Читать книгу "Вальс оставь для меня. Собрание сочинений"

– Мне ненавистна жизнь, – кричала она в истерике. – Ненавижу ее, ненавижу, ненавижу! Выйди я за него замуж, этого бы не случилось.

– Милли, сделай одолжение, вызови ей врача.

– Ничего серьезного, судья Беггс, всего лишь нервное напряжение, – говорил врач.

– У меня больше нет сил мириться с этим патетическим бредом, – отвечал Остин.

Оправившись от потрясений, Дикси уехала работать в Нью-Йорк. Она расплакалась, когда на прощанье целовала родных, и пошла на посадку с букетиком фиалок в руке. Поселилась она у Джесси, в съемной комнате на Мэдисон-авеню, и навестила всех, кого знала по прежней жизни. Джесси устроила ее в страховую компанию, где работала сама.

– Мама, я хочу в Нью-Йорк, – сказала Алабама, когда они читали письма от Дикси.

– Это еще зачем?

– Буду сама себе хозяйкой.

Милли разобрал смех.

– Не обращай внимания, – спохватилась она. – Как это зависит от места? Разве нельзя быть себе хозяйкой и дома?

Не прошло и трех месяцев, как Дикси на севере выскочила замуж – за южанина, парня из Алабамы. Молодая пара наведалась в родные края, и Дикси долго плакала, будто жалея своих домашних, которые вынуждены прозябать на прежнем месте. Она сделала перестановку в комнатах и купила сервант в столовую. Алабама получила в подарок от сестры фотокамеру «кодак»; они вместе снялись на ступенях Капитолия штата, и под деревьями пекана, и – взявшись за руки – на парадном крыльце. Она упрашивала Милли сшить ей лоскутное одеяло, а также разбить вокруг их старого дома розарий и советовала Алабаме не злоупотреблять косметикой, поскольку ей это не по возрасту, да и вообще в Нью-Йорке девочки не расхаживают с размалеванными лицами.

– Я же не в Нью-Йорке, – отвечала Алабама. – Но когда там окажусь, все равно буду расхаживать, как захочу.

Потом Дикси с мужем сбежали от этой южной тоски. В день отъезда сестры Алабама сидела на заднем крыльце и смотрела, как мать нарезает к обеду помидоры.

– Репчатый лук я режу кружками заранее, – объясняла Милли, – оставляю в салате на час, а потом вынимаю – тогда вкус получается идеальный.

– Да, мам. Можно взять эти помидорные обрезки?

– Возьми целый, не хочешь?

– Нет, мам. Я люблю попки с зеленцой.

Занимаясь домашними делами, мать напоминала хозяйку замка, взявшую под опеку бедную крестьянскую девочку. У мисс Милли установилась некая тонкая, аристократическая, глубоко личная связь с томатами, которые по ее веленью превращались в салат. Веки голубых материнских глаз изгибались утомленными циркумфлексами, а изящные руки в силу вынужденных обстоятельств совершали благотворительные движения. Ее покинула дочь. Но Алабаме передалось кое-что от Дикси: неукротимость. Мать обшарила взглядом детское лицо, высматривая фамильное сходство. Джоан, кстати, тоже собиралась вернуться домой.

– Мама, ты очень сильно любила Дикси?

– Конечно. Я и сейчас ее очень люблю.

– Но от нее были одни неприятности.

– Ну что ты. Просто она всегда была очень влюбчива.

– А ты ее любила сильней, чем, к примеру, меня?

– Я вас – всех троих – люблю одинаково.

– Но если я не смогу поступать по-своему, от меня тоже будут одни неприятности.

– Знаешь, Алабама, люди так устроены: то одно им не по нраву, то другое. Но мы не должны поддаваться этим прихотям.

– Понятно, мам.

За шпалерой, похожие на диковинные украшения, созревали гранаты в кожистом кружеве листвы. В глубине сада, распускаясь в бледно-лиловые кисейные гроздья, лопались бронзовые шарики-бутоны плакучей индийской сирени. Японские сливы усыпали крышу курятника тяжелыми грузилами лета.

Ко-ко-ко! Ко-ко-ко!

– Похоже, та старая курица опять несется.

– Может, просто майского жука поймала.

– Рановато – винные ягоды еще не созрели.

Соседка из дома через дорогу созывала своих отпрысков. У соседей рядом ворковали на дубе голуби, а в кухне ритмично отбивали мясо для бифштексов.

