Читать книгу "Атлант и Демиург. Богиня жизни и любви"

Глава 7
Встреча в ущелье

Во-первых, за нами увязался шонхор Клаус. Он, видимо, не желал расставаться с любезным его сердцу полувороном, единственным живым существом, которое способно было хоть как-то коммуницировать с его сумрачным сознанием. Правда, не исключено, что настоятель Отто отправил Клауса шпионить за нами. Ничего исключать нельзя. Как бы то ни было, птицеящер парил над нами, то улетая вперед, то возвращаясь, и все пытался примоститься на плечо Андрею, хотя сложно было представить плечо, на котором можно носить такого проглота. Присесть ему, понятно, не удавалось, и Клаус возмущенно орал.

Во-вторых, очень странные вещи творились с пространством и временем. Вроде бы мы только выехали, а уже наступил вечер, вроде бы солнце было на востоке час назад, а теперь жгло мою левую щеку с запада, но самая чудовищная чехарда происходила со звездами. В какой-то момент мы остановились. Идалы устало фыркали и тянулись за чахлой травой. Варгас поднял руку к небу и странным образом ее вывернул – он как будто намотал на кулак невидимые нити или струны и дернул, и мне показалось, что созвездия выстраиваются иначе. Я заморгал, а когда посмотрел снова, и звезда Лейтена, и Сириус уже были на месте, там же, где на привычном небе степного Опала. Это он имел в виду под «исправьте»? Увольте, я так не могу и не уверен, что хочу.

В-третьих, не прошло и двух суток пути, как на нас – ну ладно, не на нас, моя персона этому миру глубоко безразлична, а на Андраса, – было совершено покушение.

Дело было так. Мы ехали по дороге, солнце уже клонилось к закату под новыми небесами, скучающий шонхор улетел вперед на разведку. Или, может, отправился поохотиться. Мы пробирались по гористой местности, на склонах я замечал козлов, похожих на среднеазиатских архаров. Они, конечно, для Клауса были крупноваты, но вот их потомство – вполне, или он мог полакомиться падалью. Андрей молчал. А я, по обыкновению, занудствовал.

– Насколько я понял, – говорил я, – все ваши родственники увлечены внутренними распрями. Люди для них – лишь орудия и пища. Но вы какое-то время были человеком, Андрей. Почему бы вам не позаботиться о людях? Остановить это противостояние, обуздать аппетиты демонов и богов. Дать им мир?

– Это так не работает, – коротко ответил Андрей.

Он даже не повернулся ко мне, а продолжал пристально наблюдать за склонами, окружившими дорогу с двух сторон. Что-то его там беспокоило. Стук идальих копыт гулко отдавался между отвесных стен ущелья.

– А как это работает? – возопил я. – Как?!

– А так, что люди живут счастливо или не счастливо, но хоть как-то живут, ровно до того момента, пока кому-то из великих герцогов или жителей Эмпирей не придет в голову светлая мысль о них позаботиться, – раздраженно сказал Андрей, наконец-то оглянувшись на меня. – Пока их используют как орудия и пищу, жертвы есть, но они будничны и для человечества в целом терпимы. Но вот когда приходит забота свыше… О да, вселенную заливает кровью от края до края. Так что пусть о людях заботятся сами люди.

– А вы? – не сдавался я. – Что вы планируете делать со своими тридцатью легионами? Штурмовать Олимп? Туманный Берег? Замок своего отца? Месть никогда не была…

– Тише, – прошипел Андрей.

Увидев на моем лице недоумение и обиду, он все же изволил объяснить:

– Это поганые места, на границе реальности, Равнинного Храма и Миров Смерти. Если тут пролить кровь, ткань мира прорвется. Так что не мелите языком, пока мы отсюда не выберемся.

Впереди раздался крик шонхора.

– Назад! – гаркнул Варгас.

