Читать книгу "Гроза на Шпрее"

Таинственная посетительница

Клара отпросилась с работы пораньше, сославшись на семейные обстоятельства, а Марии и Рут пришлось побегать. Потом Себастьян попросил посмотреть кое-какие бумаги. Вечером за отцом зашел сын. Мария с удовольствием поболтала с ним. Хороший юноша! Так, вероятно, думала Рут. Быстрая, острая на язык, она сразу притихла, а когда Эрнст предложил помочь ей спустить жалюзи над витринами, так смутилась, словно он пообещал преподнести ей по меньшей мере небо со всеми звездами. При взгляде на молодого человека и девушку на душе становится теплее. Именно для таких, как они, работают здесь Мария, Фред, Зеллер и многие другие.

Мария поднимается к себе наверх, уже совсем успокоившись. Только все тело налито усталостью, словно она продиралась сквозь чащу. Если бы Фред пришел завтра…

Но он пунктуален и приходит ровно в восемь. Как обычно, кладет на стол билеты.

– Ты, наверно, не ждала меня сегодня?

– Наоборот. Как только мне сказали, что ты звонил, я сразу поняла, в чем дело: капитан, от которого я хотела спрятаться.

– Точно. Расскажи о ваших отношениях, что тебя с ним связывает? Надеюсь, ты понимаешь, я спрашиваю не из любопытства, а в интересах дела, порученного нам. Кто он?

– Мой бывший муж.

– Бывший… Почему вы разошлись?

– Если говорить об официальной стороне дела, то не знаю. Написала письмо, приложила к нему заявление с просьбой о разводе и… все.

– Выходит, он может тебя разыскивать?

– Сама не знаю… Мы прожили вместе очень недолго. Случайное знакомство, внезапная любовь, брак – все это обрушилось на нас обоих, словно шквал, подхватило, понесло, закружило. Наверно, мы видели друг в друге не конкретного человека, а тот идеал, о котором каждый из нас мечтал. Теперь я понимаю, как мало знала Бориса. Вероятно, так бывает у многих: думаешь, что держишь в руках настоящее золото, а выясняется, что обычные черепки… – Мария оборвала разговор, провела рукой по лбу, словно отгоняя ненужные теперь воспоминания, потом коротко рассказала, как попала к фрау Шольц, как случайно встретилась с мужем. Она старалась сухо излагать лишь факты, не комментируя их, не вдаваясь в подробности, и лишь паузы между отдельными фразами, когда она прикусывала губу, да побледневшее лицо говорили о том, как трудно ей уложить свое душевное смятение в сухие протокольные фразы.

«Она боится впустить в свой внутренний мир постороннего человека, и одновременно ей хочется выговориться, выговориться, выговориться… Чтобы вместе со словами выплеснуть из сердца все накипевшее, приглушенное, скрытое на самом дне… Такое желание иногда мучит и тебя. Но ни с одним человеком ты не можешь быть откровенен до конца, даже со своей помощницей. Ей не известно даже твое настоящее имя. Ты не можешь ответить ей откровенностью на откровенность. Ибо, как скупо и сдержанно она ни отвечает, в каждом ее слове чувствуется правда».

– Ты недавно говорила, что эта встреча была кульминацией всей твоей жизни. Почему же тогда…

– Погоди! Я целый день сегодня гнала от себя воспоминания обо всем, что произошло потом. Боялась снова пройти по дороге, на которой в кровь изранила ноги. И это стремление не думать, забыть вконец измучило меня.

– Может, отложим этот разговор?

– Упаси бог! Теперь мне легче рассказать, чем промолчать. И чем быстрее я это сделаю, тем лучше. Так вот, батальону, который первый вступил в город, дали день передышки. Мы с Борисом устроились в одной из комнат мэрии. То есть устроилась я, потому что Борису все время приходилось отлучаться. За весь день нам удалось побыть вдвоем час-полтора. Но я все равно чувствовала себя счастливой из счастливейших, хотя в голове был туман, а нога болела все больше. К вечеру пришлось звонить в медсанбат, самочувствие мое так ухудшилось, что я уже не могла ни помыться, ни надеть на себя новое белье, где-то раздобытое Борисом… Послушав пульс, доктор сердито отчитал Бориса за то, что тот не сразу вызвал его, и крикнул сестре, чтобы та как можно скорее сняла тряпки с моей ноги. Глазами я попросила Бориса выйти, но он то ли не понял меня, то ли не хотел понять. Я до сих пор помню чувство унижения, которое ощутила. Как он посмел остаться! Неужели не понял, что именно ему нельзя видеть интимнейшее убожество моего тела: отвратительные ожоги, лохмотья, которыми я их прикрывала, опухшие, почерневшие пальцы с давно не стриженными ногтями. Размотав тряпки на ноге, сестра охнула, и из глаз ее покатились обильные слезы. «Держите себя в руках, Нина. Вы у кровати больной!» – резко бросил Борис. Девушка подняла на него глаза, в них было удивление и отчаяние. Меня что-то поразило в этом взгляде, но что именно я не успела понять, потому что в эту минуту слышала слова врача: «Немедленно и категорически – в госпиталь! Чтобы избежать ампутации…» Так, найдя друг друга, мы разлучились в тот же вечер. Теперь навсегда.

