Читать книгу "Вальс оставь для меня. Собрание сочинений"

На его продолговатом лице застыла скорбно-сентиментальная грусть, средоточием которой и служил настороженный кончик носа. Время от времени офицер рвал себя в клочья и дождем осыпался у нее над головой. Его, очевидно, не отпускало эмоциональное напряжение.

– Юная леди, как по-вашему, вы смогли бы прожить на пять тысяч в год? – благожелательно поинтересовался он и, немного подумав, уточнил: – На первых порах.

– Смогла бы, но не хочу.

– Тогда почему вы меня поцеловали?

– Да потому, что никогда еще не целовалась с усачом.

– Такая причина не вполне…

– Не вполне. Но она ничуть не хуже тех, которыми девушки зачастую оправдывают свой уход в монастырь.

– Тогда мне бессмысленно тут задерживаться, – печально выговорил офицер.

– Видимо, да. Уже половина двенадцатого.

– Алабама, ваше поведение совершенно невозможно. Вы же знаете, какая о вас идет дурная слава, но я, невзирая на это, делаю вам предложение и…

– И злитесь, потому что я отказываюсь сделать из вас честного мужчину.

Офицер будто бы спрятался за обезличенностью мундира.

– Сами же будете локти кусать, – ядовито бросил он.

– Надеюсь, – парировала Алабама. – Люблю расплачиваться за свои поступки – тем самым я себе внушаю, что ничего не задолжала этому миру.

– Уподобляетесь дикарям-команчам. Вам нравится изображать порочность и жестокость?

– Наверное… но вообще говоря, случись мне вдруг раскаяться – и я в тот же день сделаю об этом запись в уголке каждого приглашения на свадьбу: «Кусаю локти».

– Я пришлю вам фотографию на память.

– Хорошо… если вам так угодно.

Перед сном Алабама заперла дверь на засов и погасила свет. Ей пришлось подождать, чтобы глаза, привыкнув к полной темноте, смогли различить массивную лестницу.

– Может, и надо было выйти за него, мне ведь скоро восемнадцать, – подытожила она, – была бы за ним как за каменной стеной. Необходимо иметь хоть какую-то опору.

Она поднялась по ступеням.

– Алабама, – тихонько окликнул материнский голос, почти неразличимый в потоках темноты, – отец хочет утром тебя видеть. Тебе придется встать к завтраку.

Во главе стола над серебряной утварью возвышался судья Остин Беггс, предельно собранный, организованный, уверенный в осмысленности своей жизни, подобный первоклассному спортсмену, который замирает перед тем, как включить свои ресурсы.

Обращаясь к Алабаме, он ее подавлял.

– Я не допущу, чтобы имя моей дочери трепали на каждом углу.

– Остин! Она только окончила школу, – запротестовала Милли.

– Тем более. Что ты знаешь об этих офицерах?

– По-жа-луй-ста…

– Джо Ингэм сам сказал мне, что его дочь привели домой в состоянии безобразной интоксикации; она призналась, что алкоголь давала ей ты.

– Она могла бы не пить – это была вечеринка первокурсников, и я наполнила джином свой детский рожок.

– И напоила дочку Ингэма?

– Ничего подобного! Она увидела, что все вокруг веселятся, и решила не ударить в грязь лицом, но при этом сама не смогла придумать ни одной шутки, чтобы получилось смешно, – высокомерно ответила Алабама.

– Тебе придется найти для себя более осмотрительную манеру поведения.

– Да, сэр. Знаешь, папа! Мне уже невмоготу сидеть на крыльце, бегать на свидания и видеть, как все вокруг разлагается.

– Мне кажется, тебе есть чем заняться, не развращая других.

«Заняться нечем, кроме как пить и крутить любовь», – возразила про себя Алабама.

Ее сильно угнетало чувство собственной ничтожности, ощущение, что жизнь ускользает, пока июньские жучки облепляют влажные плоды смоковниц, как мухи – открытую рану. В голой, сухой бермудской траве вокруг пеканов скрытно копошились рыжевато-коричневые гусеницы. Плотно сплетенные лозы сохли на осенней жаре и пустыми панцирями саранчи свисали с выжженных зарослей у колонн дома. Желтое солнце провисало над лужайками и разбивалось о комковатые хлопковые поля. Плодоносный ландшафт, щедрый на урожай в другие времена года, распластался вдоль дорог и уныло стелился ребристыми опахалами разочарования. В птичьих трелях слышался диссонанс. Ни мулы на лугах, ни люди на песчаных дорогах не могли выносить жару, затаившуюся между впадинами глинистых берегов, а доминанты кипарисовых болот, отделявших лагерь от частных городских владений, умирали от солнечного удара.

