Текст книги "Хазарская охота"
![](/books_files/covers/thumbs_240/hazarskaya-ohota-26890.jpg)
Автор книги: А. Веста
Жанр: Исторические детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 3
Крепость Грозный
А на востоке горочки под угольком Ичкерии,
И подгорели корочки на хлебушке империи.
М. Струкова
Чечня. Город Грозный. 1 января 1995 года
Разведгруппа Н*-ского парашютно-десантного полка была поднята по тревоге на рассвете первого января, когда стало ясно, что мирная операция по занятию Грозного провалена. В эти первые часы управление войсками отсутствовало, тыловые части и боевые подразделения еще только готовились к переброске. Из-за снежной погоды и низкой облачности на военных аэродромах творилось столпотворение.
Измятый ротный нервно тыкал в карту Грозного, словно дразнил сквозь решетку пленного зверя, и его обвисшее лицо с седыми скомканными усами и потерянные слезящиеся глаза говорили больше, чем скупые слова инструктажа:
– …Операция носила бескровный демонстративный характер: припугнуть кого надо, в соприкосновение не вступать, оставить коридоры для мятежников и выдавить всю свору на равнину; зенитчики шли замыкающими. В районе вокзальной площади танковая бригада была обстреляна неизвестным вооруженным формированием…
Разведчики, уже экипированные для броска, слушали ротного, не веря ни одному слову, лишь одно было окончательно и бесповоротно ясно: «Война!». Это короткое звонкое слово отвечало сразу на все вопросы. Почему операция против дудаевцев началась на две недели раньше, чем планировалось? Почему оперативная группа не успела собрать сведений о противнике? Почему бронетехника, застопорив движение, сгрудилась у вокзала и не выполнила приказ об отходе? Почему маршрут следования танковой колонны не был предварительно прощупан до последнего кирпича?
– Спецназовец один вырвался, – понизив голос, добавил ротный, – говорит, что мясорубки такой даже в Афгане не видал… Короче, горячо вам придется, парни…
Ротный отшвырнул указку и закурил, пряча рубиновый огонек в кулаке, так курили на позициях, чтобы огонь не засек снайпер.
Группу перебросили вертолетом на базу и пересадили в бэтээр, опасаясь поднимать вертушку на простреливаемую высоту. Несколько часов машина ползла по размозженной танковыми гусеницами степи, изредка выруливая на шоссе. Ехали мимо зажиточных поселков, мимо двухэтажных домов из красного кирпича, похожих на крепости. Из-за кирпичных заборов взвивались в небо иглы мечетей, похожие на заряды гранатометов. Люди словно исчезли, в одночасье сдутые равнинным ветром.
Глеб Соколов спокойно и даже лениво смотрел в стальную «щель», приберегая адреналин для броска. Во время инструктажа и заброски он был холоден и спокоен, как снаряд с непотревоженным запалом. «Железо снаружи, железо внутри», – пошутил кто-то, глядя на солдат его группы, обвешанных боеприпасами, рациями и связками гранат. Предварительная разведка и составление данных о численности дудаевской группировки и о плотности огневых точек на подступах к центру города была их задачей. Передвигаться следовало кучно и скрытно, в навязанный бой не вступать. Группа была собрана наскоро, в хаосе разгрома, и бойцы все как на подбор оказались из молодых, даром что отличники боевой и политической…
Вот Плюшко, смешливый хохол, чернобровый и смуглый, с густым румянцем на пухлых щеках, настоящий гарный парубок, только одень его в широкие синие шаровары и смушковую папаху. Но вместо шаровар и папахи Плюшко был обвешан броней и подсумками с запасными магазинами. Даже в прыгающем бэтээре он умудрялся кемарить, привалясь на мешок с военным имуществом.
Второй – Кореец, коренной туляк из двужильной мужицкой породы. Экзотическим прозвищем своим он был обязан Виктору Цою, с кассетой которого не расставался и всякую свободную минуту напевал любимые песни.
Третьим был снайпер по прозвищу Блиц, родом из казахстанских немцев, и настоящая фамилия его была Криг. Блиц-Криг тоже наблюдал за степью, цепко отмечая потенциальные позиции и укрытия.
