151 500 произведений, 34 900 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 11

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 25 февраля 2015, 13:28


Автор книги: Дмитрий Абрамов


Жанр: История, Наука и Образование


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

* * *

Напрасно Кирилл зовет, ищет и ждет Соню. В их квартирке на столе лежит письмо, написанное ему рукой любимой:

«Кирилл, милый, прости! Я слишком долго и безнадежно ждала тебя все эти дни. Больше не могу терпеть весь этот кошмар и ждать. В Москве меня не ищи. Уезжаю на юг, к Черному морю. Там уже посмотрю, куда. При первой возможности распрощаюсь и с Россией. С моим прошлым в этой стране оставаться небезопасно. Еще раз прости. Но я очень благодарна тебе, ибо ты нашим браком спас меня. Целую тебя нежно. Помню.

Софья»

Кирилл читает уже в сотый раз эти строки и не верит своим глазам. В душе у него черная пропасть потери и разлуки. Эта пропасть расширяется, и ему не видно ни ее краев, ни глубины. Он успел скинуть полушубок до того, как прочел письмо. А прочтя, упал в постель. Как ребенок, упав, рыдает, прижимаясь щеками, поросшими русой щетиной, к подушкам, что еще хранят запах его любимой женщины…

– Соня, зачем? Как ты могла?..

* * *

На следующий день, 1 ноября, силы комитета безопасности оставили телефонную станцию в Милютинском переулке и храм Христа Спасителя. Красная гвардия отрезала Александровское училище от Кремля, выйдя на Моховую улицу и Волхонку. Варварка, Ильинка и Никольская улицы – весь Китай-город оказались в руках большевиков. На их сторону перешел 7-й Украинский артиллерийский дивизион, стоявший на Воробьевых горах. В тот же день в Москву прибыл артдивизион из Твери. Обстрел Кремля усилился. Когда попытки взять Кремль штурмом не увенчались успехом, последовала директива штаба ВРК Москвы:

«Приказ Артиллерийскому отряду на Воробьевых горах

Штаб Военно – Революционного Комитета приказывает прекратить стрельбу по Никитским воротам и перенести огонь на Кремль.

Член Военно-Революционного Штаба А. Аросев.
Секретарь Самсонов.
1 ноября 1917».
* * *

Для противостоявших друг другу красногвардейцев и войск комитета безопасности Кремль в первые дни Гражданской войны в России, начавшейся в Москве, утратил свое историческое и духовное значение.

Но 2 ноября положение контрреволюционных войск стало абсолютно безнадежным. В 10 утра взят «Метрополь», в 13:30 – Дума, чуть позднее – Никитские ворота и штаб МВО на Остоженке. Силы комитета безопасности удерживали лишь Александровское училище, 5-ю школу прапорщиков в Смоленском переулке и Кремль, в 12:30 оказавшийся в кольце. Орудия продолжали бить по Кремлю.

Донесение в штаб Красной гвардии от 2 ноября:

«Охотный ряд под обстрелом. С колокольни в Кремле все время стреляют из пулемета, и по этой колокольне бьет наше орудие от Большого театра. Артиллеристы говорят, пока не сшибут пулемета с церкви, не перестанут стрелять».

Тогда-то в колокольне Ивана Великого и был разбит один из опорных столпов первого яруса. Древнейшая колокольня Кремля и всей столицы готова была обрушиться на храмы и Грановитую палату Соборной площади.

По восточной части Кремля открыли огонь со Швивой горки. Била средняя и тяжелая артиллерия со специальной наводкой и коррекцией. Один из руководителей Красной гвардии Н. Туляков, солдатский депутат Московского Совета, послан в мастерские тяжелой артиллерии за подмогой.

«На “Мастяжарте” меня обступили рабочие и солдаты, грязные, в рваных шинелях, но полные решимости… Со стороны присутствующих красногвардейцев посыпались вопросы. Но я уже получил на свой вопрос ответ от тов. Землячки: “Надо бы, товарищ Туляков, пострелять по Кремлю”.