Шонхор налетел на нас, сверкая оперением и дико вереща. Идалы, хоть и привыкшие к нему за два дня, встали на дыбы. Точнее, конь Варгаса, черно-полосатый Сумрак, встал на дыбы, а мой Верный, каурый и обычно послушный, попятился, приседая на задние ноги. В скалах над нами глухо зарокотало. Затем звук стал громче, на дорогу посыпались камни, сначала мелкие, потом крупнее, они катились, отскакивая и поднимая тучи пыли… Андрей, справившись с Сумраком, крутанулся, схватил Верного под уздцы, и мы помчались обратно. За нами в ущелье с грохотом сходил склон горы…

* * *

В это же время сотней или около того ярдов выше по склону, на широком карнизе, Гураб на чем свет стоит клял Бальдра.

– Криворукий ты дебил, – шипел он, пригнувшись за группой колючих акаций или очень похожих на них растений.

Бальдр, сияя виноватой улыбкой, топтался рядом. Его прекрасные кудри и длинные, почти девичьи ресницы были присыпаны белой пылью.

– Я велел тебе проследить за ним, а не спускать на него гору, – злился ассасин.

Они прибыли на Опал или, вернее, в эфирные слои Опала двумя днями раньше. На невероятно красочном рассвете Мореход выкинул на берег небесного моря (стремительно превращающийся в засушливые предгорья) их поклажу, включая длинный лук, который зачем-то прихватил с собой Одинсон. Если он не спустил нежелательных пассажиров по трапу пинком, то лишь потому, что и здесь вполне могла проявиться грозноликая, покровительствующая Бальдру богиня. С тех пор они пробирались на северо-запад и вот уже полдня следовали за Вороньим Принцем и его спутником. Гураб все присматривался к Андрасу. Зрение у альва было куда острей человеческого, и все же он узнавал приятеля юности – и не узнавал. Впрочем, двадцать столетий поменяют кого угодно, взять хотя бы его самого. Невозможно было не узнать золотой меч у него за спиной, да и силу Истока в черных узорчатых ножнах не почувствовать было невозможно.

В остальном занятие это оказалось предсказуемо скучное, а для Гураба еще и нервирующее, потому что Бальдр постоянно предлагал то пристрелить неприятелей из лука – если не Андраса, то хотя бы его непонятную ручную птицу, – то пробраться к их лагерю и подлить в бурдюки с водой яда. Фальварк был ассасином, хоть и опальным ассасином. Для него убийство, как правило, состояло из долгого, порой мучительно долгого изучения цели, тщательного выбора времени и места действия, средств маскировки, путей отхода. Простоватость Бальдра его бесила.

– В лучшем случае ты его разозлишь, – терпеливо твердил он несостоявшемуся зятю. – В худшем – сдохнешь.

– Ничто не в силах убить Бальдра, – лыбился простофиля, – кроме разве что ветвей омелы, а данный экотоп не может похвастаться ее произрастанием. Проще, не растет омела в горах и пустынях.

– Придержал бы ты свой длинный язык, – шипел Гураб.

В этих местах, в узкой прослойке между реальностью, несбыточным и небывшим, могло произойти что угодно. Меньше всего он удивился бы омеле. В горах слышались странные отзвуки, тени бродили выше, в ледниках, на фоне вздыбившихся сераков. То и дело по ногам тянуло нездешних холодком, хотя солнце сияло в небе победно и резко.

В конце концов Фальварк решил разведать путь, потому что следовать за целью и его спутниками становилось все труднее. Все более отвесными были скалы, все более неверными осыпи под ногам. Лучше было опередить Андраса, ведь тот явно не мог выбраться из ущелья. Оставив Бальдра присматривать за дорогой внизу, ассасин начал ловко карабкаться вверх по склону, чтобы понять, нельзя ли спрямить дорогу. И вот пожалуйста.

Гул обвала еще затихал внизу, в воздухе висела мелкая пыль. Потенциальные жертвы бодро удалялись по ущелью, над ними летел проклятый предупредивший их птицеящер. Проход засыпало начисто, без парочки вооруженных лопатами големов тут было не прокопаться.

– Как ты вообще это сделал? – кисло спросил ассасин.

Не будучи божеством, он изрядно утомился без отдыха рыскать по горам. Неплохо было бы остановиться на пару часов и поесть, но место для стоянки явно получалось неудачное. Как знать, может, Вороньему Принцу придет в голову мысль вернуться и проведать, кто это пожелал упокоить его в каменной могиле.