Около полудня разведчики высадились вблизи неухоженных вокзальных окраин и сразу затерялись среди старых, поросших кустарником вагонов и заброшенных железнодорожных терминалов. Казалось, что солнце так и не взошло над городом. Издалека были видны клочья черного лохматого дыма. Было сумрачно и снежно. Бойцы, застегнутые в глухую «броню» и обвешанные «лифчиками» с боеприпасами, флягами и другой нехитрой армейской аммуницией, двигались неуклюже и медленнее обычного. Во время коротких перебежек через открытые пространства – возможные сектора обстрела – «тяжеловесы» могли стать легкой добычей снайпера или автоматчика.
Подходы к вокзалу были забиты искореженной техникой. На площади перед зданием вокзала догорала танковая колонна, и в этом неумолимом горении таяло железо и испарялась человеческая плоть, плавился асфальт и горела земля под ним. Лопнувшая, искореженная взрывами танковая броня и выжженные до дыр борта бэтээров и наливников медленно выгорали дотла, до чудовищных первобытных остовов. Одновременный взрыв боекомплекта кумулятивных гранат проплавлял в броне круглые, почти ровные отверстия. Внутренние взрывы вскрывали броню транспортеров, вспарывали огненным скальпелем и разворачивали ее, как лепестки страшных железных цветов.
Группа двигалась по горячему ущелью, перешагивая через изуродованные обгорелые людские останки – уже припорошенные снежком, и еще тлеющие смолистые «факелы».
На удушливый запах слеталось воронье. Оно тучами кружилось над стынущей братской могилой. Птицы дрались, схватывались в воздухе и жадно разевали глотки, наполняя воздух злым хищным клекотом.
В центре котла загнанными в ловушку оказались необстрелянные солдаты-срочники, это отчасти объясняло невероятное число погибших. Скользнув взглядом по этой уже безучастной материи, Глеб не клялся отомстить и не жалел погибших, он не чувствовал ничего, что потом мог бы вспомнить, опрокидывая в себя раз за разом обжигающий спирт. Он умел переходить от полного покоя к неукротимой ярости, как проснувшийся хищник, зато и остывал так же мгновенно.
Жилые дома вокруг площади были целы. Они толпились мрачной замершей грудой с пустыми глазницами окон, из этих провалов на площадь прицельно смотрела смерть. Их короткие марш-броски по открытым частям площади отследил снайпер, открыв стрельбу, и его сейчас же поддержали из окон соседних домов, отрезая группу от площади.
– Все назад – занимаем подвал! – крикнул Глеб.
Огрызаясь короткими очередями, бойцы укрылись внутри приземистого строения, прикладами сбили замки и ворвались в подвал. Через узкое окошко под потолком проникал зимний свет. Подвал был завален разорванными мешками с мукой: группа заняла городскую пекарню.
– Плюшко, осмотреть чердак и доложить обстановку, – приказал Глеб. – Кореец, на тебе подвал!
В подвальное окно он скрытно осмотрел двор, отсюда были хорошо видны соседние дома и «полоса отчуждения», покрытая свежим снежком.
В подвал скатился красный от волнения Кореец, хоронясь от света, протиснулся к Глебу:
– Все вроде тихо, дошел до котельной, а там чеченец мертвый валяется! – прошептал он, возбужденно блестя глазами, как мальчишка, нашедший клад.
– Ты что, докладывать разучился? – вызверился Глеб. – Есть выход из подвала?
– Тупик, – констатировал Кореец. – Полный пипец!
Из уцелевших мешков бойцы наскоро забаррикадировали окна и заняли позиции.
Под прикрытием стен установили рацию, и Глеб передал обстановку. Сообщение шло на прямой частоте секретным «морским ключом». Внезапно в ухе засвербило, и сквозь эфирные шумы пробился голос с резким кавказским акцентом.