– Ты в этом уверена?

– Абсолютно… Ногу, как видишь, мне спасли, но все же пришлось прибегнуть к ампутации. Другой. Когда мы с Борисом поженились, я оставила себе девичью фамилию, потому что гордилась древним родом Стародубов. И это обстоятельство сыграло немаловажную роль в моей семейной катастрофе.

В госпитале я подружилась со своей соседкой по палате. Даже после самых мучительных перевязок она возвращалась улыбаясь, и только орошенный потом лоб да побледневшее лицо были свидетелями того, как мучительны для нее эти неизбежные процедуры. Была в ней неисчерпаемая вера в силы и возможности человека, которые таятся в каждом, буквально в каждом, стоит только самому это осознать или попасть в какие-либо исключительные условия.

«Представь, – рассказывала мне Варя, – мать зимой пронесла меня трехлетнюю и годовалого братика десять километров до ближайшей больницы. Дошла, упала, а рук расцепить не может, так свело их судорогой. Потом, когда нам оказали первую помощь, врач все допытывался у мамы, неужели она действительно из Выселок и всю дорогу прошла одна. Все спрашивал, как она отважилась двинуться в такой дальний путь, да еще с такой тяжелой ношей на руках. „Надо было спасать детей“, – ответила мама. Понимаешь, откуда у нее, такой слабенькой, силы взялись? Или взять наших девочек из медсанбата. Придет какая-нибудь… место ей за школьной партой, в пионерском лагере, на танцплощадке, в туристском походе, а не в боевом, под огнем, среди стонов раненых… Думаешь, не выдержит, не одолеет, и не от неумения или лени, а просто не хватит физических сил. Для мужчин война – страшное испытание, а для девушек или женщин… сама понимаешь, как ей достается, особенно в определенные числа каждого месяца. Я, как видишь, в силе, и то иногда не верила, что смогу сделать еще хоть шаг. А такая девочка? Пришла к нам одна, Ниной звали. Тоненькая, словно стебелек, кажется, вот-вот от ветра свалится. Увидела первых раненых – в слезы, дрожит вся, вот-вот сознание потеряет. И что ты думаешь? Сколько потом бойцов вытащила на себе из-под шквального огня. Эх, Нинка, не было меня рядом с тобой в то время, не дала бы тебе ослабеть!» – сердито проговорив эти слова, моя собеседница замолчала.

Я не решалась расспрашивать о дальнейшей судьбе девушки. Острое чувство зависти к Варе и ко всем другим женщинам и девушкам, которые вместе с мужчинами боролись за победу, в который раз пронзила меня. «Ты почему загрустила? – тихо позвала меня Варя. – Опять по-глупому коришь себя? Мало натерпелась?» Был у нее какой-то особый талант чувствовать, что происходит с другими. Я резко ответила: «Ну, натерпелась, а что проку? Мои страдания были лишь моими страданиями. Я завидую всем: тебе, этой неизвестной Нине, какая бы судьба ее не ждала, потому что смерть может только возвеличить, а не отнять то, что человек сделал». Так наш разговор снова вернулся к Нине, так я узнала историю ее любви, безгранично преданную с ее стороны и мелко эгоистичную со стороны того, кого она ставила над всеми, боготворила, кто должен был стать отцом ее ребенка.