– Сын Одина могуч, как корабельное правило, – радостно ответствовал Бальдр.

Гураб не понимал – то ли он со своей смерти и воскрешения дополнительно поглупел, то ли ловко прикидывался и просто насмехался над ним.

– Я обрушил огромную глыбу, кою не под силу поднять и десятерым мужам…

– Не было никакой глыбы, – рявкнул ассасин, – я бы услышал грохот. Был только шум оползня.

– А, – развел руками владетель Брейдаблика. – Ну, тогда, возможно, я тупо поскользнулся, пока следил за этими негодяями, и задел парочку некрепко державшихся камней…

Гураб зажмурился и сделал глубокий вдох, изо всех сил подавляя желание вытащить из складки рукава гарроту и проверить, не сможет ли она заменить омелу. Когда он открыл глаза, пустынный, заросший жесткой травой и кривыми от ветра деревцами карниз перестал быть таким уж пустынным. Напротив, он стал весьма многолюдным, если не считать того факта, что по большей части присутствующие были призраками.

* * *

…Когда мы вырвались из опасной зоны, Андрей повел себя странно. А именно, остановившись под прикрытием нависшей над дорогой скалы, спешился, вручил мне поводья Сумрака и велел ждать. Сам же начал карабкаться вверх по почти отвесной стене с ловкостью кошки, куда ловчее, чем сползал по утесу в Мертвом Царстве, – это при том, что тогда у него за спиной не висел огромный и наверняка тяжеленный клинок.

– Куда вы? – окликнул я.

– На кудыкину гору, – зло отозвался он. – Посмотреть, кто решил нас похоронить и что им за это будет.

– А я?

– А вы ждите здесь.

Он не добавил «дурак колченогий», но что-то такое в его голосе читалось. Сумрак потянул повод – нашел где-то в ложбинке между коней пучок мха. Я поначалу пригорюнился, а потом поднял голову и уставился на шонхора. Конечно, тут пригодилась бы Эрмин. Странно. Странно, что я способен был думать о ней в таких практических терминах. «Пригодилась бы». Как будто она была просто случайным членом экспедиции, каким-то лингвобиологом, навязанным нам Кальдеррой, кем-то, чья смерть меня совсем не тревожила…

В общем, Эрмин с нами все равно не было, так что я взялся за дело сам. Не так легко, не будучи специалистом или очень сильным психиком, накинуть «путы» даже на обычную ворону в парке. Лучше всего определить это как «соскальзывание». Сознание зверей – то, что заменяет им человеческое сознание, – ощущается глаже, тут меньше выемок и борозд, за которые можно ухватиться, как если бы я имел дело с настоящим мозгом, а не с его электромагнитным слепком. Однако что-то мне помогло – то ли нужда, то ли новые, подаренные Варгасом демонические способности. Через полминуты глухой борьбы я подчинил себе разум шонхора и смог глядеть на мир его желтыми глазами. Правда, зрение у этих глаз было не бинокулярное, так что приходилось заставлять шонхора водить головой из стороны в сторону и кружить над горой, но вид определенно того стоил.

На широком скальном козырьке примерно над тем местом, откуда на нас полетели камни, происходили весьма странные дела. Один человек, в черном широком одеянии, напоминающем костюмы пустынников, но сидевшем куда более ладно, стоял у группы невысоких колючих деревьев. Второй, рослый молодец в чем-то типа доспехов греческого гоплита, длинноволосый и статный, отбивался от целой кучи… скелетов? Точнее было бы назвать это полуистлевшими трупами. Среди них были и рослые воины в кольчугах, с топорами и копьями, и какие-то карлики, и даже, кажется, слепец с луком – по крайней мере, он постоянно нащупывал что-то вокруг себя. Клаус видел их как бы в туманной дымке, в чем-то типа расплывчатой психической ауры, которая то рвалась, то вновь обретала четкие очертания, еще раз доказывая, что вся эта компания не принадлежит к миру живых. И все они как один пытались прикончить рослого красавца. Некоторые метали в него дротики и топоры. Другие резали ножами. Один, громадный, с некогда пышной рыжей, а теперь свалявшейся и клочковатой бородой на лице-черепе, охаживал молодого человека по голове невероятных размером молотом. Юноша вяло отмахивался, явно не понимая, что происходит. На лице его было написано глубочайшее изумление. Что самое невероятное – или, напротив, логичное, если считать, что нападавшие были лишь сборищем теней, – никакого ущерба здоровяку они не причиняли, кроме психологического.