– Мама, не могу понять, зачем Дикси понадобилось ехать за тридевять земель, в Нью-Йорк, чтобы выйти замуж за человека из наших краев.

– Но человек-то очень славный.

– На месте Дикси я бы нипочем за такого не вышла. Я бы вышла только за коренного нью-йоркца.

– А что так? – встрепенулась от любопытства Милли.

– Ну, не знаю.

– Чтобы победа была заметнее, – поддразнила Милли.

– Точно, мам.

В отдалении на ржавых рельсах заскрежетали трамвайные колеса.

– Это трамвай затормозил, да? Не иначе как сейчас появится отец.

II

– Говорю же: в таком виде я это носить не буду! – выкрикнула Алабама, стукнув кулаком по швейной машинке.

– Но, милая, сейчас только так носят.

– Мало того, что из синей саржи, так еще и длиной в пол.

– Если начала ходить на свидания, забудь о коротких платьишках.

– Но я ведь не буду ходить на свидания днем – еще не хватало, – взвилась Алабама. – Днем я буду заниматься своими делами, а выходить в свет – вечером.

Алабама наклонила зеркало, чтобы как следует разглядеть длинную юбку-шестиклинку. И в бессильной ярости залилась слезами.

– Я такое не надену! Ни за что… как я буду бегать и вообще?

– Но прелесть же, правда, Джоан?

– Будь это моя дочь, я бы отхлестала ее по щекам, – коротко и ясно высказалась Джоан.

– Уж ты-то – конечно! Да прежде я сама тебе пощечину залеплю.

– В твоем возрасте я радовалась любой вещи. Все мои платья были перешиты из обносков Дикси. Ты предельно избалована, ведешь себя, как склочница, – не унималась ее сестра.

– Джоан! Алабама всего лишь предпочитает другой покрой.

– Маменькин ангелочек! Да она именно такой фасон требовала.

– Откуда я могла знать, как это будет смотреться?

– Зато я знаю, как поступила бы с такой дочкой, – угрожающе выговорила Джоан.

Алабама стояла в лучах особого субботнего солнца и разглаживала матросский воротничок. А потом исподволь пошарила пальцами в нагрудном кармане, обреченно взирая на свое отражение в зеркале.

– У меня как будто чужие ступни, – пробормотала она. – А может, и ничего.

– Никогда не слышала таких капризов из-за одежды, – сказала Джоан. – На месте мамы я бы заставила тебя носить готовые платья.

– То, что продается в магазинах, мне не нравится. Вот у тебя, к примеру, все вещи отделаны кружевом.

– Но я одеваюсь на собственные средства.

Остин хлопнул дверью, выходя из своей комнаты.

– Алабама, замолчишь ты или нет? Я должен хоть немного отдохнуть.

– Девочки, папа устал! – Милли пришла в отчаяние.

– Конечно, сэр, это все Джоан! – выкрикнула Алабама.

– Господи! Она вечно кивает на других. Если не я у нее виновата, то мама или любой, кто окажется рядом, но только не она сама.

Алабама с досадой размышляла, как несправедлива судьба, которая вначале создала Джоан, а уж потом ее. Да к тому же наделила сестру недостижимой красотой, великолепием черного опала. Никакими ухищрениями Алабама не смогла бы придать своим глазам золотисто-карий цвет или вид загадочно-темных пустых глазниц над скулами. Когда на Джоан падал прямой свет, она становилась похожа на призрак особых черт своей красоты, ожидающих дуновения жизни. Ее зубки обрамляло прозрачное голубоватое сияние, а волосы были до того гладкими, что выглядели своим бесцветным отражением.

Все считали Джоуи паинькой – по сравнению с ее сестрами. В свои двадцать с небольшим Джоан завоевала право на особое положение в семье. В тех редких случаях, когда туманные родительские беседы о будущем Джоан долетали до Алабамы, та вся обращалась в слух, стараясь не упустить тех подробностей, которые, как ей думалось, затрагивали также ее собственное естество. Улавливая обрывочные сведения о фамильных чертах, передавшихся, видимо, и ей, она словно бы удостоверялась, что на ногах у нее пять пальцев, тогда как прежде насчитывалось только четыре. Приятно было находить ориентиры для дальнейшего самопознания.

– Милли, – как-то вечером озабоченно спросил Остин, – по-твоему, Джоуи действительно собирается замуж за сына Эктонов?