Варя не назвала ни имени, ни фамилии Нининого избранника, но тяжелое предчувствие сжало мне сердце. Почему-то вспомнилась комната в мэрии, сестричка, которая расплакалась, увидев мою ногу, раздраженный окрик Бориса, вскинутые глаза, во взгляде которых меня что-то поразило. Теперь я знала, эта была беззащитность обиженного ребенка перед непонятной грубостью близкого ей человека. «Чушь! – остановила я себя, – Опомнись! На свете тысячи Нин и тысячи капитанов…» Меня саму удивило, как естественно-спокойно сорвались с моих губ слова: «А тебе не кажется, что, огорчаясь за подругу, ты несправедливо могла отнестись к этому, как его?» Варя не ответила на вопрос, ее заинтересовала лишь суть сказанного мною. Неуклюжая попытка узнать имя капитана не удалась. Помолчав минуту, словно восстанавливая в памяти известные уже факты, она отрицательно покачала головой: «Нет, все равно он должен был вести себя иначе. Я допускаю, он искренне верил, что жена его погибла, и неожиданная встреча с ней внесла сумятицу в его душу, делаю скидку даже на нервное возбуждение, но то, что он во всем попытался обвинить Нину… «Я полагался на тебя. Ты – медичка и могла все предусмотреть. Почему ты до сих пор молчала, почему не приняла мер? Надеялась привязать меня к своей юбке? Не выйдет!» И ни единого слова утешения, даже в глаза не решился поглядеть. При этом учти – Нина ни о чем не просила, она понимала, что им надо расстаться».

Какая-то неведомая сила заставляла меня защищать капитана: «Ты ведь не присутствовала при их разговоре и не знаешь, как все было в действительности», – настаивала я. «Я знаю Нину и знаю капитана Корейшу, – отрубила Варя, – да и то, как повела себя Нина, говорит в ее пользу, а не в его. Она ничего не ответила на это обвинение, просто повернулась и ушла. А вскоре добилась, чтобы ее отчислили из части, и куда-то уехала. „В никуда“, – как писала она мне с дороги».

Варя что-то еще рассказывала о единственном полученном ею письме, но до моего слуха долетали лишь отдельные разрозненные слова, не связанные в фразы и поэтому лишенные смысла. «Капитан Корейша, мой муж! Комбат Корейша, Борис Гордеевич!» – стонало все во мне, как стонет ветер в трубках огромного органа, прорываясь сквозь скрытые в середине отверстия и клапаны. Только звуки эти не вырывались наружу, а гасли во мне, оставляя по себе лишь тину и обломки моего разбитого дома. Да еще тупую боль, ни на минуту не стихавшую. Не думай, что меня мучила ревность. Я бы простила ему случайную измену, от всего сердца поблагодарила бы женщину, принесшую ему кратковременное забвенье, согревшую своим теплом. Но здесь речь шла не об измене, а о черном предательстве, и предал он не меня, а своего боевого друга, бросил его на произвол судьбы, когда тот попал в беду…

Через несколько дней я написала Борису письмо, рассказала обо всем, что узнала, посоветовала найти Нину, объяснила, что у меня не может быть детей, а в нем рано или поздно проснутся отцовские чувства, ибо инстинкт продолжения рода – самый сильный из инстинктов, потому что стоит он на страже самой жизни… Прости, Фред, в моем рассказе много лишнего, но с тобой мне легче было пройти этот предпоследний этап дороги, который привел меня назад в Германию, чтобы заплатить свой долг Родине… Тебя интересует еще что-нибудь?

– Только одно: адрес, по которому ты писала Борису. Имея его, будет легче восстановить его нынешние координаты.

– Зачем?

– Очень просто. Надо, чтобы его немедленно отозвали из Германии.

– Номер полевой почты запомнить легко, 32414. Фамилия – Корейша, имя, отчество – Борис Гордеевич.

– Не позднее, чем завтра, сообщу Горенко, а тебя попрошу теперь вести себя особенно осторожно. Номер машины дает право думать, что он имеет какое-то отношение к комиссии по репатриации, значит, в западной части Берлина бывает часто.

– Никак не ожидала такого осложнения. Только почувствовала настоящее облегчение, убедилась, что прошлое больше не тяготеет надо мной… Теперь же…

– Теперь тоже ничего не произошло и, надеюсь, не произойдет. Напомнил я об осторожности только для предостережения. И давай больше об этом не говорить, лучше угости меня чашечкой крепкого чая. Впереди у меня скучнейший вечер в препротивной компании.

