Текст книги "Чародей звездолета «Агуди»"
![](/books_files/covers/thumbs_240/charodey-zvezdoleta-agudi-24065.jpg)
Автор книги: Юрий Никитин
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Я же подумал с усмешкой, что Карашахин все же ухватил самое главное: гомосексуализм, педофилия и прочие сексуальные извращения, действительно, возможны только при демократии, так что все извращенцы – убежденные демократы. Эта аксиома верна и в обратную сторону: все демократы – извращенцы, ибо скажи, кто твой соратник по партии, и я скажу, кто ты. Кто не останавливает порок, тот поощряет его распространение.
Гм, тут уж меня заносит, надо останавливаться, я же сам демократ, не надо давать волю чувствам, ибо чувства… они несколько древние, дикие, животные, звериные. А вот если по уму, то человеку должно быть безразлично, как его ближний получает сексуальные удовольствия…
Однако настроение слегка подпортилось, живем все-таки больше чувствами, чем умом, и до самого аэропорта я пребывал в глубоком молчании, а Карашахин беспокоить не осмеливался.
В Великую Кобызию, как острил Павлов, мы прибыли в сопровождении десятка автомобилей спецохраны. Я хотел на вертолете, но Крамар отчаянно воспротивился, любой вертолет легко подбить из стингера, а прочесать всю местность на пути следования вертолета – немыслимо. Вот и ехали, хоть на предельной скорости, но все же убили на дорогу три драгоценных часа. Правда, успел провести три видеоконференции, получил через спутниковый Интернет уточненные данные по неустойчивой котировке цен на нефть и прогнозы специалистов, велел созвать на завтрашнее совещание энергетиков.
Поселения кобызов я узнал еще до того, как Мочарский, глава районной управы, указал на них и начал объяснять, какие хорошие люди поселились, как с ними хорошо, это не чечены какие-нибудь злые и дикие. А эти уважительные, работоспособные, трудолюбивые и – счастье-то какое! – непьющие.
На лугах пасутся огромные стада, коровы тучные, толстые, с отвисшим переполненным выменем. Перед самой околицей догнали отару овец, пастухи бросились сгонять животных с дороги, я представлял, как дергается и нервничает Крамар, сейчас мой автомобиль – идеальная мишень, овец столько, что непонятно, где они помещаются в таком небольшом селе, разве что кобызы спят с овцами в одних помещениях…
Едва миновали овец и поравнялись с первым домом, дорогу перегородило огромное стадо гусей, раскормленных, боярски наглых, неторопливых, они двигались в сторону блистающего неподалеку озера, там и так уже бело от этих крылатых. Геннадий намеревался уже двинуть напролом, я сказал предостерегающе:
– Потерпи! Может быть, это те самые гуси, что Рим спасли.
– Откуда?
– А кобызы ведут свой род от Навуходоносора… или еще давнее.
– Ну и что?
– Как видишь, помогает. Не растворились среди народов.
Он отмахнулся:
– Наши ведут то от скифов, то от пеласгов… даже от этрусков! Не помогает.
Я усмехнулся: начитанный у меня шофер. Тоже ищет пути, как Русь обустроить без труда и усилий, без инвестиций и капиталовложений, то есть ищет чисто русский путь, а-ля щука из проруби, золотая рыбка, хотя, если признаться, у нашей золотой рыбки мало разницы с Аладдиновым джинном или пещерой Али-Бабы.
Машины миновали околицу, из-за заборов выглядывает детвора. Их мордашки торчат почти над каждой доской, кругленькие, веселые, смеющиеся, с блестящими, черными, как маслины, глазами.
Мочарский вздохнул:
– Когда возвращаюсь отсюда домой, в ушах до ночи звенят их голоса… А у нас как в могиле. Тихо-тихо.
– Ну так уж и тихо, – подал голос Карашахин. – А добрый привычный мат?
– Мат – это да.
– Много?
– Нет, слова тоже бывают. Да еще пьяные песни. Правда, тоже из мата.