– Не знаю, милый.

– Видишь ли, она, я считаю, совершенно напрасно увязалась за ним в поездку и наведалась к его родителям, если у нее нет серьезных планов, а если таковые есть, не стоит ей так часто видеться с этим Харланом.

– Я и сама бывала в гостях у Эктонов, пока жила в отцовском доме. А зачем ты ее отпустил?

– Тогда я еще не знал о Харлане. Существуют некие обязательства…

– Мама, а ты хорошо помнишь своего отца? – перебила его Алабама.

– Конечно. Когда ему было восемьдесят три, на рысистых бегах в Кентукки лошадь выбросила его из двуколки.

Алабаму обнадеживало то, что мамин отец прожил столь яркую и драматичную жизнь. Как настоящий спектакль, не чуждый ее самой. Время все расставляет по местам, и у нее определенно будут подмостки, на которых она разыграет историю собственной жизни.

– Так что там с Харланом? – упорствовал Остин.

– Да это пустое! – ушла от ответа Милли.

– Ну, не знаю. Джоуи, похоже, увлечена им сверх меры. А ведь он даже себя не способен обеспечить. Вот Эктон – тот прочно стоит на ногах. Я не допущу, чтобы моя дочь жила на подачки от казны.

Харлан приходил каждый вечер и разучивал вместе с Джоан песни, которые она привезла из Кентукки: «Время, место, девушка», «Девушка из Саскачевана», «Шоколадный солдатик»[9]9
  «The Time, the Place and the Girl» – песня из одноименного мюзикла Джозефа Э. Говарда на либретто Уилла М. Хью и стихи Фрэнка Адамса, впервые поставленного в 1907 г. «The Girl from the Saskatchewan» – вероятно, «The Girl by the Saskatchewan», песня из мюзикла Айвэна Кэрилла «The Pink Lady» («Дама в розовом», 1911) на стихи и либретто Ч. М. С. Маклеллана, основанное на французском фарсе «Сатир» Жоржа Берра и Марселя Гильтемана. «The Chocolate Soldier» – песня из одноименной оперетты Оскара Штрауса по комедии Бернарда Шоу «Оружие и человек», также известной как «Шоколадный солдатик»; немецкоязычный вариант был впервые поставлен в 1908 г., англоязычный – в 1909-м.


[Закрыть] – пластинки в конвертах с двухцветными литографиями, изображающими мужчин с курительными трубками, принцев на балюстраде и облачные миры вокруг Луны. У него был хорошо поставленный голос, звучавший не хуже органа. Чаще, чем допускали приличия, Харлан засиживался до ужина. Его отличали несообразно длинные ноги, на фоне которых туловище выглядело декоративным отростком.

Чтобы покрасоваться перед Харланом, Алабама придумывала танцы и демонстрировала дорожки шагов, огибая границы ковра.

– Он когда-нибудь уберется восвояси? – каждый раз ворчливо спрашивал Остин у Милли. – Не знаю, что подумает Эктон. Джоан поступает безответственно, нельзя же так.

Харлан умел вызывать к себе симпатию, но статус его не укладывался ни в какие рамки. Выйди Джоан за него замуж, молодым пришлось бы начинать с нуля, как в свое время начинали судья и Милли, притом что у Остина, в отличие от его тестя, не было конюшни беговых лошадей, чтобы на первых порах упрочить положение дочери, как это сделал отец Милли.

– Привет, Алабама, какая у тебя прелестная манишка.

Алабама залилась румянцем. Ей хотелось продлить это сладостное чувство. Она даже не помнила, чтобы когда-нибудь прежде краснела, а это либо служило очередным доказательством чего-то неясного, либо подтверждало, что все ее реакции прошлых лет – и смущение, и гордость, и осознание того и другого – по праву заложены в ней наследственностью.

– Это фартучек. Я надела новое платье и пошла на кухню – помогала готовить ужин.

В расчете на восхищение Харлана она покрутилась перед ним в новом саржевом платье синего цвета.

Харлан привлек долговязую девчушку к своему колену.

Алабама, не желая прекращать разговор о себе, зачастила:

– Но у меня есть и другое нарядное платье – для танцев, намного красивее, чем у Джоан.

– Рановато тебе ходить на танцы. С виду ты совсем крошка, я бы даже не решился тебя поцеловать.

