Текст книги "Присягнувшие Тьме"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prisyagnuvshie-tme-51350.jpg)
Автор книги: Жан-Кристоф Гранже
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
9
Рабочий кабинет. Груда бумажного хлама. Срочные сообщения. Я закрыл дверь и вскрыл новую пачку сигарет. «Курение может нанести вред сперматозоидам и уменьшить детородную способность». Такие предупреждения действовали мне на нервы. В памяти возникли слова, сказанные Антоненом Арто по поводу наркотиков: «Способы саморазрушения не имеют значения: общества это не касается».
Мой взгляд упал на желтые листочки, приклеенные к пачкам деловых бумаг: «11.00 – позвонить Дюмайе», «12.00 – Дюмайе» и еще «14.00 – Дюмайе. СРОЧНО!». Натали Дюмайе, комиссар и начальник Отдела уголовной полиции, руководила оперативными группами на Орфевр, 36. Я посмотрел на часы: почти 15.00. Для чаепития с цербером рановато. Я снял плащ и пролистал документы. Того, что я надеялся там найти, не было. На автоответчиках моего мобильного и городского телефонов также не нашлось ни одного заслуживающего внимания сообщения. Тогда я позвонил Маласпе.
– Ты чего не звонишь? – набросился я на него. – Как продвигается дело с цыганами?
– Я только что был на факультете в Нантере и говорил с профессором, специалистом по цыганскому языку и культуре. Ты был прав. Этот трюк с обувью – их обычай. Он считает, что наш клиент снял обувь со своей жертвы, чтобы его не преследовал ее призрак. Типично цыганский ход мыслей.
– Хорошо. Поищешь в базах данных Судебной полиции. Выберешь всех цыган, которые проходили по делам за последние годы, особенно в девяносто четвертом.
– Уже сделано. Еще мы работали в Центральном комиссариате Кретея. Проверяли местные общины.
– Ты где сейчас?
– На набережной. Возвращаюсь в Контору.
Я положил на папку с делом медальон с изображением архангела Михаила.
– Перед тем как пойдешь к себе, зайди ко мне. У меня для тебя кое-что есть.
Я положил трубку и вызвал Фуко. Пока я обдумывал подробности ночных происшествий, в дверь моего кабинета постучали. Старший оперативник моей группы выглядел жизнерадостным шалопаем: курчавые волосы, узкие плечи, обтянутые «Бомбером», сияющая улыбка. Фуко был как две капли воды похож на Роджера Далтри, солиста группы «Who» времен Вудстока.
Мой заместитель принял мрачный вид, собираясь заговорить о несчастье, случившемся с Люком, но я жестом остановил его.
– Ты должен мне помочь. Задание необычное.
– В каком смысле?
– Я хочу, чтобы ты прощупал парней Люка. Какое дело они раскручивали?
Он кивнул, но довольно скептически:
– Это будет нелегко.
– Пригласи их выпить. Прикинься своим в доску.
– Можно попробовать…
Вчера Дуду показал мне, что его ребята не расположены к сотрудничеству.
– Послушай, никто не знает Люка так хорошо, как я. У того, что он сделал, должна быть внешняя причина. Нечто необъяснимое, обрушившееся на него внезапно. Депрессия или приступ хандры тут ни при чем.
– Что это может быть?
– Понятия не имею. Но я хочу знать, не работал ли он над каким-нибудь особым делом.
– О’кей. Это все?
– Нет. Перетряхни его личную жизнь. Банковские счета, кредиты, налоговые выплаты – все. Раздобудь счета за телефонные разговоры – с мобильного, служебного, домашнего. Все входящие звонки за три месяца.
– Ты думаешь, что-то всплывет?
– Я хочу удостовериться в том, что у Люка не было секретов – двойной жизни или не знаю чего еще.
– Двойная жизнь? У Люка?
Фуко держал руки в карманах, и вид у него был смущенный.
– Поинтересуйся также в центре психологической экспертизы Судебной полиции. Там на Люка должно быть досье. Разумеется, действовать надо как можно осторожнее.
– А «быки»?
– Разберись с ними по-быстрому и держи меня в курсе.