Стоявший у деревьев человек в черном одеянии сложил руки на груди и явно забавлялся происходящим, ничуть не стремясь выручить своего товарища. Так и шло до того момента, пока на сцене не появился Андрей. Даже не пытаясь скрываться, он вынырнул из-за скального плеча и легкой походкой направился к собравшимся на карнизе. Тут человек в черном мгновенно подобрался, напрягся, проделал какой-то пируэт… Клаус не уловил его движения, но, кажется, что-то мелькнуло в воздухе над толпой. Варгас, не глядя, вскинул руку, и ножи, или лезвия, или стрелы, что там метнул в него убийца в бурнусе, бессильно упали на землю. Зато самого убийцу подкинуло в воздух, как от хорошенького удара, и приземлило ровно в колючий куст. Хорошо так приземлило. Колючки пронзили его тело, показалась кровь. Он задергался, пытаясь выбраться, но только насадил себя еще основательней.

Между тем рослый юноша тоже заметил Варгаса. Он попытался выхватить короткий меч, висевший в ножнах у него на поясе, но не тут-то было, потому что вокруг него по-прежнему мельтешили призраки. Два карлика, например, упали на землю и грызли его ноги, а высокий одноглазый старик извлек откуда-то то ли посох, то ли сломанное копье и хорошенько попотчевал его по спине.

Андрей ухмыльнулся. Это была нехорошая ухмылка. Впрочем, это не было ухмылкой демона – я ее узнал. Так он улыбался еще на Земле, во время неожиданных приступов своего темного веселья… хотя не являлись ли и они проявлением засевшего в нем нечеловеческого существа? Как бы то ни было, он решительно направился к мертвому слепцу, который все шарил вокруг себя руками – может, пытался нащупать молодого красавца и тоже чем-то его огреть или пустить в него стрелу из своего лука…

* * *

Гураб заметил демона почти сразу. Тот и не скрывался ничуть, словно все происходящее не представляло для него ни малейшей опасности, зато доставляло массу изысканного удовольствия. Не так он планировал встречу с губителем сестры, совсем не так. А как? Фальварк внезапно сообразил, что очень часто представлял, как вонзает клинок демону между ребер, прямо в сердце или в печень, или перерезает глотку, и жгучая черная кровь струей хлещет в лицо ему, Амроту Прекраснокудрому, которого этот ублюдок сделал Гурабом Фальварком. Он умывается этой кровью, смывает ею два десятка бездарно прожитых веков, весь позор, все горе, все унижение… Но что вело к этой встрече? Как она произошла? Как полудемон очутился в его власти? Он, ассасин Башни Ворона, тщательно планировавший каждый свой ход, этого не видел. Никогда.

Тело среагировало само, как всегда реагировало на опасность, и клинки-перья рассекли воздух, только на сей раз они никого и ничего не поразили. Зато сам Фальварк ощутил немыслимой силы удар. Его смело с ног, подняло в воздух, и в следующую секунду он уже барахтался в зарослях проклятой акации, все глубже нанизываясь на иголки, словно оказался бессильной жертвой убийцы-сорокопута. Что самое печальное, это не помешало ему видеть происходящее. Как демон, улыбаясь очень знакомой улыбкой (с такой улыбкой он поднимал в Городе-под-Холмом бокал за счастье и здоровье будущей молодой четы, Фрейи и Бальдра), подошел к призраку Хеда-слепца и что-то шепнул ему на ухо, и помог натянуть лук, и протянул стрелу, стрелу из омелы.

– Нет! – заорал Гураб. – Брат, беги!

Кажется, он впервые назвал Бальдра братом. Одинсон задергал головой, замахал руками, пытаясь рассеять толпу осаждавших его призраков. Стрела пропела в воздухе и пронзила его правое плечо. Хед наложил на тетиву вторую стрелу, все так же слепо водя своим юным лицом. Фальварк откуда-то понял, что эта будет смертельной.