– Тогда я приготовлю тонизирующий номер один. – Мария опустила в воду электрокипятильник, достала из шкафа железную банку с заваркой. – Тут смешано несколько сортов, пропорция – секрет фирмы, то есть мой. Не улыбайся скептически: один друг отца долго работал в Японии, много рассказывал о прославленной чайной церемонии. Вот я и стала экспериментировать, научилась пить чай маленькими глоточками без сахару, чтобы как можно полнее почувствовать чудеснейшую гамму этого царя напитков. Понюхай, какой тонкий аромат. – Сняв крышку, Мария протянула баночку Григорию, но рука ее вдруг застыла на полдороге. – Кто это? – шепотом спросила молодая женщина. – Ты запер внизу дверь?

Григорий утвердительно кивнул головой и, быстро поднявшись, вплотную подошел к черному ходу. Да, сомнений не было, по лестнице кто-то поднимался. Вот скрипнули шестая и седьмая ступеньки. Походка легкая, скорее женская, а если мужская, то очень осторожная. Скрип не повторился, значит, следом никто не идет. Итак, идет один или одна. Десятая ступенька тоже со скрипом. Так и есть, скрипнула. Скорее, идет женщина, но очень уж неуверенно. Григорий поднял палец и успокаивающе положил руку на крючок.

– Быстрее вниз, – поспешно прошептала Мария, – окно провизорской у выхода во двор, напротив фонаря…

– А ты не боишься?

Мария приложила палец к губам, на цыпочках подошла к двери и снова молча показала глазами на внутреннюю лестницу. Она вела в аптеку. Выходя из комнаты, Григорий слышал, как кто-то старался вставить ключ в замок, потом до него донесся сонный голос Марии:

– Госпожа или мадемуазель, вы ошиблись! Вход в сорок девятую рядом. Следующий раз будьте повнимательней… Подняли меня с постели, чуть не ворвались в чужую квартиру… В конце концов это…

Дальше слова заглушили его собственные поспешные шаги.

Из провизорской и впрямь хорошо был бы виден двор, если бы не запотевшие окна, забранные решеткой. Выбрав самую удобную позицию, Григорий протер платком мутное стекло и впился глазами в причудливое, колеблющееся пятно у ворот, размытые края которого поглощала полутьма. От напряжения на глаза набежали слезы, но он не решился стряхнуть их. Поэтому два силуэта, вынырнувшие из-под арки, показались расплывчатыми. К счастью, эти двое остановились, очевидно, пререкаясь. Высокий человек в американской военной форме дергал свою спутницу за плечо, она же, вцепившись в его рукав, старалась утянуть его за собой. Но силы были явно неравны. Вырвав из рук девушки какой-то сверток, военный резко повернулся в сторону, противоположную той, в какую его тянули и, не оглядываясь, ушел. С минуту постояв, девушка тоже сорвалась с места. Сначала она сделала несколько мелких, быстрых шажков, потом побежала. Из темноты донесся приглушенный крик – наверно, она звала своего спутника.

Поднявшись, Григорий рассказал о сцене, свидетелем которой стал. Любопытство сменилось на лице Марии удивлением, потом все возрастающей растерянностью.

– Ты бы не смог описать мне эту девушку?

– Она стояла спиной ко мне. Пальто, кажется, черное или какого-то другого темного цвета. Белый пушистый платок. Немного выше тебя и потолще… Да, еще туфли на высоком каблуке, шажки очень мелкие, не соответствуют фигуре.

– А мужчина?

– На голову выше женщины. Чуть сутулится. Широкие брови, почти срослись на переносице. Свет от фонаря падал прямо ему на лицо, но стекло опять затуманилось, и я не решился его протереть, боясь привлечь к себе внимание.

– Клара и Петерсон! Да, похоже – это они…

– То есть?

– Клара – одна из девушек, которая помогает мне по хозяйству. А военный, должно быть, американский сержант Петерсон, связанный с черным рынком. Он несколько раз предлагал различный товар и получал отказ… Странно… что им было надо и откуда у них ключи? Даже у Себастьяна их нет.

– Замки стандартные?

– Нет, их изготовили по специальному заказу Зеллера.

– Где ты держала ключи?

– Почти всегда при себе. Иногда, правда, оставляла в ящике письменного стола. Теперь я вижу, как это было легкомысленно.

– Очень. Но сделанного не воротишь. Давай подумаем, зачем они приходили. Искали укромный уголок? Тогда бы и он поднялся с ней. С целью грабежа? Твоя выручка мизерна по сравнению с операциями на черном рынке. Наркотики?

– Он сам нам их предлагал.

– Попытка подслушать, что делается у тебя в комнате? Тогда бы она не пыталась вставить ключ в замок. Кстати, девушка откликнулась, когда ты подала голос?