Фуко ушел, скептически качая головой. Я и сам не верил, что из этого что-то выйдет. Если Люку было что скрывать, он бы прежде всего уничтожил следы. Нет ничего хуже, чем охотиться за охотником.
Дверь снова открылась: на пороге стоял Маласпе. Крепкий, бесстрастный, закутанный в парку, на ремне через плечо всегда маленький патронташ, сплетенный на индейский манер. Длинные седые пряди, стянутые в конский хвост, и трубка в зубах довершали картину. Он напоминал скорее учителя технического лицея, чем полицейского, прослужившего в Уголовной полиции пятнадцать лет.
– Хотели меня видеть?
Из-за трубки он проглатывал половину слов. Я открыл ящик стола, вынул прозрачный пакетик и положил в него образок с изображением архангела Михаила.
– Разузнай об этом все, что можешь, – сказал я, перебрасывая ему пакет. – Проконсультируйся у специалистов по нумизматике. Я хочу точно знать происхождение этой штуки.
Маласпе повертел пакет, рассматривая содержимое со всех сторон.
– Что это?
– Именно это я и хочу узнать. Сходи к профессорам, перетряхни факультеты.
– Кажется, мне впору опять за парту.
Он сунул образок в карман и исчез. Я провел битый час, изучая материалы, скопившиеся у меня на столе, – ничего стоящего. В 17.00 я поднялся и пошел к начальнице.
Постучал в дверь и услышал предложение войти. Атмосфера чистоты, где витал легкий запах ладана, – это мне напомнило мое собственное жилище.
Натали Дюмайе отличалась сильным и решительным характером, но этого никак нельзя было предположить по ее внешности. Лет сорока, бледная кожа, фигура манекенщицы, стрижка «каре» – черные волосы уложены с нарочитой небрежностью. Угловатая резкая красота, которую смягчали огромные глаза – зеленые, спокойные, мягко проникающие вам в душу. Всегда шикарно одетая, можно сказать, по последней моде, она носила итальянские фирменные вещи, которые редко можно увидеть у нас на набережной Орфевр.
Это что касается внешности. По характеру Дюмайе полностью соответствовала духу Уголовной полиции: жесткая, циничная, упорная. Раньше она работала в группе «Антитеррор», потом в Наркотделе и везде показала себя с лучшей стороны.
У нее имелись две отличительные особенности. Во-первых, очки в гибкой оправе, которую невозможно сломать: ее можно смять в руке, но она тут же восстанавливает свою форму. Дюмайе была такой же: несмотря на мягкие манеры, она ничего не забывала и никогда не теряла из виду свою цель. Другой ее особенностью были кончики пальцев. Заостренные, длинные, они напоминали сверхтонкие молоточки огранщика алмазов, такие твердые, что ими можно разбивать драгоценные камни.
– Хотите чашечку «Кимун»? – спросила она, поднимаясь из-за стола.
– Спасибо, не беспокойтесь.
– Я все-таки приготовлю.
Она поколдовала над чайником. В ее движениях было что-то от студентки и верховной жрицы. И эта ее чайная церемония отдавала чем-то древним, культовым. Мне вспомнились ходившие у нас слухи, будто Дюмайе посещает секс-клубы, где участники обмениваются партнерами. Так это было или нет? Я вообще не верил слухам, а уж этим особенно.
– Если хотите, можете курить.
Я кивнул, но сигареты вынимать не стал. Нельзя было расслабляться – «срочный» вызов не предвещал ничего доброго.
– Вы знаете, зачем я вас вызвала?
– Нет.
– Присаживайтесь.
Она пододвинула ко мне чашку:
– Мы все потрясены, Дюрей.
Я уселся, ничего не ответив.
– Полицейский такого класса, как Люк, такой сильный, надежный… Это кошмар какой-то!
– Вы меня в чем-то упрекаете?
Резкость моего тона вызвала у нее улыбку.
– Как продвигается расследование в Ле-Пере?
Я вспомнил о своем предчувствии: победу праздновать еще рано.
– Продвигается. По одной из версий, это могли быть цыгане.
– У вас есть доказательства?
– Только предположения.
– Будьте осторожны, Дюрей. Чтобы без всяких расовых предрассудков.