Вечернее солнце будто бы застегнуло розовые складки неба и устремилось в город за офицерским автобусом, перевозившим как молодых служак, так и старых, у которых выдался свободный вечер для поиска тех оправданий мировой войны, какие только мог предложить городок в штате Алабама. Всех этих военных Алабама знала, но с разной долей сентиментальности.

– Никак ваша жена в городе, капитан Фаррли? – раздался голос в тряском рыдване. – Кажется, вы нынче в приподнятом настроении.

– Она здесь, но я еду на свидание со своей девушкой. Потому и радуюсь, – коротко ответил капитан и стал присвистывать себе под нос.

– Ага.

Совсем молоденький лейтенант растерялся. Надумай он сказать капитану «О, прекрасно» или «Как здорово!» – это смахивало бы на поздравление с мертворожденным ребенком. А реплика «Да уж, капитан, это будет скандал, каких свет не видывал» годилась бы только для того, кто вознамерился пойти под трибунал.

– Ну что ж, удачи; я со своей встречаюсь завтра, – выдавил наконец молодой лейтенант и затем, чтобы подчеркнуть отсутствие предрассудков, повторил: – Удачи.

– А сам – побираться: бегом на Беггс-стрит? – внезапно спросил Фаррли.

– Ну да, – неуверенно хохотнул лейтенант.

Автобус выпустил их на бездыханную площадь в центре города. В огромном пространстве, ограниченном низкими зданиями, эта колымага выглядела миниатюрной, словно карета перед дворцом на старинной гравюре. Прибытие автобуса не произвело никакого впечатления на спящий в столь ранний час город. Старый рыдван извергнул из себя груз пульсирующего мужского начала и кипучих уставных ограничений в лоно этого бесхребетного мира.

Капитан Фаррли перешел через дорогу к стоянке такси.

– Беггс-стрит, дом пять, – громко и требовательно скомандовал он, чтобы его слова уж точно были услышаны лейтенантом, – да поживее.

Когда авто рвануло с места, Фаррли с удовлетворением прислушался к натужному смеху сослуживца, пронзающему оставленную позади тьму.

– Здравствуй, Алабама!

– Приветик, Феликс!

– Меня зовут не Феликс.

– Но тебе идет. А как тебя зовут?

– Капитан Франклин Макферсон Фаррли.

– У меня голова войной занята, я бы нипочем не вспомнила.

– Я написал о тебе стихотворение.

Алабама взяла протянутый ей листок бумаги и поднесла к свету, который падал сквозь жалюзи, будто бы образуя нотный стан.

– Это же про Вест-Пойнт, – расстроилась она.

– Невелика разница, – сказал Фаррли. – У меня такие же чувства к тебе.

– Значит, Военная академия Соединенных Штатов только рада, что тебе полюбились ее серые глаза. Ты забыл последнее четверостишие в такси или решил придержать машину на тот случай, если я открою стрельбу?

– Машина ждет на тот случай, если мы с тобой надумаем прокатиться. В клубе нам появляться не стоит, – сказал он серьезно.

– Феликс! – укоризненно воскликнула Алабама, – ты же знаешь: сплетни меня не волнуют. Никто не обратит внимания, что мы вместе: война – веская причина для появления множества военных.

Она прониклась жалостью к Феликсу и растрогалась, что он не хочет ее компрометировать. На волне дружбы и нежности:

– Просто не бери в голову, – сказала она.

– Сегодня причина – это моя жена, – отчеканил Фаррли, – она приехала и может там появиться.

Он даже не принес извинений.

Алабама опешила.

– Раз так, поехали кататься, – наконец выговорила она. – А потанцевать можно в любую другую субботу.