Машина притормозила, мимо проплыли скученные люди в ярких одеждах, охрана оттесняла их от дороги, мы мягко остановились перед самым большим домом, чистеньким, украшенным, стены оплетены виноградом. Подбежал охранник, но Крамар сам открыл переднюю дверь и вышел, я дождался, пока меня выпустят. Из следующей машины, кряхтя, выбрался Новодворский.
На меня смотрели жадно, с интересом, с не меньшим интересом всматривался и я, сердце в груди болезненно сжимается, я просто чувствую, как большая холодная жаба ложится на него сверху и давит всем весом.
Дома – настоящая русская деревня, типичные дома, ничего в них узбекского или вообще восточного. И заборчики больше похожи на украинские плетни, за ними сады, красные от созревших вишен.
В сторонке двухэтажный дом, очень добротный, совсем не деревенский, больше похожий на особняк «нового русского», на пороге появился невысокий крепкотелый человек в зеленом халате и с белоснежной чалмой на голове. Руки скрестил на животе, пальцы перебирают четки, лицо волевое, глаза из-под тюрбана смотрят пытливо. Я чувствовал, что волосы у него короткие и жесткие, стрижка ежиком, как у нас привычно изображают прусских баронов, так вот это и есть прусский барон по-кобызски: с темным татарским лицом, глаза смотрят умно, остро, с легкой смешинкой, стоит спокойно, как будто не перед президентом, а перед достигшим высот учеником, опрятный, с мягкой улыбкой фельдмаршала, взирающего на строй молодых отличившихся курсантов.
Он поймал мой взгляд, поклонился с достоинством, Мочарский шепнул:
– Это их аятолла Абдулла Шер.
Я дождался, когда аятолла сошел на землю, сам сделал шаг вперед, он вежливо дождался, когда я протяну руку, президент по этикету первым протягивает даже женщинам, наши ладони встретились. Его пальцы сухие и крепкие, а ладонь теплая, в ней чувствуется расположение, если в ладони может что-то чувствоваться.
– Приветствую вас, господин президент, – сказал он надтреснутым, как сухое дерево, голосом. – Приветствую на земле, где мы нашли убежище. На вашей земле!
– Это земля моих предков, – ответил я. – Русский народ всегда отличался гостеприимством и всегда оказывал всяческую помощь гонимым и страждущим.
– И он это доказал, – сказал аятолла проникновенно. – Мы всегда это будем хранить в сердцах!
– Это всего лишь наш долг, – ответил я с высокопарностью. – Мы не могли иначе!
– Спасибо вам, господин президент!
– Я ни при чем…
– Но я в вашем лице благодарю всех русских людей…
Я развел руками:
– Говорю же, не стоит, это просто долг всякого человека…
Новодворский наконец с важностью вставил и от себя слово:
– Здесь мы поступаем, как настоящие европейцы!..
– Да-да, – подтвердил я. – И как европейцы… и вообще как должны поступать люди.
Мочарский подошел, я заметил, с каким напряжением он вслушивается в разговор, где уже начались повторения одних и тех же дежурных фраз. Поймав мой взгляд, он поклонился, предложил:
– Господин президент, я полагаю, что есть смысл отпустить нашего доброго хозяина. Не хотите ли посетить нашу управу, оставить запись в книге? Все будут счастливы.
Он что-то недосказывал, и я, хотя намеревался подвезти его до его управы, подбросить, так сказать, по дороге, наморщил лоб и сказал важно:
– Да-да, вы правы, но у нас, увы, день расписан по минутам… Дорогой Сергей Владимирович, благодарю вас за радушный прием. Спасибо, спасибо. Дайте пожму вашу руку, передавайте привет домашним, а мы, увы, отбудем. У вас хорошо, сам бы здесь поселился, но работа, работа…
Он кланялся, едва не прослезился от избытка чувств, добрый и простодырый, как только и попал на такой крупный пост, ему бы колхозным бригадиром, не выше, разве что так и было, а потом с приездом кобызов село разрослось, стало районным центром?
