от усталости. По всем симптомам это смахивало на демоническую анемию. Маркграф Андрас сидел там, на самом краю обрыва, свесив ноги в пропасть внизу. Его омывал золотистый закатный свет. Странно, но закаты тут были вполне обычные, земные, в отличие от сумасшедших рассветов. Если бы к тому времени я не утратил способность удивляться, то непременно удивился бы, потому что в руках у Вороньего Принца была гитара. Черная лакированная гитара, отлично мне знакомая – я не раз видел ее наяву и в кошмарах, когда пытался вернуть его из комы, я чуть пальцы ему не сломал, вытаскивая гитару из его безжизненных, в кровь сбитых рук.

Удивился бы я, наверное, даже не гитаре, а тому, что Андрей пел. Тихо напевал, подыгрывая себе, – незамысловатая мелодия, в которой чудилось что-то средневековое. Я решил ему не мешать и остановился послушать. При этом я так и не смог определить, на каком именно языке он пел – испанском, английском, русском? Точно были строки на латыни. Кажется, все языки и даже безмолвная психическая речь смешались в моей голове, словно я побывал на самой верхушке вавилонской башни.

Слова в песне были такие:

 
Там, где жизнь встречается со смертью,
Дышат тополиные соцветья,
Истины томятся у дверей.
Открывай скорей.
 
 
Странник, два клинка в твоих ладонях,
Прочитай же строчку на латыни:
Adveniat regnum tuum!
Пляшут блики солнца на затоне,
Пляшут демоницы над пустыней,
Spiritum Sanctum Benedictum.
 
 
Там, где Бездна высится над Бездной,
В небо столп вонзается железный,
И горит погибельный огонь.
Хочешь – тронь.
 
 
Не уйти от жажды пилигриму.
Даже поле, засухой томимо,
Обретет блаженную грозу.
Лишь моя печаль неутолима,
И от Карфагена и до Рима
Два клинка в ладонях я несу…
 

Он то ли не видел, то ли предпочел не замечать меня и допел до конца. Я не мог не разразиться издевательскими аплодисментами, хотя песня мне, скорее, понравилась. Просто я был тогда хронически зол на него. Он обернулся, ничуть не смущенный моей выходкой.

– А, это вы, Гудвил. Как поживает бюро демонической благотворительности?

– Печень пока не отвалилась, – сердито сказал я и присел рядом.

Странно. Раньше я если и не боялся высоты до истерики, то точно опасался. И уж точно не стал бы сидеть на краю обрыва высотой в пару тысяч футов, болтая ногами, зажмурившись и подставив лицо теплым солнечным лучам.

– Завтра выдвигаемся, – услышал я сквозь красноватое сияние под веками.

– Ваши легионы в сборе?

– Нет, но они неплохо справляются и без меня. Мы навестим Ылдыз-наран, безутешную вдову.

– Понятно, – без особого интереса отозвался я. – Что это за песня?

– Моя старая песня. Кажется, я называл ее балладой о двух мечах.

Я открыл глаза и уставился на него. Андрей выглядел, как всегда, невозмутимо.

– Не знал, что вы еще и стишками балуетесь.

– Баловался, – ответил он. – Давно завязал, а сейчас, после того как вернулся, что-то вспомнилось. Видите ли, Гудвил, маркграф Андрас был очень молод и очень глуп. Непростительно глуп.

Я ожидал дальнейших откровений, но вместо этого Варгас просто швырнул гитару с обрыва. Она полетела вниз, жалобно звеня, рассыпаясь на части, теряя колки и струны. Шонхор, присевший на каменный козырек над нами, возмущенно завопил.

Был непростительно глуп, говорите? А сейчас, значит, сильно поумнел…

* * *

Утром, как я уже упоминал, нас ждал еще один большой сюрприз. Настоятель Храма вернулся. По странному совпадению, им оказался тот самый Отто, усыновитель теропод. По еще более странному, он был не просто Отто, а Отто фон Заубервальд, о чем мне с кривой усмешкой поведал Андрей по пути в центральный зал Храма. Видимо, в христианской церкви это соответствовало бы алтарной части, но никакой укромностью и тайной тут не пахло. Больше всего зал напоминал источенный временем термитник или сумасшедшую голубятню. Он возносился вверх, до самого купола – свода гигантской пещеры, и стены его были изрыты устьями коридоров, словно гигантские соты. Из всех коридоров бил свет, хотя это было нереально – мы находились глубоко в толще горы. Свет утренний, свет вечерний, лучи, окрашенные в тысячи цветов и оттенков, отчего в воздухе над нами дрожало что-то вроде ячеистого витража. В нем плавала пыль, летали перья. Посреди зала стояло что-то типа кафедры, хотя, приглядевшись, я понял, что это просто камень, красноватый, вроде тех, из которых состоял весь Храм. На верхней, плоской части камня виднелся узор из двух перекрещивающихся стрелок, похожий на тот, что рисовали на старинных картах. Стрелки компаса. Также там имелось два углубления, как раз под человеческие ладони, и я, неведомо как, понял, что никакой здесь не алтарь, а, скорее, командный пункт или рубка, а передо мной штурвал для управления этим невероятным кораблем. Рядом со штурвалом стоял старик. В таком же, как все служители этого места, коричневатом пустынном облачении, только его капюшон был откинут.