Алабаму разочаровал его покровительственный тон. Харлан убрал светлую прядку с ее лица. Оно застыло в узоре множества геометрических фигур, и лоснящихся узелков, и примет отрешенности, свойственных подлинной одалиске. Скулы ее походили на фамильные отцовские, но безупречность мускульных линий выдавала юность, граничащую с детством.

Тут вошел Остин – забрать свою газету.

– Алабама, ты уже большая – не пристало тебе наваливаться на мужское колено.

– Но, папа, он же не мой кавалер!

– Добрый вечер, господин судья.

Со сдержанным осуждением судья задумчиво плюнул в камин.

– Не важно, ты уже взрослая.

– Теперь я навсегда взрослая?

Отпихнув Алабаму в сторону, Харлан вскочил. В дверях стояла Джоан.

– Мисс Джоуи Беггс, – объявил он, – первая красавица в городе!

Джоан хихикнула, наглядно показывая, что ее вознесли на завидную высоту, чем вынудили щадить чувства других и преуменьшать свои достоинства – можно подумать, она раньше не знала, что красотой превосходит всех.

Алабама ревниво следила, как Харлан подает Джоуи пальто и властно уводит ее за порог. Со свойственной ей пытливостью она отмечала, что сестра, отдаваясь во власть этого мужчины, на глазах становится мягче и вкрадчивей. Дорого бы дала Алабама, чтобы оказаться на ее месте. Ужинать ей предстояло с отцом. Изо дня в день одно и то же: необходимость изображать собою то, что тебе не свойственно – изо дня в день. Отец совершенно ее не знает, думала она.

Ужин, как правило, не разочаровывал: подавали тосты с легким привкусом угольков, иногда курицу, теплую, как дуновение воздуха под одеялом, а Милли с судьей вели чинные беседы о домашних делах и о детях. Семейная жизнь превращалась в ритуал, просеянный сквозь решето незыблемых убеждений Остина.

– Я хочу еще земляничного варенья.

– Тебе плохо будет.

– Милли, приличной девушке, помолвленной с одним мужчиной, не к лицу, я считаю, выказывать интерес к другому.

– Это совершенно безобидно. Джоан – хорошая девочка. И она не помолвлена с Эктоном.

На самом деле мать знала о помолвке Джоан и Эктона: как-то летним вечером, когда лил дождь и лозы раскачивались, роняя капли, словно дамы, подбирающие шелковые юбки, а потоки рокотали и захлебывались, как скорбные горлицы, и в канавах бурлила грязная пена, Милли наказала Алабаме отнести им зонт, и та застукала эту парочку в саду: они липли друг к дружке, как влажные почтовые марки в кошельке. Впоследствии Эктон уведомил Милли, что они хотят пожениться. При этом от Харлана каждое воскресенье доставляли розы. Бог знает, откуда он брал столько денег на букеты. Из-за своей бедности он даже не мог сделать Джоан предложение.

Когда городские парки живописно запестрели цветами, Харлан и Джоан стали брать Алабаму с собой на прогулки. Алабама, а вместе с нею и раскидистые камелии с шуршащей, будто жестяной листвой, и лепестки бульденежа, вербены, магнолии, рассыпанные по газонам, как лоскутки вечерних платьев, проникались тихим единением старших. Молодая пара волей-неволей ограничивалась тривиальностями в присутствии девочки. Рядом с нею речь не заходила о главном.

– Когда у меня будет свой дом, я начну выращивать вот такие кустарники, – сообщала Джоан.

– Джоуи! Мне это не по карману! Давай лучше я начну отращивать бороду, – протестовал Харлан.

– Я люблю низенькие растения – восточные туи, можжевельник – и собираюсь проложить между ними длинную извилистую, словно вышитую «елочкой» дорожку: она будет вести к ступенчатой террасе, усаженной розами «Клотильда Супéр».

Алабама не стала гадать, кто занимает сейчас мысли сестры – Эктон или Харлан: сад обещал быть чудесным в любом случае, хоть с первым, хоть со вторым, хоть вообще без них; а может, и с обоими сразу, смущенно уточнила для себя она.

– Боже! Почему мне не дано сколотить состояние? – гнул свое Харлан.