Своей позицией мы избрали церковь Никиты-мученика на Швивой горке. Кремль виден был как на ладони. Мы знали, что в Малом Николаевском Дворце, рядом с Чудовым монастырем помещался полковник Рябцев со штабом. Далее хорошо были видны Спасские ворота, башня с часами… – словом, в любую точку без единого промаха можно было класть снаряды. После нескольких выстрелов по Николаевскому дворцу артиллерия перенесла огонь на купол здания окружного суда и на Спасскую башню. Один из снарядов метко угодил и разорвался в часах Спасской башни. Больше часы никогда не играли “Коль славен”. Нам донесли, что на угловой башне Кремля, у Москворецкого моста, затрещал пулемет, мы навели туда оба орудия. Одним залпом двух пушек была сбита Тайницкая башня.

Неожиданно для нас юнкера с Кремля открыли стрельбу по нашей батарее… Мы скоро выяснили расположение юнкерского орудия, и двумя-тремя выстрелами нашей артиллерии оно было подбито», – вспоминал Туляков.

Кремлевские стены и башни (особенно воротные и угловые) обстреливались артиллерией, так как там находились боевые посты и пулеметные гнезда юнкеров. В наиболее тяжелом положении были угловая Беклемишева и воротная Никольская. Последняя расстреливалась красногвардейской артиллерией с перекрестка от Никольской улицы и Богоявленского переулка. По Беклемишевой била средняя и тяжелая артиллерия из-за Яузы.

О том, что творилось в те дни в Москве, свидетельствуют очевидцы: «Полевое орудие на площади перед нашим домом ахало по Кремлю; выстрелы были похожи на то, как будто товарный поезд валится по исковерканным рельсам на наши головы с неба…».

А вот как воспринималось это людьми, находившимися в то время в Кремле: «…В среду орудийный и оружейный огонь создал обстановку и условия жизни осажденной крепости. Днем два снаряда попали в Малый Николаевский дворец, и от одного из них дворец загорелся… Два снаряда попали в здание судебных установлений. Снаряды ложились и рвались на площади. Замоскворечье и Никольская улица выпускали тысячи пуль. По мнению офицеров, стрельба превратилась из “солдатской” в “офицерскую” или “немецкую”, очень точную. Здание суда беспрестанно вздрагивало от разрывающихся снарядов…».

Видя, как Кремль обращается в руины, комитет безопасности запросил условия ВРК для перемирия:

«Военно-революционному Комитету

Артиллерийский расстрел Кремля не наносит никакого вреда войскам, а разрушает лишь исторические памятники и святыни и приводит к избиению мирных жителей. Уже возникают пожары, и начинается голод. Поэтому в интересах населения Москвы КОБ ставит ВРК вопрос: на каких условиях ВРК считает возможным немедленное прекращение военных действий.

Представитель Комитета В. Руднев.
2. XI.1917».

В пять часов вечера 2 ноября В. Смирнов, П. Смидович (со стороны ВРК) и В. Руднев, Сорокин и Студенецкий (КОБ) подписали перемирие. Четвертый параграф договора гласил:

«С момента подписания мирного договора обе стороны немедленно отдают приказ о прекращении всякой стрельбы и всяких военных действий с принятием решительных мер к неуклонному исполнению этого приказа на местах».

На совещании в Александровском училище юнкера, вырвавшиеся из Кремля, сообщили, что надежды на поддержку нет. Тотчас решено было оставить Кремль, но не сдаваться Красной гвардии, защищать принципы государственности до конца, пробиться сквозь кольцо большевиков, выйти за город и добраться до верных правительству войск. В 7 часов вечера последние юнкера прекратили сопротивление в Кремле и прорвались в Александровское училище. Но завершающий тяжелый артиллерийский удар красногвардейских орудий по опустевшему Кремлю пришелся на 6 часов утра 3 ноября. А в 9 утра в истерзанный Кремль без единого выстрела вошла Красная гвардия.