– Русский, сдавайся! Руки за голову, выходить по одному…
Этот уверенный наглый голос взбесил Глеба: чеченцам были известны даже внутренние полковые коды. Эти тайные пароли продали заранее, как продали военные склады и сведения о передвижении войск. За все была назначена цена: за грех и за святость, за кровь и железо, и за бессмысленный героизм их, непродажных. Это не укладывалось в голове: словно, у его народа внезапно подменили Бога и вместо заветных святынь водрузили Золотого Тельца чистогана; его золотое копыто, вымазанное в крови и навозе, ступало по обгорелым трупам на площади и по еще живым бойцам. Владея секретными кодами, чеченцам ничего не стоит засечь месторасположение его группы, и, подтверждая его худшие опасения, боевики открыли шквальный огонь по окнам. В ответ остервенело заговорили «калаши» с чердака и из подвала пекарни. В дымном воздухе свистели и скрещивались алые трассеры и белые стежки пулеметов. Блиц работал аккуратно, тонкими точечными уколами, но плотность огня нарастала с каждой минутой. Стены пекарни разлетались в цементную пыль, и под ними обнаружилась деревянная опалубка, и после взрыва здание стало тихо, неторопливо выгорать изнутри.
Внезапно грохот стих, но это было дурным знаком. Должно быть, чеченцы готовились к штурму, и к пекарне полным ходом рулила то ли самоходка, то ли «трофейный» танк. Оставив вместо себя Плюшко, Глеб пошел осмотреть подземелье. Оно оказалось сухим и надежным, с множеством закоулков и коридоров. В котельной парила распоротая труба, и в ее недрах было нестерпимо жарко. Поперек коридора и впрямь лежал чеченец, припорошенный цементной крошкой. Глеб скользнул по мертвецу фонариком. Чеченец лежал ничком, широко раскинув ноги. На бритом, белом от пыли затылке темнела пулевая пробоина.
– Командир, там чечи грузовик подогнали, – окликнул Глеба Кореец.
Вдвоем они поднялись на чердак. Плюшко и Блиц молча смотрели в окно. Отсюда была видна часть шоссе и припаркованный у обочины грузовик. Бородачи в кожаных крутках, резвые и поджарые, выгружали из машины реактивные установки и ящики со снарядами. Команда уничтожения занимала позиции.
– Серьезные дяди, – заметил Блиц, – Еще минута, и из нас пух полетит.
– Будем ждать, пока прикурить дадут из гранатомета? Хреново… – хрипло сказал Плюшко.
Его позиция была самой ответственной, если начнут палить, то чердак пекарни окажется на линии огня.
– Что думаешь, командир?
Глеб промолчал. До подхода техники у них еще был шанс дождаться ночи и пробиться к окраине, теперь боевики подтянули силы и взяли объект в кольцо. Скрываться и выжидать не имело смысла.
– Плюшко – чердак! Остальные – подвал. Команда голосом! По машине – огонь!
Через минуту чердак и подвал пекарни огрызнулись раскаленными струями. Чеченцы сначала бросились врассыпную, но потом вернулись и под огнем затащили гранатомет за машину.
– Поливай их! Гаси, чтоб ни один не ушел!
Но боевики уже были неуязвимы для автоматных очередей.
Плюшко кубарем слетел в подвал.
– Сейчас пальнут! Уходить надо! – орал он. – Уходить!
Глеб обреченно оглянулся. Наверху догорала деревянная опалубка, с сухим треском осыпался цемент. Через полчаса, максимум через час подожженное здание осядет под собственной тяжестью. В чердачное окно с воем ворвался фугас. Позади Глеба обрушилась балка перекрытия, и, перегораживая выход, загудело высокое голодное пламя.
Внезапно в огне мелькнула размытая тень, и Глеб невольно вздрогнул: сквозь пламя, слегка приподняв ладони, шагнул человек.
– Кто такой? – Глеб вскинул автомат, и точно мгновенно отнялись мышцы во всем теле.
– Свои… – человек выше поднял безоружные руки, точно дирижер перед первым аккордом.
Блиц недоверчиво уставился на его камуфляж без знаков различия. Незнакомец был одет как-то слишком празднично и чисто, из-под свежего подворотничка выглядывал синий тельник. Красивое смуглое лицо было приветливо и спокойно. На груди висело аж два фотоаппарата в плотных футлярах из толстой кожи. Верно сказано: «Кому война, а кому – мать родна!» Незнакомец отбросил со лба волнистую каштановую прядь и блеснул ровными, красивыми зубами.