Мне показалось, что далеко-далеко группа молодых парней перехватила троих или четверых, что пытались прорваться в нашу сторону, оттеснили. Я обратил недоумевающий взгляд к Мочарскому, тот сказал поспешно:
– Какие-нибудь с прошениями!.. Работать не хотят, все ждут, что им богатые спонсоры за так денег отвалят!.. Никчемный народ…
Крамар отправился с первой машиной, Карашахин сел на его место рядом с шофером, рядом со мной сел Новодворский, от его туши стало не только тесно, но и жарко, а кондишен никак не мог поглотить запах его мощных дезодорантов. Машина плавно вырулила на дорогу. Я спросил мрачно у Карашахина:
– Что случилось?
– Да ничего, – ответил он, – просто мне кажется, вам для полноты картины стоит посмотреть и еще кое-что…
Голос его звучал загадочно и мрачновато. В машине словно бы потемнело, я ощутил дыхание иной жизни, спросил почти враждебно:
– Что там?
– Село, – ответил он. – Обыкновенное село. Отличается прежде всего тем, что сейчас вы смотрели Отрадное, куда прибыли первые кобызы.
– А едем?
– В Хагалак-Тюрку, – ответил он и добавил, не дожидаясь нового вопроса: – Это их самое новенькое село.
Новодворский обронил задумчиво:
– Ну, это вообще-то правильно. Увидеть самое старое и самое молодое, а остальные укладываются между этими двумя. Так?
– Абсолютно верно, – отозвался Карашахин. – Абсолютно.
Глава 11
Шофер удивленно присвистнул. Он возит меня уже шестой год, может себе позволить такую вольность, а Карашахин лишь наклонился чуть вперед, словно спешил оказаться там, в этом Хагалак-Тюрку или Хагалаке-Тюрке. Я оцепенел, не понимая, что это, сперва показалось, что вижу гигантские муравьиные кучи, но только из золотого песка.
Дома медленно проплывали мимо лимузина, похожие на исполинские юрты. Сложены из добротного белого камня, округлые, словно потрудился Корбюзье, угадывается закономерность в расположении, хотя это не улицы, на некоторых домах вывески…
– Заметили? – спросил Карашахин.
– Красиво, – только и сказал я.
– Просто чудесно! – воскликнул Новодворский.
Геннадий совсем сбавил ход, мы прильнули к окнам. Вывески в форме больших круглых дисков, чисто степняцкие щиты, на пороге каждого дома цветной половичок, больше похожий на ковер. Охрана бдительно оттесняет народ, чтобы не лезли под машину. Детишки узкоглазые, с темными, как ночь, глазами, смуглые, быстрые, как белки, пытались проныривать под руками охраны, но замирали и возвращались по строгому окрику старших. И – везде звучит чужая речь.
Половина собравшихся в странных полухалатах-полунакидках, на головах платки, похожие на спецназовские, цвета яркие, восточные, много красного и желтого, блестят белые зубы.
От одного дома с непонятной надписью несет таким мощным запахом кофе, что можно не спрашивать, что там написано, рядом на длинных мангалах жарят мясо, пахнет прогорклым жиром. За европейски одетыми молодыми парнями и девушками, даже средним возрастом иногда пестрят похожие на стеганые одеяла халаты людей старшего поколения.
Не выходя из машины, я угадывал и мастерские, какие по запаху, какие по витринам, никак не мог поймать взглядом школу, зато сразу увидел два больших магазина, даже в райцентре помельче, не такие яркие и ухоженные.
По всей длине улицы в аккуратно забетонированном русле бежит вода. Чистая, прозрачная, повеяло прохладой. Мне захотелось присесть на корточки рядом и опустить хотя бы кисти рук, подумал опасливо, что могу нечаянно нарушить чьи-то ритуалы, оскорбить чувства верующих… если здесь язычники, следом пришла нехорошая мысль, что я – президент, да пошли вы все к черту, мне можно все…
Кровь прилила к лицу, я застонал от стыда, ощутив, что хоть на миг, но стал похожим на шовиниста, будем называть все своими именами, шовиниста, увы. Что-то во мне проснулось и приподняло голову нехорошее, но я тут же затолкал обратно, а сам надел на лицо доброжелательную улыбку.