В стенах башен, также как в стенах и золотых куполах соборов Кремля, зияли пробоины в несколько квадратных метров каждая. В Успенском соборе снарядами была разбита алтарная апсида. В результате перекрестного обстрела белокаменная облицовка и ворота Никольской башни были полностью разбиты. Надвратный образ св. Николая Чудотворца был расстрелян, изрешечен пулями. На Беклемишевой башне частично обрушился каменный шатер. От артиллерийского обстрела сильно пострадала Спасская – главная, триумфальная воротная башня Кремля. Были разбиты белокаменные части и воротный проем. Одним из самых серьезных повреждений было поражение тяжелыми снарядами второй внутренней арки проездных ворот. Проезд через эти ворота стал опасен. Потом из арки с каждым годом все более и более выкрашивался кирпич, арка грозила обрушением.

Западный сектор кремлевских стен был не в лучшем состоянии. Именно 31 октября в соответствии с приказом члена ВРК А. Аросева артиллерийским огнем и была разбита Кутафья башня, на каменном мосту, соединяющем ее с Кремлем, были сбиты многие зубцы с завершением в виде «ласточкиного хвоста». Троицкая башня, соединенная мостом с Кутафьей, имела выбоины от снарядов в арке проезда и наружные повреждения. Расположенная поблизости и Арсенальная башня подверглась орудийному обстрелу. На ней был пробит четырехгранный каменный шатер и отбит угол карниза верхнего яруса. От орудийного и усиленного пулеметного огня пострадали Боровицкая и Водовзводная башни. Даже расположенные вдоль набережной Москвы-реки 1-ю и 2-ю Безымянные достали и порушили снаряды. В 1-й Безымянной снаряд пробил угол нижнего четырехгранного шатра, а на 2-й разбил один из углов и пробил верхний каменный шатер.

Местами сильно пострадали прясла кремлевских стен. В стене между Никольской и Сенатской башнями зияла огромная пробоина от снаряда и возвышался треснувший зубец над нею. Лицевая часть стены между Константино-Еленинской и Беклемишевой башнями была вся в выбоинах от пулеметной стрельбы. По самым общим сметам реставрационных работ, проведенных специалистами уже в конце ноября, для поддержания поврежденных памятников требовалось до полумиллиона золотых рублей.

Неизвестно, чем бы закончились эти события для русской святыни, если бы юнкера и офицеры не прекратили огня и не сдали позиций. Посредником выступили здесь и представители Русской Православной Церкви – участники Всероссийского Поместного Церковного собора. Но за стенами седого Кремля – последнего оплота старой России в столице – многих офицеров, юнкеров и добровольцев ждала смерть. Волей судеб и Божиим промыслом решилось так, что именно эти люди первыми в истории советской России положили свои жизни на алтарь спасения русского исторического наследия и русской культуры. События вооруженного переворота в Москве сразу же вызвали глубокий резонанс в обществе.

«Сходите в университетский морг, где выставлены для опознания “неизвестные” покойники, – и вы своими глазами увидите, что такое гражданская бойня. Форменных серых шинелей вы там почти не найдете. Вы увидите гору трупов в платочках, в простреленных пиджаках, даже в детских бурнусиках – этих бурнусиков, пожалуй, больше всего. Смотришь на это – и сжимаются кулаки. И губы невольно шепчут проклятия убийцам детей», – писали в «Московском листке» в начале ноября 1917 года.

Четырнадцатого ноября 1917 г. представители московской интеллигенции, кремлевских учреждений и Церкви собрались на совещание. Обсуждался вопрос об охране Кремля «от последствий народных волнений и смут». Полковник Сафонов, выступивший от лица чиновничества и духовенства, ярко выразил чаяния собравшихся. Его выступление стало резолюцией совещания: «Освободить кремлевский арсенал от имеющегося в нем оружия… должны быть вывезены патроны, ручные гранаты и проч. взрывчатые вещества… Ввиду желательности оградить территорию Кремля от всякого рода военных действий, вывести из Кремля всякого рода Военные Штабы Управления и по возможности отказаться от размещения в нем воинских команд, за исключением караульной службы». Еще одним очень важным решением совещания было требование убрать из Кремля представительства каких-либо государственных и партийных организаций.