– Пощади! – выкрикнул он, обращаясь к демону. – Оставь ему жизнь, и мы никогда не будем тебя преследовать.

Бальдр полусидел-полулежал, пытаясь вырвать из плеча стрелу. Его красная, очень красная кровь стекала на жесткую траву. Призраки, толпившиеся вокруг, – все эти асы, и ваны, и даже отвратительные карлы Мотсогнира, – жадно набросились на кровь, слизывали ее с земли, с травинок, и от каждой капли их бледная мертвая плоть наливалась все большей силой и реальностью.

Андрас обернулся к нему, и Гураб вздрогнул бы, если бы не был так надежно распят на акации. Он помнил глаза демона, тот взгляд, что полюбила Фрейя, тот, что втайне нравился и ему. У молодого князя Бездны и у его старшего брата глаза были черные, с облаком кружащихся в них звездных искр – такие же, как у матери Абигора и мачехи Андраса, Астарота/Астарты. Теперь глаза Вороньего Принца полыхали пламенем разгорающегося пожара, и Гураб впервые задумался, помимо собственных обид, а что же перенес приятель его юности – здесь, во время заключения в подземных казематах Пламени Бездны, и там, в Мирах Смерти?

– Ты считаешь, – все так же улыбаясь, проговорил Андрас, – что этого будет достаточно?

Он по-прежнему стоял рядом с лучником Хедом и по-прежнему направлял его стрелу на Бальдра.

– Не унижайся перед ним, брат! – выкрикнул тот. – Я уже принимал смерть из этих рук, приму и еще раз. Сладкоголосые девы в чертогах Брейдаблика будут славить мою героическую кончину, и сама Паллада поднимет кубок фалернского и уронит скупую слезу…

Вторая стрела, вонзившаяся в бедро, заставила его замолчать.

– Чего ты хочешь? – глухо сказал Гураб.

– Для начала, чтобы ты перестал прикидываться тем, кем не являешься. Единственный Ворон тут я, Амрот. А дальше вы оба дадите мне клятву верности, скрепленную кровью, – или я скормлю вашу кровь этим мертвецам, а то давно, вижу, никто их не баловал.

Сверху заорала разноцветная огромная птица, которая сопровождала Андраса и его спутника в их походе. И внезапно Гураб – нет, Амрот – ощутил облегчение. Он так давно носил в себе эту ненависть. А теперь ее можно было просто скинуть, как плащ ассасина. О, как соблазнительно было бы вновь встать с Андрасом плечом к плечу, словно давным-давно, на стене крепости Ард-Анор, на Туманном Берегу… Этот соблазн преодолеть было куда труднее, чем все искушения Альфхейма и Ванахейма, сложней отринуть, чем сладкие посулы бессмертия от жителей Дита, невозможней, чем обещания власти от Князей Бездны.

– Нет, – сказал он.

– Ну, как пожелаешь, – ответил Вороний Принц и отвернулся к Хеду.

Тот вновь натянул лук. И тут нелепая, как раскрашенный гриф-переросток, птица ринулась с небес на своего хозяина, возмущенно хлопая крыльями и надсадно каркая. В ее воплях Гурабу – видимо, от потери крови из-за десятков мелких ран сознание уже начало мутиться, – послышался вполне человеческий голос, и голос этот твердил: «Не делайте этого, Андрей, прошу, нет!»

Глава 8
История маркграфа Андраса, или Яблоко Раздора

Вечером мы все сидели у костра (о боги и демоны, сколько раз мне еще повторять эту фразу? Мне, который и на природе-то бывал разве что в компании отца и сестер в Саутгемптоне в далеком детстве и позже с компанией приятелей по колледжу, но тогда мы были в доску пьяны и не отличили бы болота от зеленого луга). Бальдра я перевязал, да и вообще на этом юнце неведомо скольких тысяч лет от роду все заживало как на собаке. Призраков в итоге пришлось разгонять Андрею, потому что за время их с Амротом беседы те успели основательно налакаться крови Бальдра, преисполниться сил и совсем не желали удаляться обратно в небытие.