Над ручейком, видимо, здесь это арык, вьются во множестве пчелы, в воздухе нежный аромат меда, пыльцы и свежего воска. Пчелы облепили бетонные края, жадно лакают, я вспомнил, что пьют только чистую, застойной брезгают, лучше умрут, чем напьются из лужи или пруда.
Среди этих белесых муравьиных куч гордо и красиво поднимается мечеть. Нет, сама мечеть невысокая и приземистая, но белокаменный минарет рвется в синее небо, острый купол вонзается в синеву, от этого сооружения веет странным чувством сопричастности с будущим, словно попал в следующий век и смотрю на космическую станцию слежения за звездолетами.
От мечети несет прохладой, справа от входа крохотный бассейн, на высоту человеческого роста бьет фонтан. Двое стариков беседуют мирно, сидя на невысоком гранитном барьерчике, в самом бассейне копошатся детишки, плескаются водой, кричат, верещат.
Новодворский сказал громко:
– Какие молодцы!.. Они переселились сюда меньше чем год назад, а какое село отгрохали! Город, а не село. Виданное ли дело, фонтан в селе? Европа.
– Кобызы вроде бы не Европа, – сказал Карашахин осторожно.
– Ну, Азия! – возразил Новодворский. – Все равно – Европа. Теперь те дикари, которых Миклухо-Маклай открыл, для нас компьютеры делают, электроникой нас завалили. А мы ничего не умеем. А здесь умеют работать люди. Не то что наши криворукие, косопузые, спивающиеся…
– Да-да, русские ни на что не способны, – подхватил я, – кроме пьянства и свинства… Чтоб вот такой фонтан в деревне? Да если даже из Москвы приедут и сделают им, то на другой же день в него насрут!
– Это точно. Как сказал Андрей Дмитриевич Сахаров, русские ни на что не способны, кроме пьянства и свинства.
Геннадий обернулся, сказал любезно:
– Вы забыли сказать про совесть вашей нации.
– Да-да, – сказал Новодворский, – Андрей Дмитриевич Сахаров – совесть нашей нации.
– Вот-вот, – сказал Геннадий, – совесть вашей нации… Ага, вот и их главный! Приехали.
Машина остановилась, Новодворский и Карашахин вылезали, я бросил понимающий взгляд на Геннадия. Достали мужика. Понимает, что за такие реплики могут уволить, но сдержаться уже не может. Вот даже шея покраснела, весь кипит, от злости едва не лопается.
Крамар уже здесь, открыл дверцу, я вышел, с наслаждением вдохнул свежий чистый воздух. В сторонке Новодворский, выпятив громадное брюхо, осматривался с самым что ни есть хозяйским видом.
– Да это же рай, – проговорил он довольно. – Вот это люди! Не то что наши пьяные да косорукие… Вечно пьяные, а косопузые так и вовсе от рождения!
Карашахин покосился на них, сказал негромко:
– Каждый народ трепетно любит свою историю, и только наш народ ее грубо имеет.
Новодворский живо откликнулся:
– Это вы хорошо и правильно сказали! Как истинный и убежденный демократ, скажу прямо: нашей стране давно уже нужен другой народ.
Я направился к гостеприимно раскрытым вратам мечети, сзади охрана сдерживает толпу, ноги ступают по тщательно уложенным плитам из розового камня, у нас такие только на Старом Арбате, везде чисто, ухоженно, в воздухе прохлада от арыков, хотя день жаркий, солнце уже напекает голову…
В мечеть заходить не рискнул, вдруг да оскорблю чем чувства верующих, заглянул в огромное светлое и строгое помещение, люди сидят на полу, точнее, на тонком ковре, не толще махровой простыни, кто-то на пятках, положив руки на колени, кто-то по-турецки, но все смотрят и слушают очень внимательно. Видно, что внимают учителю, а также видно, что никто не будет потом острить и высмеивать ни походку муллы, ни его речь.
Мулла в расшитом зеленом халате на небольшом помосте, окруженном сидящими людьми, что-то объясняет на своем языке, слушают почтительно и серьезно. Я всматривался в их лица, множество мужчин, зрелых и сильных, с суровыми решительными лицами, большинство в тюбетейках: белых, темных, расшитых узорами, два-три человека с книгами в руках, другие не отрывают взглядов от муллы.