Но Космин уже ничего не хотел слышать, да и не мог знать об этом. Холодной ноябрьской ночью 1917 года поезд с Курского вокзала увез его на юг России…

* * *

Мало кто знал в те дни, что в момент переворота в Петрограде из Зимнего дворца удалось бежать главе Временного правительства А. Ф. Керенскому. Ничтоже сумняшеся этот временный правитель России немедля направил свои стопы к Пскову – в штаб генерала П. Н. Краснова. Генерал, как никто другой, был известен своей прогерманской ориентацией. Бывший глава правительства мог бежать, конечно, и в Ставку под крыло контрреволюционного главнокомандующего генерала Н. Н. Духонина. Но тот явно отказывался подписывать мир и прекращать войну с Германией. Вот потому Керенский и выбрал Краснова. Генерал снял с фронта большой отряд казаков с пулеметами и артиллерией и двинулся походным порядком на Петроград, чтобы устроить контрреволюционный переворот. Но ведь Псков являлся прифронтовым городом, следовательно, за спиной генерала стояли германские войска. Не было ли у Краснова особой договоренности с германским командованием? Казачий отряд Керенского – Краснова прорвался к Петрограду и 27 октября захватил Гатчину, на следующий день казаки взяли Красное Село. 30 октября у Пулковских высот произошел бой, в котором красногвардейцы и революционные матросы Балтийского флота отбросили казаков от Петрограда. Однако поход генерала Краснова явно свидетельствовал о политических замыслах Керенского как главы Временного правительства.

Одним из важнейших обещаний и чаяний, которые взялась осуществлять новая власть, стал выход из войны и заключение сепаратного мира. 9 декабря 1917 г. в Брест-Литовске начала свою работу мирная конференция с участием представителей Советской России, Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Османской империи. Советскую делегацию возглавлял А. А. Иоффе. Однако позиция большевистского руководства и делегации, призывавших «к миру без аннексий и контрибуций», вызвали разногласия среди германских политиков и военных. Эти разногласия усилились после того, как советское правительство обратилось к странам Антанты с предложением принять участие в работе мирной конференции. Это вызвало перерыв в дипломатических переговорах. Виднейшие германские военные политики Гинденбург и Людендорф выказали свое недовольство германской дипломатической миссии, работавшей в Брест-Литовске. Людендорф решительно заявил: «Если Россия будет затягивать переговоры, мы можем тогда прекратить перемирие и разгромить врага». Не скрывая своих политических амбиций, он заявил о необходимости захвата новых территорий, что касалось в первую очередь и Балтии, «чтобы защитить Восточную Пруссию» и создать плацдарм против России. Однако страны Антанты не ответили на призыв Советской России. 27 декабря 1917 г. конференция возобновила работу. Но советскую делегацию теперь возглавил Л. Д. Троцкий. С этого времени речь шла только о сепаратном мире. Изменилась и политическая ситуация, т. к. 28 декабря в зале заседаний появилась делегация Центральной Рады – буржуазно-националистического правительства независимой Украины. Украинская делегация заявила, что власть Совнаркома (советского правительства) не распространяется на Украину, потому она будет вести переговоры самостоятельно. После этого переговоры неоднократно заходили в тупик. Не всегда была последовательной и позиция Троцкого, стоявшего на позиции «левых коммунистов» и исходившего из положения «чем хуже, тем лучше». Кроме того, I Всеукраинский съезд Советов провозгласил Украину Советской республикой и объявил Центральную Раду низложенной. Так и на Украине началась Гражданская война. 5 января 1918 года представитель германского верховного командования ген. Гофман на заседании политической комиссии конференции предъявил советской делегации карту с линией новой границы и изложил условия мирного договора. Согласно этим условиям, западные территории бывшей Российской империи: Польша, Западная Белоруссия, Литва, часть Латвии, оккупированные немецкими войсками в ходе войны, переходили под контроль Германии. Начертание границы южнее Брест-Литовска должно было определяться договором с Центральной Радой. Здесь украинцы обыграли политическую ситуацию в свою пользу, оставив позади российскую советскую делегацию.