Желтые флажки, похожие на анатомические рисунки, и цветущие лотосы в прудах, и коричневый с белым батик зарослей бульденежа, и внезапные вспышки неопалимой купины, и мертвенно-кремовое лицо Джоуи под шляпой из итальянской соломки – вот что составляло ту весну. Алабама не вполне понимала, зачем Харлан звенит ключами в карманах, которые должны быть набиты деньгами, и бродит по улицам так, словно вопреки головокружению пытается удержаться на бревне. У кого-то денег полно; у этого только-только хватает на розы. Если же он решит обходиться без роз, то вообще навек останется не у дел: ему ведь придется экономить, а там Джоан или уедет, или переменится, или вовсе сгинет.

В жаркую погоду они нанимали кабриолет и ехали сквозь пыль к холмистым ромашковым лугам, где оседланные тенями сонные коровы пощипывают лето на белых склонах. Алабама, которая держалась позади, догоняла их с букетом цветов. Все, что она говорила в этом чуждом мире скованности и чувств, казалось ей особенно важным; так бывает, когда человек, переходя на малознакомое наречие, видится себе необычайно остроумным. Джоан жаловалась Милли, что Алабама для своего возраста слишком разговорчива.

Скрипя и раскачиваясь, как парус на штормовом ветру, этот роман храбро встретил лето. В конце концов Эктон прислал письмо. Алабама заметила его на каминной полке в комнате судьи.

«Итак, будучи в состоянии обеспечить Вашей дочери комфортное существование и, надеюсь, счастье, прошу Вашего согласия на наш брак».

Алабама попросила разрешения забрать письмо себе.

– Пусть хранится в семейном архиве, – сказала она.

– Нет, – отрезал судья.

Никаких архивов они с Милли не вели.

В своих ожиданиях, возлагаемых на сестру, Алабама предусматривала все варианты, кроме одного: любовь может разворачиваться своим чередом, подбирая тела павших, дабы с их помощью выравнивать минные воронки на пути к передовым позициям. Немало времени понадобилось Алабаме, чтобы отринуть романтические грезы и понять, что жизнь – это долгая и непрерывная вереница отдельных событий, где каждый чувственный опыт служит подготовкой к следующему.

Когда Джоуи ответила «да», у Алабамы возникло такое ощущение, будто ее надули, отменив увлекательную драматическую пьесу, на которую она давно купила билет. «Спектакль отменяется, исполнительница главной роли сдрейфила», – подумалось ей.

Плакала сестра или нет – Алабама так и не поняла. Сама она чистила белые туфельки, сидя в верхнем холле. Оттуда ей было видно, как Джоан застыла на кровати, словно бы оставила себя там и увеялась, а вернуться забыла – от нее, похоже, не исходило ни шороха.

– Почему ты не хочешь связать свою судьбу с Эктоном? – донесся до Алабамы мягкий отцовский вопрос.

– Ну… У меня даже нет чемодана, а ведь мне из дома уезжать придется, да и гардероб мой поизносился. – Джоан ушла от прямого ответа.

– Чемодан получишь от меня, Джоуи, а уж гардероб у тебя будет, и дом – полная чаша, и все, что твоей душе угодно в этой жизни.

С Джоан судья обращался бережно. Средняя дочь меньше всех походила на него; по натуре застенчивая, она в сравнении с Алабамой и Дикси выглядела более сдержанной и более покорной своему жребию.

Жара тяжким грузом давила на землю, раздувала тени, расширяла оконные и дверные проемы, покуда лето не раскололось в жутком раскате грома. При вспышках молний было видно, что деревья, словно в помешательстве, раскачиваются и машут руками ветвей – фурии, да и только. Алабама знала, что Джоан боится грозы. Она прокралась к сестре под одеяло и обвила ее загорелой рукой, будто укрепляя надежным засовом просевшую дверь. Джоан должна была поступить достойно и получить то, чего достойна сама, как виделось Алабаме; теперь она понимала, сколь много это может значить для девушек такого склада, как Джоан. Та во всем соблюдала заведенный порядок. По воскресеньям, ближе к вечеру, и Алабама делалась такой же, если оставалась дома наедине с безупречной тишиной.

Сейчас ей хотелось приободрить сестру. Хотелось сказать: «А еще, Джоуи, если тебе в будущем захочется узнать, как там поживают ромашковые луга и камелии, а ты вдруг обнаружишь, что напрочь их забыла, не огорчайся: я смогу тебе рассказать, каково это было – переживать заново те переживания, которые лишь смутно брезжат у тебя в памяти… пригодится на тот случай из будущего, когда какие-нибудь события напомнят тебе нынешнее время».

– Брысь из моей постели, – неожиданно выпалила Джоан.