Любитель горячительных напитков, затянутый в офицерскую форму, он был взращен на английских бифштексах и закален своей непогрешимой, бесчувственной, разгульной галантностью. Пока они ехали вдоль горизонтов молодости и залитой лунным светом войны, Фаррли не раз исполнил песенку «За милых дам». Южная луна – луна пьяная и душная. Когда она в своем сладостном дурмане топит и поля, и шуршащие песчаные дороги, и липкие изгороди из кустов жимолости, твои отчаянные попытки уцепиться за реальность смахивают на борьбу против первого дуновения эфира. Он сжал в объятиях ее упругое стройное тело. От нее веяло розой «чероки» и портовыми сумерками.

– Я собираюсь ходатайствовать о переводе, – в нетерпении выпалил Феликс.

– Зачем?

– Чтобы не выпадать из самолетов и не засорять обочины шоссе, как прочие твои кавалеры.

– А кто у нас выпал из самолета?

– Твой усатый дружок с мордой таксы – по пути в Атланту. Бортмеханик разбился, а лейтенант пошел под трибунал.

– Страх – это от нервов… и, вероятно, все другие эмоции тоже, – выговорила Алабама, чувствуя, как от ощущения катастрофы напрягаются все ее мышцы. – Значит, надо полагаться на себя – и будь что будет… Кстати, а как это произошло? – словно бы невзначай спросила она.

Феликс покачал головой.

– Скажем так, Алабама: надеюсь, это был несчастный случай.

– Нет смысла сокрушаться о том, чего уже не вернуть. – Алабама высвободилась. – Те люди, Феликс, которые распространяют свои чувства на минувшие события, живут как эмоциональные проститутки: они берут плату чужой безответственностью… я, в отличие от Уолтера Рэли, не собираюсь призывать неизбежное на свою голову[13]13
  Сэр Уолтер Рэли (1552/1554–1618) – фаворит королевы Елизаветы I, поэт, солдат и путешественник, приговоренный к казни; по одной из версий он целовал топор палача со словами: «Лекарство острое, но исцеляет от всех болезней», а по другой – поторапливал палача, подставив голову под топор: «Секи, солдат, секи!»


[Закрыть], – оправдывалась она.

– Знаешь ли, ты не имела права его завлекать.

– Ну, это уже в прошлом.

– Всё уже в прошлом, – уточнил Феликс, – для несчастного бортмеханика.

Ее высокие скулы среза́ли лунный свет, как серп – спелую пшеницу в поле. Человеку военному трудно было порицать Алабаму.

– А что там блондинчик-лейтенант, с которым я ехал в город? – продолжал Фаррли.

– Не могу объяснить, – сказала она.

Капитан Фаррли изобразил конвульсии утопающего. Он схватил себя за нос и соскользнул с сиденья на пол.

– Бессердечная, – простонал он. – Ну, надеюсь, я это переживу.

– Долг, честь, родина, Вест-Пойнт[14]14
  «Долг, честь, родина» – девиз военной академии Вест-Пойнт.


[Закрыть], – мечтательно отозвалась Алабама.

Она рассмеялась. Рассмеялись они оба. Получилось очень грустно.

– Беггс-стрит, дом пять, – приказал капитан Фаррлей таксисту, – гони. Там пожар.

С войной в город устремились мужчины; эти стаи благосклонной саранчи поедали мрачность одиноких женщин, охватившую Юг в результате экономического спада. Чего стоили хотя бы коротышка-майор, который, сверкая золотыми зубами, носился, как самурай, и капитан-ирландец, чьи глаза были подобны Камню Красноречия[15]15
  Камень Красноречия – кусок скунского камня (священной шотландской реликвии, на которой короновались шотландские и английские монархи), закрепленный на башне ирландского замка Бларни; по легенде, одаривает красноречием всех, кто его поцелует.


[Закрыть], а шевелюра – горящему торфу; или офицеры армейской авиации с белыми кругами от очков и распухшими от ветра и солнца носами; или субъекты, никогда в жизни не носившие ничего лучше военной формы и теперь всем своим видом утверждающие исключительность момента; или эстеты, благоухавшие лосьоном для волос «Фитч» от гарнизонного парикмахера; или выпускники Принстона и Йеля, благоухавшие юфтью и, похоже, вполне освоившиеся в жизни; или снобы, щеголявшие торговыми марками; или кавалеристы, которые вальсировали в шпорах и не позволяли разбивать пару в танце. Девушки не по одному разу меняли партнеров – каждая в своем личном потоке современной виргинской кадрили[16]16
  Виргинская кадриль – популярный американский танец середины-конца XIX в.