– Как зовут… Паспорт, удостоверение? – приступил Глеб.
– Ну ты даешь… У Ангела-хранителя тоже «корочки» спросишь?
– Так ты прямиком с небес? – уточнил Глеб.
– Скорее из преисподней, – усмехнулся незнакомец.
– Комитетчик, что ли? – догадался Кореец.
– Почти угадал. Слышу, в квадрате шум поднялся – АКМ лупит: по-русски, стало быть, заговорили.
– Наша классика – Пушкин и АКМ, – похвастал эрудицией Кореец.
– Молодец, еще шуткуешь…
– А мы даже умираем весело, слыхал, как хохочем? – огрызнулся Глеб.
Стены подпрыгнули от близкого взрыва, справа от Глеба зарычал и забился на полу раненый Блиц: осколок распахал его ногу поперек бедра. Бросившись к раненому, Глеб и Кореец пытались сдержать судороги. Плюшко сорвал с бинта упаковку, но пришелец остановил его руку.
– Куда прешь? Видишь, артерия перебита! – взвился Плюшко.
– Тихо, солдат!
Незнакомец снял черные вязаные перчатки и склонился над развороченной раной. Не касаясь, он провел рукой, как шаман, латая воздух вокруг раны, и слегка подул.
Блиц обмяк и затих, дыхание стало ровным, словно у спящего. Кровь иссякла, изошла кровавой росой и пересохла.
– Берите его, уходим!
– Куда идти? Чечи в кольцо взяли!
Перекрытия дрогнули от удара, с треском расселась надвое наружная стена, и в открывшееся пространство донеслось раскатистое: «Алла-а-х Акб-а-а-р-р-р!». Подвал заволокло ядовитым дымом.
– Уходим. Живо! – Незнакомец шагнул в бурую мглу подвального коридора. Сгорбившись, они прошли сквозь дым. Кореец и Плюшко волокли «спящего» Блица. В котельной среди густой копоти незнакомец на ощупь отыскал люк. На поверхности оставили связку гранат с зажженным запалом, чтобы люк завалило обломками и надежно скрыло их отход.
По воле пришельца группа оказалась в подземных коммуникациях и быстро покинула зону боев. В кирпичном бункере пришелец уверенно нашел спрятанный в темноте кран и с наслаждением выпил холодной воды. В сухом кирпичном бункере устроились перекурить.
– Где так лечить насобачился? – поинтересовался Глеб.
– Так, по вдохновению, – отмахнулся пришелец. – Меня, между прочим, Рафаилом зовут, что означает «целитель».
– Это по-каковски будет? – поинтересовался Плюшко.
– Да неважно, главное есть такой Архангел.
– О как! – не то одобрил, не то озадачился Плюшко.
– Архангел, значит, а служишь «темной стороне»… Давно в Грозном?
– С вечера тридцать первого.
– Как выжил?
– Тень в воде не тонет и в огне не горит.
– Так вот ты кто – Тень! Вот только чья?
– Я ничей, сам свой…
– Так не бывает, – попытался улыбнуться Глеб, но на темном, закопченном лице улыбка вышла похожей на оскал.
– Ладно, шутки в сторону; для чеченцев – я фотокор на вольных хлебах, но это только для чеченцев. А для вас я – наблюдатель.
– Международный? – удивился Кореец.
– Скорее межпланетный: кто-то должен приглядывать за всем этим бардаком. Несколько снимков для Космической Коалиции? – Тень сдернул кожух с аппарата и прицелился в Глеба.
– Не дури! – Глеб отвел жадно сверкнувший раструб.
– Зачем пришли в город, пока армия не подошла? – спросил Кореец.
– А вы что, ничего не знаете? – белозубо усмехнулся Тень. – День рождения Паши-Мерседеса. Слыхали про такую дурь? Грозный вроде торта под красной лентой.
– Почему остались у вокзала?