– Поэтому я и не распространяюсь об этом деле. Дайте мне немного времени.
Она рассеянно кивнула. Это было только вступление.
– Вы знаете Кондансо?
– Филиппа Кондансо?
– Служба собственной безопасности, дисциплинарный отдел. Похоже, на Субейра есть что-то существенное.
– Что значит – существенное?
– Не знаю. Он позвонил мне сегодня утром и только что перезвонил снова.
Я молчал. Кондансо был одним из тех, кто любит копаться в дерьме и буквально кончает от радости, когда один из нас оказывается за воротами. Тыловая крыса, хлебом не корми – дай только унизить опера, заставить его подавиться своим геройством.
– Рапорт на Люка составлял он. И дело ведет он.
– Как всегда.
– Он считает, что его люди уже вышли на след. Сегодня после полудня кто-то запросил данные на Люка в банке. Он без труда определил любителя совать нос в чужие дела.
Что ж, Фуко зря времени не терял. Она пристально смотрела на меня своим текучим взглядом. В одно мгновение он стал жестким, и ее глаза превратились в бриллианты:
– Что вы хотите раскопать, Дюрей?
– То же, что и Служба безопасности, что и все. Я хочу понять причины поступка Люка.
– Депрессия беспричинна.
– Ничто не указывает на то, что у Люка была депрессия. – Я повысил голос. – У него двое детей, жена. Черт, не мог же он просто взять и бросить их! Должно было произойти что-то невероятное!
Не отвечая, Дюмайе взяла чашку и подула на краешек.
– Есть кое-что еще, – продолжал я уже спокойнее. – Люк – католик.
– Мы все католики.
– Но не такие, как он. И не как я. Каждое воскресенье мы бываем на службе, каждое утро молимся. То, что он сделал, противоречит нашей вере, понимаете? Люк отказался не только от жизни, но и от спасения души. И я должен найти объяснение такому отказу. Это никак не отразится на разработке других дел.
Комиссар сделала маленький глоток, словно котенок.
– Где вы были сегодня утром? – спросила она, осторожно ставя чашку на стол.
– За городом, – неохотно ответил я. – Надо было кое-что проверить.
– В Верне?
Я молчал. Она перевела взгляд на открытое окно, за которым виднелась Сена. День клонился к закату. Речная гладь напоминала застывший цемент.
– Мне сегодня позвонил Левен-Паю, шеф Люка. Ему звонили жандармы из Шартра. Они по телефону получили сигнал. К врачу из местной больницы приезжал парижский полицейский. Высокий, с горящим взглядом… Вам это ни о чем не говорит?
Я резко наклонился и схватился за край стола:
– Люк – мой лучший друг. Повторяю вам: я хочу понять, что его толкнуло на такую крайность!
– Его уже не вернуть, Дюрей.
– Он не умер!
– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.
– Вы предпочитаете, чтобы об этом прознали дерьмокопатели из Службы собственной безопасности?
– Это их работа.
– Да, работа, которая состоит в том, чтобы заводить дела на коррумпированных полицейских, игроков или содержателей борделей. У Люка другой мотив!
– Какой? – насмешливо спросила она.
– Не знаю, – признался я, отодвигая стул. – Пока еще. У этого самоубийства должна быть причина. Что-то необычное, и я хочу это выяснить.
Она медленно повернулась в кресле, чувственным, грациозным движением вытянула ноги и оперлась каблуками о радиатор.
– Нет убийства – нет дела. Все остальное нашего отдела не касается. А значит, и вас.
– Люк для меня как брат.
– Именно об этом я и говорю. Вы – заинтересованное лицо.
– Мне что, взять отпуск или как?
Никогда она не казалась мне такой жесткой и безразличной.
– У вас есть два дня. В течение сорока восьми часов можете не заниматься ничем другим, пока у вас не сложится определенное представление. После этого вы вернетесь к повседневной работе.
– Спасибо.
Я встал и пошел к двери. Я уже поворачивал ручку, когда она сказала:
– И последнее, Дюрей. Не вы один скорбите о Люке. Я тоже хорошо его знала, когда мы работали вместе.