А что нужно сказать русским, мелькнуло в черепе горькое, чтобы вот так слушали? Проповеди попов – смешно, доклад парторга – ушло, лекция о науке – засмеют, кому надо, а здесь у всех такие лица, что зависть начала грызть внутренности с такой силой, что я всерьез испугался прободения желудка.
Потом они разом вскинули руки, поднесли открытыми ладонями к лицу, подержали так, творя неслышную молитву.
Я потихоньку отступил, вздохнул. Карашахин смотрит внимательно, лицо Новодворского сияет победно, словно это он сумел создать такой ухоженный мирок на Рязанщине, посреди огромного заброшенного и опустошенного мира, куда даже дорог в общепринятом значении нет, ведь дорогой тупые русские называют то место, где собираются проехать.
Карашахин сказал значительно:
– А еще взгляните, господин президент…
Я проследил за его взглядом, на высоком и добротном двухэтажном доме гигантская тарелка. Такую видел разве что на здании «Кросны», что изготавливает такие тарелки. Третья вроде бы на Пентагоне, да еще на головном авианосце, что за передачи здесь смотрят…
Взгляд невольно скользнул по крышам домов кобызов, в сердце снова кольнуло. У каждого на крыше тарелка, пусть не такая огромная, но все же не простая, для приема спутниковых передач, а многофункциональная, дорогая, чтоб и Интернет, и высокоскоростное соединение для видеоконференций…
В сторонке прокатил джип, такие часто встретишь на улицах Москвы, на них разъезжают без особой нужды братки, здесь же, на бездорожье, они намного уместнее. Хотя кобызы сумели и бездорожье убрать, везде сухо, везде тротуары, вымощенные широкими каменными плитами.
Новодворский ядовито хохотнул:
– А вот и обязательная часть программы встречи генсеков!
Набежали веселые и хорошо одетые дети, смеющиеся, румяные, с блестящими от любопытства глазами, поднесли цветы, яркие и сильно пахнущие. Настоящий Восток, где даже цветы не умеют пахнуть вполсилы, я благодарил, отечески улыбался, гладил по головкам, дети убегали, осчастливленные, Новодворский заметил вдогонку, что уж что-что, а встречи любимого дедушки Ленина и папаши Сталина взяты явно из восточных ритуалов, там всегда восточных деспотов встречали детишки с цветами…
Карашахин сказал за моей спиной:
– Господин президент, вам стоит пообщаться с верховным муфтием…
Я спросил:
– А тот Абдулла что?
– Аятолла.
– Ты меня словами не путай, – пригрозил я, – а то сейчас что-нибудь вверну по-латыни, загнешься. Этот старше?
– По крайней мере, – ответил Карашахин с загадочностью в голосе, – у верховного муфтия Али Алдина власти побольше. Если говорить правду, то духовная власть в его руках полностью.
Он взял меня за локоть и развернул в сторону дома, что высился несколько в сторонке, вокруг зеленая лужайка, похожая на английский газон, все это окружено невысоким заборчиком из тонких металлических прутьев. Человек перепрыгнет, хоть и с трудом, но коза или овца не рискнет, очень разумно.
Дверь распахнулась, вышел человек, мое сердце болезненно дернулось. Черт, неужели я так падок на все иноземное? Сейчас – на восточное? Верховный муфтий Кобызстана выглядит… нет, не султаном, но мудрым визирем при султане, что мудро и отечески правит властью султана, с любовью и нежностью оглядывает огромную страну, видит ее такой, какая она есть, но любит ее и старается, чтобы она стала добрее, чище, богаче, радостнее и счастливее.