Алабама в унынии бродила по дому, то погружаясь в бледные пятна ацетиленового света, то всплывая на поверхность.

– Мама, Джоуи боится.

– Хочешь, милая, посидеть со мной рядышком?

– Я-то ничего не боюсь, мне просто не спится. Но можно, пожалуйста, я побуду тут?

Судья нередко засиживался за чтением Филдинга. Он зажал нужную страницу большим пальцем и опустил обложку, показывая тем самым, что вечер окончен.

– Ох уж эти католики[10]10
  Вероятно, отсылка к антикатолической пьесе Генри Филдинга «Совратители, или Разоблаченный иезуит» (1731; 1745). По ее мотивам на киностудии «Ленфильм» был снят музыкальный телефильм «Пойманный монах» (1960) с Людмилой Гурченко.


[Закрыть], – сказал судья. – Харлан – католик?

– По-моему, нет.

– Я рад, что она выходит за Эктона, – невозмутимо проговорил он.

Отец Алабамы был человеком мудрым. Полагаясь на одни лишь собственные предпочтения в отношении женщин, он сформировал и Милли, и девочек. Он все знал наперед, говорила себе Алабама. Что ж, возможно… если знание – это подгонка своих представлений под зримую часть мозаики жизни, то да. Если знание – это определенный взгляд на незнакомые нам сущности и признание непостижимости сущностей, уже нам знакомых, то да.

– А я совсем не рада, – решительно заявила Алабама. – У Харлана волосы зачесаны кверху, как у испанских королей. Лучше бы Джоуи вышла за него.

– На прическу испанских королей не проживешь, – возразил Остин.

Эктон телеграфировал, что приезжает в конце недели и очень этим счастлив.

Харлан и Джоан раскачивались на подвесной скамье; цепи вздрагивали и скрипели, подошвы шаркали по облупленному серому помосту и сбивали цветки с лиан ипомеи.

– Тут на террасе прохладнее и приятнее всего, – проговорил Харлан.

– Потому что здесь вдыхаешь запахи жимолости и звездчатого жасмина, – отозвалась Джоан.

– Ничего подобного, – сказала Милли, – это через дорогу прилетает запах свежего сена, а здесь веет моей душистой геранью.

– Знали бы вы, мисс Милли, как мне тяжело уезжать.

– Ты ведь еще вернешься.

– Нет, не вернусь.

– Очень жаль, Харлан… – Милли поцеловала его в щеку. – Но ты такой юный, – добавила она, – не забивай себе голову.

– Мама, это грушевые деревья так благоухают, – тихо сказала Джоан.

– Это мои духи, – с досадой вклинилась Алабама, – и, между прочим, по шести долларов за унцию.

Из Мобайла Харлан прислал на имя Джоан ведерко крабов к ужину, который давали в честь Эктона. Крабы расползались по кухне, забивались под плиту, а Милли, хватая каждого за зеленоватый панцирь, бросала их живьем в котелок с кипящей водой.

Угощение попробовали все, кроме Джоан.

– Какие-то они неуклюжие, – сказала она.

– Не иначе как примкнули к животному царству примерно на том же этапе, что и наше нынешнее развитие техники. У них маневренность хуже, чем у танков, – отметил судья.

– Они питаются мертвечиной, – высказалась Джоан.

– Джоуи, к чему такие слова за столом?

– Но это правда, – брезгливо подтвердила Милли.

– Думаю, я сама могла бы создать такое существо, – вмешалась Алабама, – был бы только подходящий материал.

– Благополучно добрались, мистер Эктон?

Весь дом заполонило приданое Джоан: платья из голубой тафты – и черно-белые клетчатые, и оранжевато-розовые атласные, а также бирюзовый корсаж и черные замшевые туфли.

В новый чемодан уместились коричневый и желтый шелк, и кружева, и нечто черное с белым, и костюм для торжественных случаев, и мешочки-саше с лепестками роз.

– Не нравится мне такой фасон, – рыдала Джоан. – У меня слишком пышный бюст.

– Тебе очень идет, да и в большом городе послужит верой и правдой.

– Буду ждать вас в гости, – повторяла Джоан подругам. – Окажетесь в Кентукки – заходите, приглашаю всех. Когда-нибудь мы переберемся в Нью-Йорк.