Глава III. Конфронтация и встреча

Замерзающие, скованные холодом и голодом вокзалы, занесенные снегом, заиндевелые, забытые Богом и людьми полустанки России зимы 1917-1918 года. В вагонах состава, уходящего на юг, не согреться, если не сказать больше. Даже вагонные печи, похожие на буржуйки, тепла дают мало. Но пассажиров много. Несмотря на голод, холод, войну, разруху, люди едут по своим делам. Едут в лаптях и в кирзе, едут в юфтевых сапогах и ботинках. Едут крестьяне, казаки, рабочие, прачки, мастеровые, мелкие торговцы, кухарки, священники, монахи, едут бывшие «господа», «таперь ужо таких зовуть – кадеты»; а кадеты – все: «скуденты», учителя, юристы, бывшие министры, переодетые офицеры. Едут с женами и без жен, а кто-то и с детьми. Едут все сословия России, разговаривают, узнают, что да как. Едет, движется, общается большой, великий, самобытный народ; в поездах, без чинов и социальных различий, без особой, явной и классовой вражды, характерной для казарм, дворцов, площадей и улиц, разбирается в своих чувствах и мыслях без спешки, с расстановкой, взвешивает «за» и «против». Дорога-то долгая – Рассея без края! Все здесь, в этом вагоне, все человеческие чувства и мысли; все – от низкой злобы и благородной сдержанной ненависти – до великого всепрощения и Христовой Любви.

Кирилл тоже ехал со всеми вместе. Внешность его сильно изменилась. Черты лица стали более жестки и мужественны. Взгляд близоруких голубых глаз стал пристальным, внимательным и суровым. Он кутался в большой крестьянский тулуп, надвинул солдатскую папаху на самые глаза. На лице отросла небольшая русая борода, пенсне снято и спрятано в нагрудный карман офицерской гимнастерки. Внешне он скорее напоминал человека из разночинской, мещанской среды. Ноги его хоть и в мягких сапогах с теплыми портянками, но словно пристыли к подошвам сапог. Ехал, замерзал, голодный, одинокий, молчаливый, но слушал о том, что говорили люди. Рядом разговаривали между собой три священника. Явно все иеромонахи. Но один из них – батюшка высокого сана, солидный иерарх лет сорока – больше рассказывал. Двое других слушали.

– Вообще, гонение на офицеров действительно жестокое, и поэтому нужно понять и их, когда они идут в белое движение к генералу Корнилову. Приведу случай, мне достаточно известный, – не спеша излагал сановитый священник.

Слова «белое движение» и прелюдия к рассказу сразу заинтересовали Кирилла.

– Среди воспитанников семинарии, еще в первое мое ректорство в Крыму, лучшим учеником в последнем классе был Митя Мокиенко – высокий, застенчивый, мягкий. Отец его служил маленьким чиновником на винокуренном заводе в Симферополе. Мать была исключительно благочестивой богомольной женщиной. Так воспитывала она и двух сыновей. Оба они были чистые, как дети. Митя был уже офицером на Румынском фронте. После известного революционного развала армии он, как и другие, возвратился домой. А тут начались расправы с ними. Арестовали его, а уж заодно взяли и брата, семинариста. Мать чуть не обезумела. Но что она могла сделать? Привели их в местный советский комитет, помещавшийся в гостинице на Пушкинской улице. Народу всякого – множество: солдаты, рабочие, матросы… Гвалт… Был поставлен вопрос: что делать с арестованными? Кто кричит: расстрелять, другие – в тюрьму до суда. Поставили на голосование, большинство оказалось за второе предложение. Написали братьям какую-то бумажку и в сопровождении двух-трех солдат с ружьями отправили в местную тюрьму, недалеко от вокзала. Но через два-три квартала повстречалась группа матросов, вооруженных обычно до зубов. Их называют «краса и гордость революции», прости Господи.