Красивая зеленая чалма из переливающейся материи, по форме напоминает верх минарета, умное продолговатое лицо, сухощавое, вовсе не наши раскормленные рылы патриархов, что проповедуют пост, а сами лопаются от переполняющего их хари жира, едва ходят, кабаны с заплывшими глазками, а у этого глаза крупные, ясные, смотрят отечески мудро, внимательно. Очень интеллигентное лицо, я бы сказал – чеховское, что-то в нем от тех тонко чувствующих и ранимых чеховских интеллигентов. Даже бородка чисто чеховская, и снова – глаза, сочувствующие, понимающие, на лице готовность выслушать и тут же помочь…
Одет как католический пастор: черная сутана, ослепительно белый воротничок, но на плечи наброшен яркий цветной халат без рукавов, расписанный не цветами, в исламе это запрещено, но дивными геометрическими узорами, сразу напомнившими мне волшебные картинки в детском калейдоскопе.
Он спустился по ступенькам, мы молча смотрели, как он пересекает зеленую лужайку, вышел за калитку и первым протянул мне руку:
– Приветствую, господин президент, в ваших краях!
Умно, мелькнула мысль, хоть он и первым протянул мне руку, как старший младшему, а восточные люди к этому чувствительны, сразу все заметят и раззвонят во всему Кобызстану, но зато сказал не «в наших краях», а в «ваших», подчеркивая, что я прибыл не к ним, кобызам, а к себе, что я президент не только русских, а их президент тоже…
– Спасибо, – поблагодарил я. – Рад оказаться в таком благословенном крае. Честно говоря, не ожидал такого расцвета. Просто счастлив такое увидеть.
Новодворский добавил громко:
– У вас не село, а просто курорт!
Муфтий медленно наклонил голову, смеялись уже не только глаза, все лицо излучало восточную радость, гостеприимство, счастье при виде президента страны, можно сказать, шаха, а то и самого падишаха.
– Спасибо, господин президент, – ответил он звучным сильным голосом, я уловил глубоко упрятанную металлическую нотку, словно далеко-далеко щелкнувший затвор, – мы очень трудолюбивый народ! И когда есть возможность работать, мы работаем не покладая рук. За что огромная благодарность бесконечно доброму русскому народу.
– За то, – уточнил я, – что работаете?
– Что у нас есть возможность работать, – пояснил он легко, – без помех! Впервые мы встретили народ, что принял нас и обогрел…
– Вы хороший народ, – возразил я. – Мы рады, что вы стали нашими соседями!
Он снова протянул мне руку, за моей спиной кто-то ахнул от такого неслыханного нарушения протокола, но я понимал муфтия, он никакая не власть в общепонимаемом смысле, а разве что в той же мере, как обладают влиянием писатели, композиторы, певцы, проповедники.
Мы пожали друг другу пальцы, муфтий улыбался, все еще изучает меня, от глаз побежали веселые лучики, но в глубине зрачков крохотные искорки, отражаются на лезвии обнаженного клинка. Это не Христос, это кобызский Моисей, что вывел свой народ из узбекской неволи, а на новой земле воспрянувший духом народ готов когтями и зубами отстаивать свое…
Лишь бы не автоматами Калашникова, мелькнуло у меня. Мы все еще трясли друг другу руки, как из собирающейся толпы вышла женщина. В руках ни хлеба с солью, ни рушников, кобызы не снисходят до чужих ритуалов, я сперва видел ее только краем глаза, но она подошла к нам, муфтий смотрел на нее через мое плечо со вниманием, я наконец выпустил его руку.
– Здравствуйте, господин президент! – сказала она.
– А вам здравствовать, – ответил я, – и процветать…
Против воли я засмотрелся на эту сильную, полную жизни женщину, так непохожую на привычных нам крестьянок, колхозниц, а теперь просто неизвестно кого, живущих в заброшенных селах. Эта стоит прямо и смотрит на меня открыто, уверенная и крепко стоящая на земле, уже кобызской земле, темное от солнечного загара лицо почти без морщин, хотя ей далеко за пятьдесят, лицо широкоскулое, нестандартное, но такие лица уже начинают входить в моду, в них своеобразная красота, как и в этих живых и прямо смотрящих чуть раскосых глазах цвета поспевших желудей. Черные с проседью волосы выбиваются из-под наброшенного на голову платка, волосы можно обнажать только в доме, но и так видно, что волосы крепкие, длинные, здоровые, им не нужны никакие поддерживающие, питающие и укрепляющие шампуни, втирания и прочая дрянь для гальванизации вымирающих.