Джоан взволнованно цеплялась за какой-то неуловимый протест против нового уклада жизни, как собачонка теребит обувной шнурок. С Эктоном она была раздражительна и чрезмерно требовательна, будто надеялась, что вместе с обручальным кольцом он преподнесет ей неисчерпаемый запас радости.

Их проводили на ночной поезд. Джоан не плакала, но, судя по всему, стыдливо сдерживала слезы. Алабама, шагая обратно через железнодорожные пути, отчетливо, как никогда, ощущала волю и непререкаемость Остина. Джоан произвели на свет, вскормили и вытолкнули; отец, прощаясь со средней дочерью, словно прибавил себе столько лет, сколько исполнилось Джоан; теперь между ним и его абсолютной властью над прошлым стояло только будущее Алабамы. Она оставалась тем единственным компонентом его молодости, что еще требовал прояснения.

Все мысли Алабамы стремились к Джоан. Влюбленность, заключила она, это всего-навсего вручение другому человеку своего прошлого, состоящего большей частью из таких неудобных свертков, что в одиночку нам самим уже не затянуть ослабленную бечевку. Стремление к любви, думалось ей, – все равно что поиски нового пункта назначения, очередного жизненного шанса. Смышленая не по годам, она сделала еще такое дополнение: одна личность никогда не стремится разделить с кем-нибудь свое будущее – этому мешают тайные человеческие ожидания. В голове у нее роились немногочисленные превосходные идеи вперемешку с бесчисленными скептическими, но они, по сути, не влияли на ее поведение. Став к своим семнадцати годам лакомкой от философии, она перебирала все возможности, смакуя косточки разочарований, которые оставались после семейных трапез, не предусматривающих добавки. Но она многое унаследовала от отца; эта часть ее натуры говорила сама за себя и судила по всей строгости.

У него же она переняла недоумение: отчего столь быстротечным оказывается бодрящее и важное ощущение твоей сопричастности к статическим моментам. Все остальное, похоже, могло длиться до бесконечности. Вместе с отцом она радовалась быстроте и решительности перемещения сестры из одной семьи в другую.

Без Джоан в доме стало тоскливо. Алабаме уже приходилось едва ли не восстанавливать сестру в памяти по тем мелочам, которые та не забрала с собой.

– Когда на душе тоскливо, я берусь за рукоделие, – сказала ей мать.

– Не понимаю, как ты научилась так замечательно шить.

– Обшивала вас, моих дочек.

– Ясно; только ты, пожалуйста, оставь это платье совсем без рукавов, а розочки закрепи вот здесь, на плече, хорошо?

– Ладно, как скажешь. Мои руки так загрубели, что оставляют на шелке зацепки – никчемный из меня теперь портняжка.

– Все равно получилось красиво, просто идеально. На мне даже лучше сидит, чем на Джоан.

Алабама вытащила из сундука и расправила пышный, летящий шелк, чтобы представить, как он будет трепетать на ветру и как смотрелся бы где-нибудь в музее на Венере Милосской.

«Вот бы прямо сейчас на бал, – думала Алабама, – такая красота. А то ведь вся изведусь в ожидании».

– Алабама, о чем задумалась?

– О радостях.

– Это хорошая тема.

– И о собственном очаровании, – поддразнил Остин. Вхожий в уголки тщеславия своих родных, он сам, напрочь лишенный подобных черт, забавлялся, наблюдая их у дочерей. – Вечно любуется собою в зеркале.

– Папа! Ничего подобного!

Впрочем, она знала, что действительно чаще, чем того требует ее не более чем удовлетворительная внешность, крутится перед зеркалом – лишь для того, чтобы отыскать в себе нечто большее, неожиданное.

В замешательстве она скользнула взглядом по бесхозному, словно свалка примул, соседскому участку, на который выходили окна.

Пунцовые плети шиповника устилали пятерку вызывающих солнцезащитных экранов; у сарая блекло-лиловыми балдахинами клонились к земле стебли алтея; Юг словно бы зазывал к себе гостей, не указав адреса на гравированном приглашении.

– Милли, если она собирается это носить, не разрешай ей загорать до черноты.

– Она еще ребенок, Остин.