Что меня поражало – так это то, как трое моих попутчиков, еще пару часов назад готовых глотки друг другу перегрызть, теперь сидели плотной компанией, жарили на костре мясо отловленного Клаусом козленка, пили вино (Бальдр превратил в него воду из бурдюка, но получилась отвратительнейшая кислятина) и трепались, словно закадычные друзья детства на встрече выпускников. В каком-то смысле это, конечно, так и было. И альв-ассасин, и молодой бог, и Андрей-Андрас – они знали друг друга очень давно. И кажется, у этих существ вражда очень быстро переходила в дружбу, ненависть – в любовь, как, впрочем, и наоборот.

Бальдр, преисполнившийся ко мне самыми теплыми чувствами после того, как я его перевязал и накормил извлеченным из волшебного рюкзака обезболивающим, решил взять меня под свое покровительство. Он уселся рядом, оберегая поврежденный бок, то и дело подсовывал мне бурдюк с фалернским и болтал без умолку.

– Обуздать Андраса, когда тот уже занес руку для убийства! – шумно восхищался он. – Да я бы скорее поверил, что можно остановить на лету молот Тора. О, благородный смертный, о, величайший из лекарей, о, светило! Истину говорю, вся мудрость моего отца, и все красноречие Локи, и сила десяти конунгов, и их удачливость…

– Он уже не смертный, – оборвал его излияния Андрей, прихлебывая из бурдюка. – Так что не заговаривай ему зубы. Скоро они, возможно, станут острее твоих.

– Тем паче, тем паче. Асклепий будет грызть свои горькие лечебные корешки от зависти…

Андрей и Амрот одинаково скривились – похоже, за сотни или тысячи лет знакомства велеречивый бог успел надоесть им хуже горькой редьки. Они обсуждали вполголоса какие-то свои дела, а потом и вовсе отошли из круга света в темноту, покидав полуобглоданные кости Клаусу. Бальдра их уход только взбодрил.

– Сотни вопросов томят мою душу, – энергично начал он, но я отнюдь не собирался снабжать его информацией об Андрасе, а наследник Одина явно на это и рассчитывал.

– Если вы мне действительно благодарны, – перебил его я, – то я попрошу вас об одной услуге.

– Да я корни Иггдрасиля вырву и завяжу узлом, чтобы тебе угодить! – возопил Бальдр и, кажется, вознамерился поймать мою руку и прижать к сердцу.

Руку я отобрал и сказал:

– Видите ли, я мало что знаю о жизни Андрея… Андраса. Как я понимаю, он бежал в мой мир или был изгнан, у него конфликт с отцом и что-то случилось с его матерью и с девушкой, которую он любил…

На секунду лицо Бальдра помрачнело, и он утратил сходство с тем добродушным простаком, который только что уверял меня в своей непомерной признательности. Но миг – и все вернулось, будто туча заслонила солнце и пронеслась, гонимая ветром.

– Значит, Вороний Принц тебе ничего не рассказывал, – удивленно, как мне показалось, протянул молодой бог. – Как же так? Самому верному своему приспешнику – и ни слова? Непорядок, непорядок.

– Так просветите меня.

К моему изумлению, он подошел к делу крайне серьезно, а именно достал из своей сумы что-то вроде доски или примитивной скрипки с тремя струнами, с выжженными на ней узорами, и смычок. Водя по струнам смычком – звуки при этом получались такие, словно в скалах завывал голодный койот, – божественный песнопевец поведал мне примерно следующее:

 
Зорко смотри,
Путник, внимай,
Древнему слову,
Из глубины,
Волн и времен
Весть доносящему.
 
 
Враны и вы,
Вепри строптивые,
Что корни роют
Древа Иггдрасиль,
Пасти закройте,
Пусть Стойгнева клятва
Станет молчанием.
 