Охватил я единым взглядом и всю ее сильную здоровую фигуру, из-под достаточно длинного платья выглядывают только лодыжки, отполированные солнцем до блеска покрытого дорогим лаком дерева ценных пород.
Она заговорила, у меня мороз побежал по шкуре, столько в ее голосе прозвучало силы, уверенности и трагической мощи:
– Господин президент русского народа!.. Примите от нас земной поклон за доброту и щедрость русских, за бескорыстие, за помощь, которую оказывали нам после переселения на каждом шагу!.. Мы в Узбекистане никогда не видели столько помощи… мы там вообще не встречали помощи, а здесь нас приняли как своих, нет предела нашей благодарности!
Я в смущении развел руками:
– Спасибо за теплые слова. По возвращении передам… своему народу.
Она продолжала тем же звучным сильным голосом:
– Господин президент, у нас есть и просьба к вам, ибо вы и наш президент, верно?
– Верно, – ответил я. – Я рад, что вы это еще помните.
Постарался, чтобы это прозвучало шуткой, просто шуткой, а легкое предостережение в ней отыщут потом, при тщательном анализе президентской речи, наши слова всегда подвергают строжайшей прогонке через все фильтры, подсчитывают количество одинаковых слов, сравнивают интонацию, ударения, оттенки, ищут намеки.
Женщина широко улыбнулась, глаза смеялись, но у меня осталось странное ощущение, что она мгновенно уловила все, что я хотел сказать, оценила и уже готова ответить именно так, как надо ответить.
– Господин президент, – сказала она чарующе, – вы, как глава страны, сильны подданными, что ее населяют. А подданные тогда сильны, когда развиваются свободно, когда для них не ставят рамок. Мы уже встали на ноги, мы сами ухаживаем за своими полями и стадами, сами строим свои дома, платим налоги, а Россия крепнет и богатеет также и нашими усилиями…
Я наклонил голову:
– Золотые слова. Все верно.
– Но мы станем богаче и сильнее, – говорила она громко, – если сможем изучать свой язык в школах…
Я удивился:
– Разве не изучаете? А я слышал…
Она покачала головой:
– Изучаем, конечно, изучаем. Но вот в нашей школе преподают и русский язык, а он сильно мешает обучению на кобызском. Все-таки дети предпочитают то, что легче, господин президент, вы это знаете!.. Когда все на русском, то они и между собой начинают говорить на русском, а это плохо для нашего народа, нашей культуры! Это то же самое, если бы ваши дети сперва учили английский язык, а уж потом – русский. Потому мы просим убрать преподавание русского языка из школ, где больше половины – дети кобызов. Да это сейчас – половина, а в следующем году их будет уже две трети.
Муфтий внимательно слушал, кивал, а когда она закончила и смотрела на меня умоляюще, произнес с достоинством:
– Господин президент, женщина говорит правду. Из школ надо исключить русский язык. Не везде, конечно, а где кобызов хотя бы половина, это она сказала верно. Ведь в следующем году их будет намного больше половины.
Новодворский сказал громко:
– Мы этот вопрос рассмотрим на очередном заседании правительства
Я возразил мягко:
– Но зачем же исключать полностью?.. Пусть сосуществуют…
Муфтий покачал головой, в круглых орлиных глазах блеснула насмешка.
– Не-е-ет, наши дети, как и ваши, стремятся туда, где лучше, проще. Русский язык везде, его учить лучше, знать проще. А мы ведь знаем, что без труда, как говорят русские… Детям не только нужно все давать, но и от чего-то ограждать, к чему-то принуждать, разве не так? Потому соблазн в виде русского языка лучше убрать подальше от юных и незрелых душ.
– Не придется ли им трудно в мире, – спросил я, – где вокруг русский язык?
Он остановился на миг, в черных блестящих глазах на миг промелькнуло странное выражение, затем после едва заметной паузы продолжил другим голосом:
– Пусть выучат сперва родной язык.