– Встретили ожесточенное кавказское гостеприимство, – уточнил Тень. – Сам видел: женщины и старики вышли с живыми цветами, с хлебом-солью. Елку на вокзальной площади нарядили, шашлыков нажарили для солдатиков. Приготовили, так сказать, теплый прием для воинов-освободителей…
– Да уж… До сих пор дымится, – проворчал Кореец.
– В том-то и дело! Боевики знали о времени ввода войск минута в минуту, и дальше все было по часам. В семь утра Дудаев приезжал, чеченцы зикр танцевали. Пленных на колени бросили и головы…
Тень перевел фотокамеру в режим просмотра, на дисплее вспыхнули кадры казни.
– Мамкам теперь одинаковые сны приснятся, – ахнул Плюшко.
– А я бы на месте чеченцев эти головы министру обороны послал… В подарок… Получите и распишитесь! – пробурчал Кореец.
– Это наша с тобою война, разведчик, – закончил Тень.
Глеб только крепче сжал челюсти. То, что рассказывал этот странный человек, ловкий, умный и абсолютно спокойный, оседало на дне памяти, и даже еще глубже. Эта война, раз начавшись, уже никогда не кончится. Она будет переходить по наследству вместе с формулой крови, и он, Глеб, будет мстить яростно и хладнокровно, пока не превратится в машину смерти или не умрет сам.
Тень знал подземелья назубок. Он уверенно вывел группу к металлической лестнице, ведущей к люку. Крышку вытолкнули наружу и очутились на относительно тихой окраине, километрах в трех от ожидающей их машины.
– Выходи, не заперто! Проверено: мин нет!
– Ну, прощай, Тень! – Глеб пожал руку в черной перчатке. – Может быть, с нами?
– Рановато… – пожал плечами Тень.
– Тени исчезают в полдень? – пошутил Глеб.
– Тени не подымутся … – загадочно парировал Тень и нырнул в темноту.
Через месяц Грозный был разрушен с запоздалой яростью, и он, Глеб Соколов, был частью этого безумия. Он вступил в эту войну совершенным орудием мщения, но внезапно что-то случилось с его зрением, и теперь за обыденной правдой каждого дня просвечивала иная, неведомая прежде правда: не бывает священной войны, она – обоюдоострое проклятие. Эта правда была выше ненависти и мести.
В Грозном он видел церковь, словно выжженную изнутри шквальным пожаром. Уцелели только стены, исклеванные осколками мин и гранат. В церковном дворе, теперь ставшем улицей, русобородый батюшка в туго перепоясанной телогрейке бережной мелкой щепотью крестил проходящие бэтээры, и разведчики Глеба сняли черные вязаные шапки, так похожие на скуфейку батюшки, и неуклюже перекрестились на пустые, обглоданные огнем купола.
Глеб не верил в молитвы, заговоры и ритуалы. Он знал и помнил только свое злое везение. «Я вернусь другим, или не вернусь вовсе», – шептал он перед каждой заброской и всякий раз возвращался. Над ним посмеивались, когда на аэродроме, спрыгнув с борта вертолета, он брал в ладонь пропахший дымом снег или рыжую, спаленную жаром землю и целовал.
Глава 4
Тайная река
…В мире есть несколько тайных властителей, держателей незримых империй.
Их жизнь подобна руслу подземной реки.
Но когда нечто необычайное заставит их громко заявить о себе, то природный порядок вещей терпит бедствия.
Хазарские хроники Х века
Испания. Гранада. Январь 1995 года
Удивительно, что в нашем мире бурь и войн все еще есть счастливые города, которых не касалось нечаянное или намеренное разрушение. Такова Гранада – невеста времени, и все ее приданое давно сосчитано и внесено в туристические справочники. «У Гранады – две реки, пятьдесят родников и тысяча и один фонтан…» – писал влюбленный в Гранаду поэт, но мало кто знает, что в подземном русле под ее улочками и площадями протекает тайная река без берегов. Имя этой реки указано в древних кожаных свитках и книгах времен владычества мавров, но попробуйте отыскать ее название в тысячах фолиантов хранящихся на полках библиотек!
Дон Рауль Алрой прибыл в Гранаду год назад с твердым намерением отыскать эту реку. Но если бы он прямо об этом заявил, его приняли бы за сумасшедшего, поэтому для всех он был скромным библиографом и архивариусом, приехавшим по приглашению уроженца этих мест, влиятельного финансиста и члена испанского парламента Карлоса Альведо.