– Вскрикнула «ой» и побежала вниз. Никто не догадывается, что последнее время я часто ночую здесь, потому что у меня в квартире очень холодно. Клара знает о внутренних запорах и могла решиться открыть дверь, только думая, что меня здесь нет.

– Задача со многими неизвестными. Взвесим вначале то, что мы знаем. Клара сделала слепки с ключей, чтобы проникнуть в аптеку и выполнить определенную, известную Петерсону акцию. Попытка оказалась неудачной, сообщники поссорились. Он вырывает из ее рук сверток… Погоди, погоди… сверток. Возможно, в нем и кроется разгадка. Аптеку они решили использовать как место, где можно скрыть что-то компрометирующее. Сверток небольшой, очень компактный. Итак, в нем могли быть деньги, драгоценности, нереализованный товар: чулки или те же наркотики. Возможно, сержант попал в беду и теперь старается замести следы. Кстати, на протяжении последней недели полиция произвела несколько облав на завсегдатаев черного рынка. Американская военная администрация вынуждена была пойти на такой шаг, чтоб отвлечь внимание общественности от крупных афер, таких, например, какими занимался Брукс при участии лиц особо влиятельных. Мне кажется, что эта гипотеза самая вероятная…

– Зачем же тогда он забрал у Клары пакет? Завтра на работе ей легко его спрятать.

– Потому, что опасность грозит этому проходимцу уже сегодня.

– А вдруг он шпик? И хотел бы подложить сверток с провокационной целью?

– Нельзя исключать и этот вариант. Некоторое время нашим людям придется не заходить в аптеку. Замки надо заменить новыми. Думаю, эти двое сюда больше не сунутся, береженого бог бережет. Я попрошу Зеллера прислать мастера. За девушкой завтра проследи. Я позвоню, спрошу Магду, если ты скажешь «Господин, вы ошиблись номером», – я буду знать, что у тебя все в порядке. В случае опасности к сказанной фразе прибавь: «Надо быть внимательнее». Я найду возможность в тот же день встретиться с тобой.

Григорию пора было уходить, но он не решался оставить Марию одну. Представлял, как она будет мысленно корить себя за неосторожность с ключами, испуганно прислушиваться к ночным шорохам, обычным для старого дома, но мало заметных до сих пор, потому что ухо к ним привыкло. Впервые он подумал о том, как одиноко ей, такой еще неопытной, среди всех чужих. История с ключами – лучшее тому доказательство. Но это и его просчет. Никогда у него не хватало времени поговорить с ней дружески, объяснить, какую опасность иногда таит малейшая ошибка, насколько необходим постоянный самоконтроль в любом деле.

– Ты ругаешь меня в душе, так ведь?

– Наоборот, себя. Я старше тебя по возрасту, опытнее, а вот не подумал о том, что ты только что оттолкнулась от берега. Чтобы переплыть бурную реку, мало одного мужества, нужно еще профессиональное умение и плечо друга, за которое можно ухватиться…

– Ты очень деликатно отчитал меня, лучше бы хорошенько выругал.

– Я должен идти, сделай это сама. Только в меру. Отрицательные эмоции размагничивают, а у тебя завтра должна быть ясная голова. Заставь себя уснуть. А утром со всех сторон обмозгуй, как лучше поговорить с Кларой.

– Фред, ты уверен, что на лестнице никого нет?

– Никогошеньки. – Григорий спокойно откинул крючок, повернул ключ в замке. Из темных сеней пахнуло холодом, он быстро прикрыл дверь, подождал, пока Мария запрет за ним, и стал спускаться.

Мария, прижавшись к дверному косяку, напряженно прислушивалась. Как мягко ступает Фред! А может, остановился, вслушивается в предательскую темноту? Нет, вот скрипнула десятая ступенька… седьмая, шестая. Сейчас он выйдет во двор и, если там нет засады, выскользнет на улицу. Быстро спустившись в провизорскую, Мария прижимается к зарешеченному окну. Улица пустынна. Бледный луч от фонаря словно дышит, то сужаясь, то расширяясь. Это ветер раскачивает ветви над лампочкой, только и всего. Но изменчивый, дрожащий свет усиливает тревогу. Скорее б убедиться, что все обошлось, что Фред не попал в беду из-за ее легкомысленного отношения к ключам… Минутное ожидание растягивается в бесконечно длинный отрезок времени. И сразу напряжение спадает, его словно рукой сняло: она видит знакомую фигуру, удаляющуюся от ворот.