Ответа не требовалось, но я обернулся, пораженный внезапной догадкой. В который раз я удостоверился в том, что ничего не смыслю в женщинах. Натали Дюмайе, женщина, железной рукой управлявшая Уголовной полицией, полицейский от Бога, которая вырывала признания у террористов «Вооруженной исламской группы» и раскручивала цепь поставки героина из Афганистана, беззвучно плакала, закрыв лицо руками.
10
Чистилище.
Слово возникло в моем сознании, как только я вошел в двери реанимационного отделения. Чистилище, где заключены души праведников в ожидании Христа, который придет за ними. Таинственное пространство, где пребывают души детей, умерших до крещения. Бесконечное, темное, давящее пространство, где они ждут решения своей участи. Между жизнью и смертью, как сказал Свендсен.
Одетый в завязанный на спине халат, шапочку и бумажные бахилы, я шел по темному коридору. Слева – освещенная ночником комната медсестры, справа – перегородка из стеклоблоков. В полумраке слышались только щелчки аппаратов искусственной вентиляции легких и попискивание «Физиогарда».
Я размышлял над цитатой из IV песни «Божественной комедии» Данте, посвященной аду:
Палата номер 18. Комната Люка. Он лежал, привязанный ремнями к кровати, приподнятой под углом тридцать градусов. Все тело опутано прозрачными трубками. Один зонд вставлен в ноздри, другой проходит через рот и соединяется с черными мехами, которые поднимаются и опускаются, издавая звук, похожий на хлопок. К шее подсоединена капельница, трубка от другой капельницы тянулась к внутренней стороне локтевого сгиба. Датчик на одном из пальцев светился рубиновым светом. Справа по черному экрану бежали зеленые волнообразные линии. Над кроватью – прозрачные пакеты с растворами.
Я подошел ближе. Кажется, с людьми, находящимися в коме, надо разговаривать. Я даже открыл рот, но в голову ничего не приходило. Оставалось только молиться. Я преклонил колени, перекрестился, закрыл глаза и прошептал, склонив голову: «К Тебе взываю, к Отцу, Сыну и Святому Духу…»
Но так и не смог собраться. Мое место не здесь. Я должен быть на улицах в поисках истины. Тогда я поднялся с колен, уверенный в том, что смогу его разбудить. Я могу его спасти, но только если найду причину его поступка. Мой собственный свет вернет его из Чистилища!
В приемном отделении я обратился к секретарю и попросил позвать доктора Эрика Тюилье – невропатолога, с которым накануне мне посоветовал поговорить анестезиолог. Мне пришлось подождать, и через несколько минут появился врач. На вид лет сорока, но похож на прилежного студента, оксфордская рубашка, свитер под горло, вельветовые брюки, слишком короткие и мятые. Взъерошенные волосы придавали его облику небрежность, которую компенсировали очки в тонкой оправе.
– Доктор Тюилье?
– Да, это я.
– Майор Матье Дюрей. Уголовная полиция. Я близкий друг Люка Субейра.
– Вашему другу сильно повезло.
– У вас есть несколько минут, чтобы поговорить об этом?
– Мне нужно на другой этаж. Пойдемте со мной.
Я пошел за ним по длинному коридору. Тюилье начал свой рассказ, но не сообщил ничего нового.
– У него есть шанс выйти из комы? – прервал его я.
– Не знаю, что и сказать. Он в глубокой коме, но я видел и похуже. Каждый год более двухсот тысяч человек впадают в кому, и только тридцать пять процентов выходят из нее невредимыми.
– А что с остальными?
– Смерть. Инфекция. Некоторые превращаются в овощи.
– Мне сказали, что у него клиническая смерть длилась почти двадцать минут.
– У вашего друга кома была вызвана остановкой дыхания. Не вызывает сомнений тот факт, что его мозг некоторое время оставался без кислорода. Но сколько именно? Конечно, миллиарды нервных клеток были разрушены, особенно в церебральной зоне, они управляют когнитивными функциями.
– А в чем это проявляется?
– Если ваш друг выйдет из комы, скорее всего, у него будут осложнения. Может быть, легкие, а может, и тяжелые.
Я почувствовал, что бледнею, и сменил тему:
– А мы? Я хочу сказать, окружение. Мы можем что-нибудь сделать?