Библиотека и архив семьи Альведо размещались в сухом подвале под дворцом. Несколько столетий книги и свитки, написанные по-арабски, на иврите и латыни ожидали прикосновения человеческой руки. Это запечатанное подземелье и было тайной рекой времени, и дон Рауль с головой окунулся в ее волны.
В его обязанности входила систематизация архива, составление перечней и реставрация документов.
По вечерам в залах библиотеки стоит обманчивая тишина. Прошлое полно голосов: кличи атак и победные фанфары, скрежет сабель и крадущиеся шаги предательства, любовный стон и предсмертный хрип спят под обложками фолиантов, как царственные мертвецы в фамильных склепах, но они не мертвы, они лишь ждут прикосновения мага, который выпустит их на волю. Дон Рауль и был этим магом. Он возвращал к жизни «мертвецов», он будил их своим дыханием, он благоговейно готовил бальзам из пчелиной перги замешанной на жабьей слюне, – древнего и проверенного средства для здоровья старинной бумаги, он накладывал «шины» из картона и шептал едва слышные заклинанья.
Как у большинства магов, у дона Рауля никогда не было семьи, да и откуда ей было взяться, если с юности и до седин его единственной любовью оставались старинные книги и документы, в единой букве которых было больше могущества, чем в деснице короля.
Дон Рауль был по-старомодному честен и втайне страдал, что не оправдывает слишком щедрого жалованья, положенного ему – «простому библиографу» Кордовского университета, в свободное время разбирающего рукописные архивы состоятельных господ. За год он так и не нашел ничего хоть сколько-нибудь примечательного, что послужило бы чести хозяина поместья и дало бы возможность дону Раулю напомнить о себе.
Похожий на высохшую цикаду, он не заканчивал работы, пока последний солнечный луч не уходил за витражную розетку – шестиконечную звезду в обрамлении загадочных символов. Летом это соответствовало восьми часам вечера, зимой пяти с половиной часам по полудни. Сегодня он задержался до звезд. Письмо, найденное им в большом ковчеге для старинных свитков, было написано на тонко выделанной телячьей коже и облито толстым слоем воска. Оно не застало своего давнего адресата и так и осталось нераспечатанным.
Бурый от времени кожаный свиток хранился в отделе торговой переписки и, по всей видимости, принадлежал перу купца: вместо печати была оттиснута древняя монета, и этот оттиск был неоспоримым свидетельством подлинности документа.
Едва дон Рауль развернул запечатанный воском пергамент, по подвалу потек тонкий аромат. Должно быть, автор письма торговал амброй и мускусом. Волнующий запах и шелест пергамента походили на шорох и запах крахмальных женских юбок. Но летучий флер быстро исчез, точно удалился призрак красавицы, навещавшей эти подвалы столетия назад.
Дон Рауль перенес письмо на приборный столик, осторожно отогнул край письма, прижал его пластиковым прессом, бережно расправил, накрыл стеклом и включил лампу синего света, чтобы едва заметные черточки и стежки взошли из глубины волокон.
Столь древние письма обычно начинались с подписи, и этот манускрипт не был исключением:
Я, Исаак Рамуди, больше известный по имени Тоху-Боху, Знающий дороги Трех Царств…
Эта строка определенно указывала на занятие корреспондента. Знающими дороги трех царств некогда называли купцов-рахданитов. Эти предприимчивые и смелые люди кружили по земле, как сок кружит по стволу дерева, как кровь блуждает по телу. И везде, где раскидывали рахданиты свои шатры, они оставляли часть своего духа – сторожевую башню своей кочующей империи. Из трех царств, известных рахданитам, лишь одно принадлежало миру земному, два других пролегали в областях незримых, тайно сокрытых от иных народов. Дон Рауль обвел глазами полки с рукописями, разрозненными листами и папками, сундуки с вертикально стоявшими свитками и прослезился, шепча благодарственную молитву.