По случаю грядущего вечера танцев был перешит розовый наряд Джоан. Мисс Милли уже застегивала крючки на спинке платья. Комнатная духота становилась нестерпимой. Не успеешь взбить волосы с одного боку, как они облепляют шею с другого. Милли принесла для дочки бокал холодного лимонада. У той вокруг носа кольцами спрессовалась пудра. Они вышли на открытую террасу. Алабама заняла подвесную скамью. Для нее это был почти что музыкальный инструмент: она приноровилась теребить цепи, чтобы извлекать из них веселую трель или сонное недовольство нудным затяжным свиданием. Алабама уже давно была полностью готова; время, остававшееся до намеченной встречи, текло впустую. Почему же никто не заезжает и даже не звонит? Почему ничего не происходит? У соседей часы пробили десять.

– Если они прямо сейчас не появятся, ехать будет слишком поздно, – беззаботно высказалась Алабама, делая вид, будто ей все равно.

Затишье летнего вечера нарушили сдавленные неразборчивые крики. Из дальнего конца улицы сквозь знойное марево долетал клич мальчишки-газетчика.

– Экстрен… выпуск! Экстрен… выпуск! Важное со…оп…щение.

Эти вопли метались из стороны в сторону, нарастали и затихали, подобно откликам паствы в храме.

– Что стряслось, мальчик?

– Не знаю, мэм.

– Вот, держи, мальчик. Давай сюда газету!

– Как жутко, папа! Что это означает?

– Для нас это может означать войну.

– Но людей ведь предупреждали не плыть на «Лузитании»[11]11
  В мае 1915 г. британский суперлайнер «Лузитания» с американскими гражданами на борту был торпедирован немецкой подводной лодкой вблизи побережья Ирландии, что стало поводом для вступления США в Первую мировую войну.


[Закрыть], – сказала Милли.

Остин досадливо запрокинул голову.

– Быть такого не может, – отрезал он, – никто не имеет права выносить предупреждения нейтральным странам.

У тротуара затормозил автомобиль, в котором теснились юнцы. Из темноты раздавался протяжный, оглушительно резкий свист; на тротуаре не было ни души.

– Ты никуда не поедешь, пока за тобой не зайдут, – сурово произнес судья.

Под лампой, горевшей в холле, у него был авантажный и серьезный вид – не менее серьезный, чем предполагаемая война.

Сравнив своих приятелей с отцом, Алабама устыдилась. Один из юношей вышел из автомобиля и распахнул калитку; как Алабама, так и ее родные сочли возможным увидеть в этом компромисс.

«Война! Грядет война!» – пронеслось у нее в голове.

От волнения у нее замерло сердце, а ноги, взмывая над ступеньками, сами понесли ее в сторону ожидавшего автомобиля.

– Война будет, – вырвалось у Алабамы.

– Значит, бал сегодня удастся на славу, – ответил ее кавалер.

Весь вечер Алабаму не покидали мысли о войне. Бытие обещало расколоться на новые переживания. С подростковым ницшеанством она уже планировала, как с переменой курса избежит ощущения удушья, которое, похоже, давило на ее родных: на сестер, на мать. А ей самой, внушала она себе, доведется бодро шагать с вершины на вершину[12]12
  Ср.: «В горах кратчайший путь – с вершины на вершину, но для этого надо иметь длинные ноги» (Ф. Ницше. Так говорил Заратустра. Перев. Ю. Антоновского под ред. К. Свасьяна).


[Закрыть], останавливаясь лишь для того, чтобы нарушать границы и восторгаться, а если цена окажется чересчур высока… ну что ж, заранее средств не напасешься. Переполняемая такими дерзкими рассуждениями, Алабама пообещала себе, что в будущем, если душа ее изголодается и возопит о хлебе насущном, то пусть без сожаления и угрызений совести гложет камень, который, может статься, ей поднесут. Она неустанно внушала себе, что важно только одно: с первой попытки взять все, что можно. И старалась вовсю.

III

– Эта – самая неуемная из сестер Беггс, но в ней чувствуется порода, – судачили в городе.

Алабама знала, какая о ней идет молва: вокруг нее увивалось столько юношей, которые порывались ее «защитить», что оставаться в неведении было просто невозможно. Откинувшись на спинку подвесной скамьи, она старалась увидеть себя со стороны в нынешней ситуации.

«Порода! – думала она. – Надо понимать, я никогда не обманываю их ожиданий, устраивая сцену, – что-что, а себя показать я, черт побери, умею».

«Этот смахивает на величавого пса, – подумала она о статном офицере, который оказался рядом, – ни дать ни взять – благородный борзой, да и только! Интересно, уши у него достают до кончика носа?» Мужчина растворился в этой метафоре.