[Закрыть].

На протяжении всего лета Алабама коллекционировала воинские знаки отличия. К осени у нее накопился целый перчаточный ящик. Ни у одной девушки не было такой обширной коллекции, даже притом, что несколько сувениров Алабама растеряла. Сколько было танцевальных вечеров и автомобильных прогулок, столько же насчитывалось золотистых планок, серебристых планок, бомбочек, за́мков и флажков; был даже один змей – символ всех прочих, что хранились на мягкой подушечке у нее в коробке. Каждый вечер она прикрепляла к платью новый значок.

По поводу своей коллекции Алабама пререкалась с судьей Беггсом, а Милли, смеясь, рекомендовала дочери хранить значки – всю эту красоту.

Местность накрыли небывалые холода. Иными словами, святость творения подернула пеленой одинокие уличные кроны, еще хранившие свою зелень; луна сияла, рассыпая небесные корпускулы, словно будущие жемчуга; мрак сорвал для себя белую розу. Невзирая на туман и облачность, Алабама поджидала своего кавалера на свежем воздухе, мерно раскачивая старую подвесную скамью от прошлого к будущему, от мечтаний к догадкам и обратно.

На крыльцо дома Беггсов поднимался белокурый лейтенант с одним недостающим значком. Покупать себе дубликат он не стал: ему нравилось думать, что знак отличия, потерянный в борьбе за Алабаму, незаменим. Казалось, в своем экстатическом восхождении он делал каждый шаг не без участия высшей силы, которая подхватила его под лопатки, зная, что он втайне любит летать, но вынужден ходить по земле, чтобы не нарушать условностей. Золотисто-зеленоватые в лунном свете, волосы его падали на неровный лоб, как на фресках Челлини и новомодных церковных росписях. Две впадины над глазами, как печати таинственных вспышек фантазии, оттеняли электрическим голубым светом его вдохновенное лицо.

Откалиброванная за двадцать два года весомость мужской красоты сделала его движения просчитанными и экономными, как шаги туземца, переносящего на голове тяжелую пирамиду камней. Его терзала мысль о том, что впредь, говоря таксисту «Беггс-стрит, дом пять», он обречен продолжать путь вместе с призраком капитана Фаррлея.

– Уже готова! Но зачем же ты мерзнешь на улице? – окликнул он.

Холодный туман не располагал к ожиданию на уличных качелях.

– Папа захандрил, и я покинула поле боя.

– Чем конкретно ты провинилась?

– Во-первых, он полагает, что у армии есть право на погоны.

– Приятно, что родительские запреты обращаются в прах вместе со всем остальным, правда?

– Просто замечательно… люблю предсказуемые ситуации.

Они стояли на заиндевелом крыльце среди моря тумана довольно далеко друг от друга, но Алабама могла поклясться, что чувствует его прикосновение – настолько силен был магнетизм их глаз.

– И?..

– Песни о летней любви. Терпеть не могу эти морозы.

– И?..

– Блондинов, которые держат путь в загородный клуб.

Наподобие заземленного корневища, что по весне выбрасывает листья, клубный особняк с любопытством выглядывал из дубовой рощицы. Такси проехало по гравию и сунуло свой нос в круглую клумбу с каннами. Земля вокруг этого места была вытоптана, как детская площадка перед домиком для игр. Обвисшая проволока вокруг теннисного корта, и облезлая, уныло-зеленая краска летней беседки у стартовой площадки поля для гольфа, и вечно подтекающий пожарный гидрант, и веранда под толстым слоем пыли – все это создавало приятную атмосферу естественной запущенности. К сожалению, сразу после войны в одном из шкафчиков взорвалась фляга бурбона, и этот угол выгорел дотла. В смутные времена столь значительная часть, условно говоря, юности – не только быстротечные ранние годы, но и проекции, и бегства неадекватных личностей – забилась под низко нависающие стропила, что пожар, нанесший ущерб этому храму ностальгии по военному времени, мог вспыхнуть от предельной концентрации эмоций. Любой офицер, побывавший здесь хотя бы три раза, непременно влюблялся, объявлял о помолвке и планировал наводнить эту пригородную местность маленькими клубами – точными копиями этого.