Первый пергамент говорил о крушении древнего царства и красочно живописал бедствия, постигшие побежденных. Письмо было написано на древнем диалекте, но дон Рауль без усилий перевел текст:
…Истребление продолжалось до тех пор, пока кровь их не стала литься через пороги домов, через кустарник и края водостоков. Кони тонули в крови. Камни весом в десять кикар[1]1
Кикар – около 21,5 кг. – Здесь и далее примеч. авт.
[Закрыть] катило кровавым потоком. На протяжении четырех фарсахов морская вода была окрашена кровью и земля тряслась…Виноградник был у дяди твоего Исайи два фарсаха в квадрате, и множество рабов день и ночь носили воду на поля его, но пролился дождь из крови на виноградное поле, и говорили видевшие это: сто лет святая лоза будет плодоносить без удобрений.
На этом месте дон Рауль отложил письмо, и уставился на дату. По всей видимости, это письмо было отправлено в Кордовский халифат одним из очевидцев разрушения Великой Хазарии. В Андалузии было много торговых общин родственных хазарским евреям, и то, что случилось летом 965 года в дельте Волги и в горах Кавказа, касалось богатейших семейств Кордовского халифата.
После сего сократилась страна, как воловья кожа, которую держат на огне, и пролил Господь чашу гнева на головы их. Все великие сокровища Храма – Ковчег Завета Божия и Скинию и сосуды и все реликвии укрыли в горах Каф, у Хазарских ворот. Место это до сего дня называется могила Барса в память князя Рош.
По спине дона Рауля сверху вниз ползали «муравьи», на лбу выступил липкий пот, словно в его костях и крови ожил давний ужас.
…А что до князя Рош, то о нем известно, что Куркут, князь печенегов, прозванных besenah – бешеные, убил их князя и взял голову его. Печенеги есть самые презренные из кочевых племен, они не различают времен года и чтут новый год с вырастания травы, так же и до всего остального… Черепная кость была окована в тонкое золото и снабжена надписью на языке божественной Торы, и пусть не удивляет никого язык надписи. Наши единоверцы, путешествующие с товарами от Фаранджа[2]2
Франции.
[Закрыть] до Синди,[3]3
Индия.
[Закрыть] выкупили чашу у печенегов, и те рады были продать ее.
Под текстом была сделана прорисовка местности: дельта Рас-реки, как некогда называли Волгу, морское побережье и горы Каф, похожие на клыки хищного зверя. Клад был зарыт в горах Кавказа на равном расстоянии между двух морей – Сурожского и Хазарского, так некогда называли Азовское и Каспийское моря. Горный перевал, названный «Хазарскими воротами» был помечен особым знаком. Даже если название этого перевала не сохранилось, его наверняка можно будет восстановить по приметам ландшафта.
Дон Рауль закрыл глаза и улыбнулся – точно повела губами бледная посмертная маска. Он был стар настолько, что предпочитал не говорить, сколько ему лет. Когда-то знаменитый в Мадриде астролог и каббалист доктор Люль составил для него прогноз по гадательным таблицам и звездным картам. Согласно этому пророчеству он, Рауль Алрой из рода Ашхенов, не умрет, пока не найдет подземную реку, скрывающую святыню.
Легендарные хазары хоронили своих правителей-каганов на дне осушенной реки, после плотину отворяли, и вся мощь потока становилась замком на запретной двери. После крушения каганата несметные сокровища династии Ашинов и реликвии Избранного Народа канули в неизвестность, но потомки беженцев из Хазарии под страшным заклятьем передавали друг другу легенды о таинственной реке, скрывающей клад.
Пророчество сбылось! Подземная река отступила и обнажила дно с зарытым кладом. Это письмо – одно из редчайших событий, от которого мир не просто поведет толстой шкурой, а подпрыгнет, как ужаленный мул. Дон Рауль усмехнулся тонкими старческими губами, представляя, как взбрыкнет копытами этот лошак, так мудрецы называли потомство осла и кобылицы, иначе глупости и силы.
Старые часы с потускневшей от времени бронзовой птицей пробили десять раз. Дон Рауль запер подвал, оседлал старенький велосипед и, тихо позвякивая спицами, поехал к воротам, отделявшим имение от городской площади.