«Кого ведете?» – спрашивают они конвойных.

«Офицеров».

«Куда?»

«В тюрьму».

«Какая тут тюрьма? Расстрелять немедленно!»

Солдаты показывают записку от исполкома…

«Никаких исполкомов… Расстрелять, и кончено…»

Не могли осилить солдаты. Матросы велели стать братьям к «стенке». Теперь это выражение в большом ходу. Сзади случайно оказалась католическая церковь во имя св. Екатерины-мученицы, перед храмом был небольшой садик, обнесенный оградой с железными воротами. К ним и приставили обреченных. В это время сбежалась отовсюду толпа любопытных женщины, дети… Всегда в таких случаях разгорается жажда кровавых зрелищ. Матросы приказали солдатам отойти на несколько шагов и расстрелять… Но в это время где-то за углом затрещала подозрительная пулеметная перестрелка. Матросы мгновенно бросились туда, уверенные, что солдаты прикончат братьев и без них. Но только те скрылись за углом, солдаты, сохрани их Бог, если они еще живы, схватили братьев и быстро побежали с ними в тюрьму, куда их и сдали.

«Митя, что ты чувствовал тогда? – спросил я его лично потом. – Страшно было?»

«Ничего не чувствовал, весь одеревенел», – отвечал мой бывший ученик.

После над ним и братом было расследование, и их освободили. Но ненадолго успокоились они. Нахлынула новая волна преследований, и опять Митя оказался под угрозой. И вот однажды, когда я вечером сидел у архиепископа Димитрия, вбегает к нам Митя, так его все звали.

«Что ж это такое? – в ужасе растерянно повторял он не раз. – Как зайцев вылавливают нас, офицеров, и расстреливают. Что же делать? Что же делать? Помогите, владыка, помогите!»

Жутко и невыразимо жалостно нам было смотреть на этого беззащитного высокого гвардейца – нашего друга… Но что мы могли сделать, когда и сами были под угрозой?!

«Что же мы можем? Как помочь тебе?»

«Ну, сделайте меня каким-нибудь, что ли, дьяконом… Дайте мне свидетельство, и, может быть, мне удастся выскочить из этой петли?! Хотя и в вагонах ловят нас, но все ж духовных еще не трогают… Помогите… Помогите…»

И он, бедный, метался, не садясь… Архиерей выдал ему какую-то бумагу, что он будто есть дьякон, расплакался, благословил и отпустил с Богом. Мите удалось с этим фальшивым документом прошмыгнуть контроль. И потом он уехал в Киевскую Духовную академию, где был до офицерства студентом, – рассказывал батюшка.

Подобных рассказов Космин наслушался уже вдоволь. Но и в очередной раз что-то сжалось внутри у него… Он осторожно ощупал револьвер, заткнутый за ремень на пояснице и укрытый тулупом.

– Как же вы, ваше высокопреподобие, отец Вениамин, революцию-то в Твери встретили. Чаю, там без грома все прошло – в провинции-то, – спрашивал у иерарха худой монашек с куцей, словно выщипанной, бороденкой.

– Да уж нет! Как пришло нам известие о событиях в столице, город точно вымер, или еще не началась дневная жизнь? Или же люди прятались от грозных событий? По земле вилась мелкая вьюга, неся сухой и злой снежок… Было пусто… – начал неторопливо свой рассказ владыка Вениамин. – В соборе городском, кажется, никого не было, кроме священника и рядового дьякона да сторожа. Звонко отдавались в высоком пятиглавом храме молитвы… Было жутко и тут… Отстояв службу, я решил пойти к своему духовнику, хорошему иеромонаху архиерейского дома. На всякий случай нужно исповедаться, думал я, мало ли что может случиться ныне и со мною?! Духовник принял меня ласково, после исповеди угощал чаем с вареньем. Мы озабоченно разговаривали о событиях дня.