Возникла напряженная пауза. Я выждал чуть, они молчали, я сказал с натянутой улыбкой:
– Да-да, вы уже сказали насчет русского и английского…
Я чувствовал себя, как на арене, что постоянно уменьшается. Служба охраны все еще сдерживает прибывающих, но здесь не оградили место встречи ни ленточками, ни барьерами, а сами охранники почти неотличимы от местных, их не воспринимают как охрану. Пятачок сужается, стражи отступают под напором, в одном месте их теснит группа крепких накачанных молодых парней с хорошими чистыми лицами и огнем в глазах, что заставляет стрелять в царей, бросаться под танки со связкой гранат, бесстрашно обличать тиранов и доказывать, что Земля круглая.
– Господин президент! – взывал парень в узбекской тюбетейке, хотя теперь я уже сомневался, что тюбетейку придумали узбеки, а не кобызы. – Господин президент!.. Позвольте сказать…
Стражи хватали его за плечи, муфтий морщился, пояснил мне прохладно:
– Это Хезар, вожак правого крыла «Фетва»… Его можно слушать, но слышать не стоит.
Черные и горящие как уголья глаза парня смотрели в меня с такой напряженностью, что я ощутил жжение луча боевого лазера.
Я кивнул парню:
– Да, говорите.
Он заговорил горячо, захлебываясь словами, они бушевали в нем, как в кипящем котле:
– Мы должны не только знать и помнить язык, мы должны знать историю кобызов! Нашу богатейшую культуру, ведь мы одно из племен, вышедших из Месопотамии, мы воевали с Навуходоносором, нас захватывали ассирийцы, наши предки мужественно сражались с войсками Александра Македонского, а когда Рим… наш народ был уже древним и… с глубокими культурными корнями!..
По глазам Карашахина я видел, что и плесень в пробирке именуется культурой, но это видел только я, сам муфтий вежливо улыбался, на лбу морщинки, символизирующие, по мимике животных, глубокое уважение с желанием понять задачу.
– У вас, как я понял, – сказал я вежливо, – изучение своей культуры и наследия поставлено на хорошие, как говорят, ноги.
Хезар говорил горячо, почти кричал:
– Крохи!.. Нам нужно больше! Больше, больше!..
– Так занимайтесь больше, – ответил я. – Среди всех цивилизованных народов изучение культуры, своей или чужой, только приветствуется. Вы делаете большое и прекрасное дело.
Хезар сказал пылко:
– Так помогите же!
Я удивился:
– В чем?
– Нам нужно больше специалистов, – выпалил он. – Нам нужны лингвисты, филологи, даже археологи! Необходимо, крайне необходимо провести ряд раскопок на местах компактного проживания древних кобызов. Нам нужны деньги, чтобы оплачивать большой штат иностранных специалистов, не все смогут работать на чистом энтузиазме…
Я подумал, сказал в затруднении:
– Насколько я знаю, наша археология переживает не лучшие времена. На раскопки денег отпускают совсем мало…
– Но отпускают же? – перебил он. – Но что раскапывать вам, русским?.. Берестяные грамоты давно нашли, да и то это относится к другому народу, славянам, вашим предкам, но вовсе не к русским. А вот история кобызов уходит в глубь тысячелетий! Нужно просто снять археологов с раскопок русских городищ и направить раскапывать древние города кобызов, им не меньше чем пять-семь тысяч лет…
Я не видел лица Карашахина, он чуть позади, но затылок мой ощутил приближение холодного ствола пистолета.
– Понимаю, – сказал я, – но все-таки и нам не хочется отказываться от своей истории…
– Да какая у вас, русских, история? – возразил он. Чуть спохватился, сказал торопливо: – Извините, я понимаю, это задевает, но давайте смотреть правде в глаза. Наш народ – древний, с богатейшей культурой, а русские – народ молодой, еще не сформировавшийся. Разве плохо, когда люди учатся? Так же точно должны учиться и другие народы. Вас избрали президентом, потому что вы – самый справедливый человек из всех, кто выставил свою кандидатуру. Вам верят, все знают, что вы, никогда ничем себя не запятнавший, сумеете преодолеть в себе исконный русский шовинизм и поймете, что кобызам нужно дать не только возможность изучать свой язык и культуру, но и автономию!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?