Близилось Рождество, и небо над городом тряслось от выстрелов, взрывов хлопушек и фейерверков. На старинных площадях было тесно от праздничных лотков. У Королевских ворот распевали монахини из монастыря святого Фомы. В эти рождественские дни телеграф работал круглосуточно, и красивая девушка с живой розой в вырезе платья приняла у дона Рауля телеграмму. Старый библиограф не пользовался мобильным телефоном и даже заказчика, Карлоса Альведо, вызвал по старинке – срочной депешей.
* * *
Ожидая приезда заказчика, дон Рауль прохаживался по вестибюлю библиотеки. Глядя на потолок и стены в старинных гравюрах, он собирал всю свою эрудицию, чтобы встретить заказчика горячей поздравительной речью.
Около полуночи за стеной мягко прошелестели шины, яркий свет фар разрезал пространство внутреннего дворика и уперся в стену библиотечного хранилища. В темноте, под мандариновыми деревьями мелькнула белоснежная рубашка Карлоса Альведо, вернее обозначились ее рукава, все остальное сливалось с ночным сумраком. Должно быть, в машине было жарко – Карлос снял черный длиннополый пиджак и остался в пикейном жилете и широких брюках, немного убавлявших габариты его грузного тела.
У дона Карлоса были длинные, черные, как смоль, вьющиеся волосы и густая длинная борода. Ему было лишь чуть за сорок, но набрякшие мешки под глазами, лиловые мясистые губы и нос в сиреневых прожилках свидетельствовали о разбитом здоровье.
– Ну-с, что случилось? Отчего такая спешка? – пробурчал Альведо, отирая платком лоб.
Библиограф молча указал на приборный столик, где под лампой синего света лежала разогнутая и прижатая стеклом рукопись.
– Что это? – сухо осведомился заказчик.
– Письмо знаменитого Тоху-Боху, старейшины торговой общины Итиля. До сих пор он считался легендарной личностью, как множество мессий и светлых умов, посетивших наш народ в годы рассеяния.
– Ближе к делу. Через несколько часов я должен быть на Мальте, – Альведо посмотрел на часы с птицей.
– Конечно, конечно. Я не отниму у вас много времени, – немного обиженно прошептал библиограф. – Итак, это письмо говорит о судьбе хазарских сокровищ, спрятанных в горах Северного Кавказа, на территории современной России, точнее в горах Чечни…
– Вам нужны сокровища? – изумился Альведо. – Не хватает денег?
– Речь идет вовсе не о деньгах! – с обидой прошептал библиограф. – Во время крушения Хазарского царства все сокровища Второго Храма – Скиния Завета, Ковчег Яхве и множество других реликвий были безвозвратно утеряны, но память о них передавалась по тайной цепи мекаббалим. Все тайное в свой срок становится явным. Акумы[4]4
Акумы, гои – так на раввинском языке обозначается каждый нееврей.
[Закрыть] тоже догадывались о их существовании. Эти святыни искали гитлеровцы, когда как одержимые штурмовали Эльбрус. А с каким упорством немецкие археологи вели раскопки на развалинах хазарского Саркела!
– Вы полагаете «арийцы» нуждались в семитских святынях? – усомнился Альведо.
– Да… c Ковчегом Завета Божьего связано немало тайн. Одна из них – язык Откровения и алфавит, которыми они были написаны. Есть предположения, что это был язык высокоразвитой расы, некогда обучавшей египтян. Кто они были? Атланты? Лемурийцы? Или пресловутые Арии? Как бы то ни было, в Ковчеге Завета сокрыта тайна всей нашей цивилизации и мистического первородства народов!
– Вы читали последние газеты? Какой-то генерал поднял мятеж на Кавказе, а вы толкуете о сокровищах! – нахмурился Альведо. – В горах идет война!
– Война – самое лучшее время для обретения сокровищ, и уж вы, финансисты, знаете об этом лучше других, – скромно потупившись, заметил Рауль. – Судите сами – если победят чеченцы, то найденное сокровище будет немедленно национализировано, а если победят русские, то их пограничники будут отслеживать любое передвижение по горам, поэтому в наших интересах, чтобы эта война длилась подольше.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?