А в эти часы вот что происходило в городе и за городом. Запасные войска, их было, как говорят, до 20 тысяч, пошли в город беспорядочной массой. К ним пристали рабочие с загородной фабрики «Морозовской мануфактуры». И эти тысячи направились, конечно, к центру власти – губернаторскому дому. А некоторые из солдат, заночевавшие в городе, успели уж учинить убийство… Один из них не отдал чести встретившемуся молодому офицеру. Тот сделал ему выговор… этого было довольно. Офицера оскорбили как-то еще. А он тоже не сдержался, и толпа хотела учинить над ним насилие. Он побежал, толпа за ним. Он спрятался на чердаке церковного дома. Но его там нашли и выбросили через слуховое окно с третьего этажа на землю. Очень дурное предзнаменование.

А губернатору полиция по телефону сообщила обо всем. Видя неизбежный конец, он захотел тоже исповедаться перед смертью, но было уже поздно. Его личный духовник, прекрасный старец протоиерей Лесоклинский не мог быть осведомлен, времени осталось мало. Тогда губернатор звонит викарному епископу Арсению и просит его исповедать по телефону… Это был, вероятно, единственный в истории случай такой исповеди и разрешения грехов… Епархиальный архиерей Серафим был тогда в Петрограде.

В это время толпа ворвалась уже в губернаторский двор. Учинила, конечно, разгром. Губернатора схватили, но не убили. По чьему-то совету, не знаю, повели его в тот самый «комитет», который уговаривал его уехать из города. Вот я, грешный, с духовником был свидетелем следующей картины. Я ее опишу подробней, ведь так начиналась «бескровная революция»… Сначала по улице шли мимо архиерейского дома еще редкие солдаты, рабочие и женщины. Потом толпа все «совещалась». Наконец, видим, идет губернатор в черной форменной шинели с красными отворотами и подкладкой. Высокий, плотный, прямой, уже с проседью в волосах и в небольшой бороде. Впереди него было еще свободное пространство, но сзади и с боков была многотысячная сплошная масса взбунтовавшегося народа. Он шел, точно жертва, не смотря ни на кого. А на него, как сейчас помню, заглядывали с боков солдаты и рабочие с недобрыми взорами. Один солдат нес в правой руке (а не на плече) винтовку и тоже враждебно смотрел на губернатора…

Комитет находился в городской Думе, квартала за два-три от собора и дворца. Я предложил духовнику подняться на второй этаж, где жила часть соборного духовенства: старый, умный, образованный кафедральный протоиерей отец Соколов и другие. Что может статься и с духовенством теперь? Лучше уж встретить смерть всем вместе… И мы были свидетелями дальнейших событий. Толпа, вероятно, требовала от комитета убийства губернатора, но он не соглашался и предложил посадить его под арест на гауптвахту. Это одноэтажное небольшое помещение было между собором и дворцом. Рядом с ней стояла традиционная часовая будка, расписанная черными полосами. Толпа повела губернатора по той же улице обратно. Но кольцо ее уже зловеще замкнулось вокруг него. Сверху мы молча смотрели на все это. Толпа повернула направо за угол реального училища к гауптвахте. Губернатор скрылся из нашего наблюдения. Рассказывали, что масса не позволяла его арестовать, а требовала убить тут же. Напрасны были уговоры. Вышел на угол – это уже в нашем поле зрения – Червен-Водали, влез на какой-то столбик и начал говорить речь, очевидно, против насилия. Но один солдат прикладом ружья разбил ему в кровь лицо, и того повели в комитет. На его место встал полковник Полковников, уже революционно избранный начальник, и тоже говорил. Но прикладом ружья и он был сбит на землю.

– А вступись вы, владыка, отступили бы те убийцы и разбойники? – с дрожью в голосе спросил третий батюшка лет тридцати пяти, с благородными чертами лица и в очках.