 
Пусть обратится
Пылью минувшее,
Ибо в одном
Зраке творящего,
Вещего, сущего,
Дивного ворона
О двух головах,
 
 
Стены и крыша
Неба высокого,
Слушайте речь
Наследника Одина…
 

Я уже почти задремал, то ли от монотонных завываний скрипки, то ли от выпитого фалернского, то ли от его заунывных речей, когда из приятного полусна меня выдернул ощутимый пинок. Вскинув голову, я обнаружил, что практически лежу в костре, еще немного – и разделю судьбу горного барашка. По другую сторону кострища Варгас меланхолично, даже без особого гнева, ломал доску-скрипку о голову песнопевца. Бальдр только жалобно покрикивал. Рядом со мной стоял ассасин и мерзко улыбался.

– Это его любимый прием, – поведал мне он. – Заговорить зубы, заворожить песней. Не утверждаю, что он потом намеревался полакомиться вашим мясом, или иным способом воспользоваться вашим телом, или даже заставил бы вас выдать тайны господина, но все возможно.

– Какую тальхарпу сломал, – сокрушался Бальдр, собирая обломки своей бандуры. – Сам король дварфов Свартфлафи вощил ее струны.

– Струны тальхарпы не вощат, – возразил Андрей, усаживаясь как ни в чем не бывало и прикладываясь к бурдюку. – Их делают из конского волоса, а ты, сладкоголосый ублюдок, если еще раз попробуешь причинить вред Томасу, окажешься там, куда Хель волков не гоняла.

– Узнаю моего старого приятеля Андраса! – радостно откликнулся сын Одина. – Да я же просто проверял тебя. Думал, ты стал мягок, будто коровье масло, ты ведь раньше не щадил никого. Но нет, вижу, рука у тебя по-прежнему тверда, как дышло телеги…

– Заткнись. Томас, ты хочешь узнать, как все начиналось?

Он смотрел на меня. Мне оставалось только кивнуть в ответ. Дальше я приведу его рассказ, возможно, в чуть сокращенном виде и с моими ремарками, хотя многословным его я бы в любом случае не назвал. Вся история уложилась в одну короткую южную ночь, один бурдюк с кислым фалернским, а казалось бы, должна была занять эоны…

* * *

…Мою мать звали Яфит, и она была избранной Астарота/Астарты, любимой его жрицей. Она была столь высоко вознесена, что часто гостила в Пламени Бездны, родовом замке моего отца Бельфегора. Там же часто гостил и ее хозяин, и некоторые даже называли их с Бельфегором супругами. Как бы то ни было, Великий Герцог увлекся молодой жрицей, но вот незадача – та понесла, и пифии, все как одна, предрекли, что его дитя от смертной погубит и Бельфегора, и саму Бездну. Поэтому или по другой причине Бельфегор проглотил мою мать и некоторое время думал, что проблема решена…

* * *

Боги, и это я считал свои отношения с отцом и дедом сложными. Что ж, у каждого свой масштаб.

* * *

…Но, видимо, я и в зародышевом состоянии отличался упрямством. Через некоторое время Бельфегор начал заметно полнеть, но списывал это на свое обжорство. А еще через какое-то время ему стало совсем нехорошо. Живот так и ходил ходуном, причиняя ему немалые муки. Бельфегор выл и катался по полу, пока Астарот/Астарта, уж не знаю, из милосердия ли или по другой причине, не решил избавить его от страданий. А именно схватил первый попавшийся меч и распорол ему брюхо, откуда и вывалился я. Вот этот самый меч…

* * *

Тут он наполовину вытащил из ножен свой черный клинок, чье матовое лезвие никогда не блестело – даже в ярком свете костра.

* * *

…поэтому во всех мирах он зовется Истоком. Мой отец, мгновенно излечившись от недомогания, уже собрался пожрать меня во второй раз, только для верности основательно перемолов зубами, но Астарот/Астарта это ему не позволил. Может, потому, что за всем происходящим наблюдал мой старший брат Абигор, прибежавший на крики. Он тогда еще не вышел из детского возраста, и увиденное поразило его настолько, что он после этого две сотни лет не говорил ни слова. Что касается меня, то Астарот/Астарта забрал меня в свой замок Ашшур, где я и вырос, и воспитывал меня, заменив и отца, и мать. С Бельфегором они после этого порвали, а бедняга Абигор так и остался с незалеченной травмой.