– Вы можете взять на себя уход за ним. Например, делать ему массаж. Или втирать бальзам, чтобы предотвратить высыхание кожи. Это все, чем вы можете ему помочь на данном этапе.
– Надо ли с ним разговаривать? Говорят, что это может сыграть положительную роль.
– Если честно, я об этом ничего не знаю. И никто не знает. Судя по моим тестам, Люк реагирует на некоторые раздражители. Это называется «проявлением остаточного сознания». Вообще, почему бы и нет? Может быть, голос близкого человека пойдет ему на пользу. Говорить с больным полезно также и для того, кто говорит.
– Вы встречались с его женой?
– Ей я сказал то же, что и вам.
– Какой она вам показалась?
– Потрясенной. И еще, как бы это сказать… несколько упертой. Положение трагическое. Надо принять неизбежное – другого выхода нет.
Он толкнул дверь и пошел вниз по лестнице. Некоторое время я шел за ним. Он бросил через плечо:
– Я хотел спросить у вас. Ваш друг от чего-то лечится? Ему делают инъекции?
Уже второй раз мне задавали этот вопрос.
– Вы спрашиваете из-за следов от уколов?
– Вам известно их происхождение?
– Нет, но могу поклясться, что он не употреблял наркотики.
– Отлично.
– Это бы что-нибудь изменило?
– В своем диагнозе я должен учесть все.
Дойдя до нижнего этажа, он повернулся ко мне, на его губах появилась смущенная улыбка. Он снял очки и потер переносицу.
– Ну вот и все. Мне надо идти. Остается только одно: ждать. Решающими будут первые недели. Звоните мне в любое время.
Он попрощался со мной и исчез за распахнувшимися дверями.
Я спустился в вестибюль. Я пытался и не мог представить себе Люка в шкуре наркомана. Но откуда тогда взялись эти следы? Неужели он болел? И разве мог он скрывать это от Лоры? Это я тоже должен был выяснить.
Во дворе отделения скорой помощи, около центра, куда привозили больных заключенных, людей в синей форме собралось не меньше, чем в белых халатах. Мне с трудом удалось протиснуться между двумя полицейскими фургонами и добраться до входа.
В этот момент я почувствовал, что за мной следят, и резко обернулся. Несколько пустых инвалидных кресел были вдвинуты одно в другое, как тележки в супермаркете. В первом сидел Дуду. Он до отказа опустил спинку кресла и расположился в нем как в шезлонге. В правой руке у него была сигарета, и он не сводил с меня глаз. Я слегка кивнул ему и прошел в двери. Было ощущение, что мне в спину целится снайпер.
«Тайна, – подумал я. – У парней Люка наверняка есть какая-то тайна, черт бы ее побрал».
11
– Не шуми, девочки спят.
Лора Субейра посторонилась, чтобы пропустить меня в дом. Я машинально посмотрел на часы: было 20.30. Она добавила, закрывая дверь:
– Они жутко устали, совсем без сил. А завтра в школу.
Я согласно кивнул, хотя не имел ни малейшего представления о том, когда дети должны ложиться спать. Лора взяла у меня плащ и проводила в гостиную.
– Хочешь чаю или кофе? А может, выпить?
– Кофе, спасибо.
Она ушла. Я сел на диван и огляделся. Субейра жили в скромной четырехкомнатной квартире у ворот Венсен, в одном из кирпичных домов, возведенных в Париже по плану массовой застройки. Они ее купили сразу после женитьбы, для чего взяли кучу кредитов. Все здесь было дешевым: хлипкий паркет, мебель из ДСП, грошовые безделушки… Приглушенно работал телевизор.
Об этой квартире Люк мог бы сказать как о своей женитьбе: «Побыстрее уладить это дело и поскорее о нем забыть». В сущности, ему было безразлично, где жить. Живи он один, его жилище было бы похоже на мое: без мебели, без всего личного. Оба мы были безразличны к житейским благам, в особенности к буржуазному комфорту. Но Люк внешне следовал правилам игры. Квартира в Париже, загородный дом…
Вернулась Лора с подносом, на котором стояла стеклянная кофеварка, две фарфоровые чашки, сахарница и вазочка с печеньем. Казалось, она двигалась из последних сил. Ее длинное лицо, из-за серых кудряшек казавшееся еще у́же, было напряженным и усталым.