– А мы, духовные?.. Я думал: вот теперь пойти и тоже сказать: не убивайте! Может быть, бесполезно? А может быть, и нет? Но если и мне пришлось бы получить прикладом, все же я исполнил бы свой нравственный долг… Увы, ни я, ни кто другой не сделали этого… И с той поры я всегда чувствовал, что мы, духовенство, оказались не на высоте своей… Несущественно было, к какой политической группировке относился человек. Спаситель похвалил и самарянина, милосердно перевязавшего израненного разбойниками иудея, врага по вере… Думаю, в этот момент мы, представители благостного Евангелия, экзамена не выдержали, ни старый протоиерей, ни молодые монахи… И потому должны были потом отрабатывать.

Толпа требовала смерти. Губернатор, говорили, спросил:

«Я что сделал вам дурного?»

«А что ты нам сделал хорошего?» – передразнила его женщина.

Рассказывали еще и о некоторых жестокостях над ним, но кажется, это неверно. И тут кто-то, будто бы желая даже прекратить эти мучения, выстрелил из револьвера губернатору в голову. Однако толпа – как всегда бывает в революции – не удовлетворилась этим. Кровь – заразная вещь. Его приволокли на главную улицу, к памятнику прежде убитого губернатора Слепцова. Это мы опять видели. Шинель сняли с него и бросили на круглую верхушку небольшого деревца около дороги, красной подкладкой вверх. А покойного губернатора толпа стала топтать ногами… Мы смотрели сверху и опять молчали… Наконец, это было уже, верно, к полудню или позже, все опустело. Лишь на середине улицы лежало растерзанное тело. Никто не смел подойти к нему. Оставив соборный дом, я прошел мимо него в свою семинарию, удрученный всем видимым… Не пойди я на раннюю службу и исповедь, ничего б того не видел. В чем тут Промысел Божий?…

Темным вечером тайно прибыл викарий епископ Арсений, исповедовавший убитого утром, вместе с духовником отцом Лосоклинским, взяли мы на возок тело и тайно похоронили. Так открылся первый день революции в нашей Твери. Семинаристов мы распустили лишь за два-три дня перед этим за недостатком средств на содержание. Дальше припоминаю два собрания педагогов и духовенства.

Не помню, дня через три или четыре после полного переворота, в зале мужской гимназии собрались педагоги всех учебных заведений, включая низшие, чего прежде никогда не бывало. Было около двухсот-трехсот человек. Какой-то комитет, неизвестно мне, кем избранный, предложил резолюцию: приветствовать новое революционное правительство, возглавляемое тогда князем Львовым. Заранее была заготовлена и резолюция. Прочитали ее нам. Должно быть, употребили и слово «бескровная»… А у нас только убили и истоптали губернатора. Но если в Твери это слово и опустили, то повторяли его по всей России, суть одна. Председательствовавший преподаватель гимназии Андреев, тоже из семьи духовенства, спрашивает:

«Все ли согласны?».

Несколько человек отвечают, что согласны.

«Несогласных нет?».

«Я не согласен», – говорю с места.

Молчание и замешательство. Рядом со мной сидел директор коммерческого училища, он же соборный староста, из давнего рода тверских купцов Коняевых. Изящный, тонкий, благовоспитанный, деликатный, он, вставши, нежно и почтительно обратился ко мне с вопросом:

«Ваше высокопреподобие, отец архимандрит! В такой исключительный час вы разошлись с большинством. Не соблаговолите ли поделиться с нами мотивами, какие побудили вас к такому решению?».

«Я не только ректор семинарии, но еще и представитель Церкви. Вы теперь торжествуете. Но неизвестно еще, что будет дальше. Церковь же в такие моменты должна быть особенно осторожна», – говорю.

Я сел. Никто, конечно, ко мне не присоединился. Через несколько дней я был в Петрограде: нужно мне было посоветоваться с митрополитом теперешним Сергием. В здании Синода меня встречает бывший мой слушатель по Духовной академии некто протоирей О. и, улыбаясь дружественно, спрашивает меня:

«Вы отказались послать с педагогами приветствие Временному правительству?».

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 5 Оценок: 1
Популярные книги за неделю

Рекомендации