* * *

Мне к этому моменту уже хотелось нанять психотерапевта и как минимум двух клинических психиатров, так что душевное расстройство несчастного Абигора ничуть меня не удивило.

* * *

…Когда я немного подрос, Астарот/Астарта вручил мне этот меч и обещал подарить еще более могучий клинок на совершеннолетие. Я был подростком и не желал ничего другого, кроме славных битв и обильных жертв в мою честь, но войны, как назло, тогда не было. Зато были легендарные балы и пиршества в Фэйри, в Городе-под-Холмом, на нейтральной земле, куда были вхожи и боги, и демоны, и ваны, и альвы. Там мы все и познакомились.

* * *

Тут он кивнул на Амрота и Бальдра, и те кивнули в ответ. Амрот был мрачен. Бальдр, как всегда, улыбался, но улыбка эта выглядела фальшивой.

* * *

…Бальдр был помолвлен с сестрой Амрота, Фрейей, но мы с ней сразу друг другу понравились. С этим ничего нельзя было поделать. Думаю, в итоге все бы смирились, помолвка была бы расторгнута…

* * *

Улыбка Бальдра стала настолько натянутой, что тронь – и лопнет.

* * *

…И тут в Ашшур приперлись Афродита Киприда, Фрейя – не моя Фрейя, а ее именная покровительница, царица Ванахейма, – и Афина Промахос. Не знаю, о чем там они судачили, но, когда позвали меня, эти дуры уже делили золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей». В общем, Томас, все почти как у вашего Гомера, только взаправду. Довольно скоро Астароту/Астарте надоело слушать их бабий визг, и он позвал меня. И попросил, чтобы я вручил яблоко самой красивой из них. Склочницы тут же принялись меня искушать, Афина воинской славой, Фрейя любовью своей избранной, а Афродита, недолго думая, вывалила сиськи и начала ими передо мной трясти. Я был юным гордецом и считал, что славы с меня и так довольно, Фрейя и так влюблена в меня по уши, а престарелые прелести Киприды не могли сравниться с нежными персями моей возлюбленной. Ну, я и решил им насолить, да и мастерством мечника хотелось похвастаться. В общем, я подкинул чертово яблоко и на лету дважды его располовинил мечом. Три четвертинки я раздал ошалевшим от такой наглости богиням, а одну – вот это уже было полным идиотизмом – вручил Астароту/Астарте.

* * *

Я лично не нашел в его поведении ничего предосудительного. Судя по рассказу, Астарот/Астарта был двойной сущностью, с мужским и женским лицом, и для юного Андраса играл роль и материнской, и отцовской фигуры. А какой мальчишка не считает самой прекрасной на свете собственную мать?

* * *

…В итоге он выгнал меня из Ашшура, так что пришлось тащиться в замок отца и просить приюта у Абигора, с которым мы были дружны. А между Эмпиреями и Бездной разразилась очередная война. Так получилось, что воевал я сначала на стороне Бездны…

* * *

При этих словах выражение лица Амрота, за которым я внимательно наблюдал, стало ледяным – словно он вновь увидел приятеля юности, штурмующего с тридцатью легионами бесов стены его твердыни.

* * *

…Бельфегор был одержим идеей взять Туманный Берег и перенести войну в реальность, чтобы раз и навсегда разделаться с Эмпиреями. Он готов был положить жизнь моего брата на это, потому что один штурм за другим были неудачными, Абигор терял свои легионы, а теряя их, терял и себя. И я пришел ему на помощь, сменил его у стен. Мои атаки были куда успешней. Только Амрот оставался на другой стороне, а с ним и его сестра, которую он почему-то не отправил в безопасное место…

* * *

Тут альв и демон скрестили взгляды, и Амрот первым отвел глаза.

– Я не мог ей ничего приказать. Она была избранной богини, духом Ард-Анора, его светлым пламенем. С ее уходом крепость бы неизбежно пала… – тихо произнес он.

– Но она же и так пала? – на свою беду вмешался я.

Какую-то секунду мне казалось, что перья-ножи сейчас полетят в меня, но он сдержался.

– Она не пала. Ее сдали.

– Мы договорились, – мрачно пояснил Андрей.