В тысячный раз я задал себе все тот же вопрос: почему Люк женился на этой невзрачной глуповатой женщине, подруге детства из его родного села? Она была медсестрой и разговаривала, с трудом подбирая слова. Мне вспомнилась сальность, которую Люк частенько отпускал в ее адрес: «только миссионерская поза, без вариантов». Стало гадко.
Она села на табурет напротив меня. Нас разделял только низенький столик. Я подумал: на что теперь будут жить Лора и девочки? Надо будет выяснить, какое пособие получают жены полицейских, покончивших с собой. Но сейчас был неподходящий момент для обсуждения материальных вопросов. После нескольких банальных фраз о состоянии Люка Лора заявила:
– Я устраиваю для Люка мессу.
– Что? Но ведь Люк не…
– Я не о том. Я подумала…
Она замялась. Медленно потерла ладони.
– Я хотела собрать всех его друзей. Чтобы все объединились. Чтобы это был общий порыв…
– Ты хочешь сказать – призыв к Богу?
Лора не была верующей – полная противоположность Люку. И мне не понравилась эта идея с призывом, обыкновенным сигналом SOS, направленным в Небеса. В наши дни о Боге вспоминают только по случаю знаменательных событий: крестин, женитьбы, похорон…
– Речь идет не только о религиозной стороне, – продолжала она. – Я много читала о коме. Считается, что окружение больного может сыграть положительную роль. Были случаи, когда люди выходили из комы только благодаря тому, что с ними разговаривали и окружали атмосферой любви.
– И что же?
– Я хотела бы собрать его друзей. Чтобы создать сгусток энергии, понимаешь? Силу, которую Люк мог бы почувствовать.
Прямо как в «New Age». Я сухо спросил:
– В какой церкви это будет происходить?
– Святой Бернадетты. Это в двух шагах отсюда. Люк обычно туда и ходил.
Я знал эту часовню, расположенную на проспекте Порт-де-Венсен. Что-то вроде полуподвального бункера. Сейчас ею управляла тамильская община. Несколько лет назад, когда я еще служил в Отделе по борьбе с проституцией и сутенерством, прежнем Отделе нравов, я молился там на рассвете после прочесывания кольцевых бульваров, наводненных проститутками. Я сказал:
– Глава прихода никогда на такое не согласится.
– Почему?
– После того что сделал Люк, это исключено.
Она с горечью усмехнулась:
– Опять ваши дурацкие принципы? Но ты же сам сказал: Люк еще не умер.
– Это ничего не меняет в его поступке.
– Ты хочешь сказать, что он проклят?
– Хватит! Церковь следует определенным правилам, и…
– Я только что говорила со священником, – прервала она. – Индусом. Церемония состоится послезавтра утром.
Я искал в себе хоть искру радости, но ничего не чувствовал. Я сам себе казался ригористом, ретроградом, закрытым для всего нового. Вспомнился образок Люка, защищавший его от дьявола. Лора была права: мы оба жили в Средневековье, и он, и я.
– А ты-то, – спросила она, – почему пришел сегодня?
В ее тоне слышалось недоверие. Она всегда воспринимала меня как врага или по меньшей мере как противника. Я представлял собой недоступную для нее часть жизни Люка, ту мистическую глубину, которая от нее ускользала… И конечно же его работу полицейского. По ее мнению, это и было причиной его поступка.
– Я хотел тебя кое о чем спросить.
– Конечно. Это же твоя работа.
Я наклонился к ней и сказал как можно мягче:
– Я должен понять, что было у него на уме.
Она согласно кивнула, вытащила из рукава бумажный платок и высморкалась.
– Он ничего не оставил? Может, записку? Сообщение?
– Я бы тебе сказала.
– А в Верне ты искала?
– Я ездила туда сегодня после полудня. Там ничего нет. – Она помолчала и добавила: – Вечно эти тайны. Он не хотел, чтобы кто-нибудь понял.
– Он не болел?
– Ты о чем?
– Ну не знаю. Не делал анализов, не ходил к врачу?
– Нет, ничего такого.
– А каким он был в последнее время?
– Радостным, веселым.
– Радостным?
Она исподлобья посмотрела на меня:
– Он казался сильным, был таким деятельным, возбужденным. В его жизни что-то изменилось.
– Что?
Помолчав, она выпалила:
– Мне кажется, у него была любовница.
Я чуть не упал с дивана. Люк – янсенист. Он не то чтобы выше, а скорее вне плотских удовольствий. Это все равно что заподозрить папу в том, что он украл реликвии Ватикана для перепродажи.
– И у тебя есть доказательства?
– Предчувствия. Подозрительные совпадения. – Ее взгляд стал ледяным: – Вы ведь это так называете?
– Какие же?
Она не ответила. Опустив глаза, она судорожными движениями рвала в клочки бумажный платок. В этом жесте не было горя, скорее бешенство.
– У него изменилось настроение, – снова заговорила она. – Он был возбужден. Женщины такое чувствуют. И потом, он стал исчезать…
– Куда?
– Понятия не имею. Это началось в июле. Сначала на выходные. «Работа», – говорил он. А в августе он мне сказал, что едет в Верне. На две недели. Потом он уезжал в Европу. И каждый раз на неделю. Говорил, что ведет расследование. Но я же не дура.
– А когда прекратились эти поездки?
– В октябре они еще продолжались.
Подозрения Лоры были сильно преувеличены.
Люк ей просто сказал правду: частное расследование. Что-то, над чем он работал скрытно, втайне от других. Может, как раз это дело я и ищу…
– У тебя и правда нет никаких соображений, куда он ездил?
Она снова горько усмехнулась:
– Почти никаких. Но я тоже провела маленькое расследование. Я обыскала его карманы, проверила записную книжку.
– Ты рылась в…
– Так делают все женщины. Оскорбленные женщины. Тебе этого не понять. – Ее платок превратился в крошки. – Я нашла только один намек. Один раз. Билет в Безансон.
– Безансон? Но зачем?
– Откуда я знаю? Наверное, там живет его шлюха.
– А билет от какого числа?
– От седьмого июля. В тот раз он отсутствовал четыре дня. А ты говоришь, Европа…
Лора дала мне в руки вожделенный ключ. Расследование привело Люка в Юра. Я попытался ее урезонить:
– Мне кажется, ты себя накручиваешь. Ты знаешь Люка так же хорошо, как и я. Даже лучше, чем я. Его это мало интересует.
– Да уж, – засмеялась она.
– Он сказал тебе правду: он вел расследование, вот и все. Свое личное расследование в свободное от работы время.
– Нет. У него была женщина.
– С чего ты так решила?
– Он изменился. В физическом плане.
– Не понимаю.
– Меня это не удивляет. – У нее прервалось дыхание, но она взяла себя в руки и продолжала безразличным тоном: – После рождения девочек он ко мне не притрагивался.
Я заерзал на диване. У меня не было никакого желания слушать такого рода признания. А она продолжала:
– Классический случай. Я и не настаивала. Секс его никогда не привлекал. Но этим летом все изменилось. Казалось, у него появилась потребность в сексе. Можно даже сказать, он был ненасытным.
– Но ведь это скорее знак того, что ваш брак стал более прочным, разве нет?
– Бедный Матье. Вы с ним два сапога пара.
Она произнесла это без какой-либо нежности, а затем сказала:
– Возврат к пылкости как раз и есть один из признаков измены. Муж входит во вкус, понимаешь? А тут еще угрызения совести. Что-то вроде компенсации: муженек пытается возместить жене нанесенный ущерб.
Мне действительно было не по себе. Представить себе Субейра в постели – все равно что заглянуть к священнику под сутану. Раскрыть секрет, который тебе совсем не нужен. Я встал, чтобы прекратить этот разговор, и сказал наконец о цели моего визита:
– Нельзя ли мне… могу я осмотреть его кабинет?
Она тоже поднялась и разгладила складки на серой юбке, усыпанной бумажными крошками:
– Только предупреждаю, ты там ничего не найдешь. Я уже все перерыла.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?