Текст книги "Номер 16"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nomer-16-242698.jpg)
Автор книги: Адам Нэвилл
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава девятая
Зеркало было повернуто к стене. Всю ночь в нем отражались благородные Лилиан и Реджинальд, запечатленные в масле, а не Эйприл, испуганно съежившаяся на кровати.
Эйприл отвернула зеркало, потому что оно напугало ее. Но это всего лишь высокое зеркало, которое стоит в темной комнате, в старой квартире, в странном городе, где размышляет и грезит усталая и взволнованная девушка, ошеломленная всем увиденным. Просто разуму, перегруженному информацией, померещилось чье-то присутствие. Ничего больше.
Тусклый утренний свет забрезжил в оконных рамах, просочился сероватой дымкой сквозь капроновые занавески. Эйприл не стала задергивать на ночь портьеры, чтобы не чувствовать себя в ловушке, хотя окна, выходящие на Лаундес-сквер, едва ли могли служить путем к спасению. Все лампы тоже до сих пор горели, заодно с люстрами под потолком.
Поражаясь тому, как сознание изобретает разные страхи, чтобы помучить ее, Эйприл выбралась из кровати и взглянула на небо – темное, подернутое оранжевыми полосами. Казалось, будто ночь уже в девять утра собирается заявить на землю свои права.
Усталая и напряженная, словно не спала ни минуты, Эйприл раздвинула капроновые занавески, впуская в комнату как можно больше света. Когда она расправляла складки тонкой ткани, что-то ударилось об пол у ног и покатилось. На ковре лежало перевернутое сине-белое блюдце, а рядом с ним – ключ с брелоком в виде бабочки. По размеру он вполне соответствовал ящикам бюро. Эйприл сейчас же подошла к массивному темному комоду рядом с изножьем кровати.
Ключ повернулся в первом замке с негромким щелчком, который Эйприл не столько услышала, сколько ощутила пальцами.
Внутри оказалось множество билетов – на поезд, на самолет, даже на морское путешествие. Все они накапливались в течение года, после чего их стягивали красной резинкой и укладывали в верхний ящик бюро. Однако ни один не был прокомпостирован, проштампован или надорван по линии контроля. Здесь хранились билеты для путешествий запланированных, но так и не совершенных. И на многих пунктом назначения были Соединенные Штаты. Начиная с 1949 года Лилиан пыталась покинуть дом.
Эйприл вспомнила слова Стивена о том, что, выходя из Баррингтон-хаус на ежедневную прогулку, Лилиан каждый раз прощалась, словно навсегда. И что в день смерти при ней был маленький чемоданчик с просроченным паспортом и билетом на самолет – она явно собиралась отправиться за море. Но почему же Лилиан перестала общаться с сестрой и родственниками, если Соединенные Штаты были столь важным для нее местом, куда она так стремилась попасть? Что-то не сходится.
Эйприл слышала о ритуалах, какие исполняют люди одержимые, о том, как они неукоснительно следуют своими нерациональными маршрутами, и все это лишний раз подтверждало, что двоюродная бабушка лишилась рассудка. Ее сознание помрачилось четыре десятилетия назад. Надев старинную шляпку с вуалью, Лилиан выходила из дома, намереваясь отправиться в Америку, но через час неизменно возвращалась – в смятенных чувствах, потеряв ориентацию в пространстве, чтобы затем успокоиться и на следующий день начать все сначала. Если бы речь шла не о ее бабушке и благодетельнице, Эйприл просто улыбнулась бы подобной нелепице, но она вместо того задалась вопросом: почему в наше время такой богатой престарелой даме позволяли на протяжении многих лет совершать подобные прогулки?
В следующем ящике лежали копии свидетельств о рождении Лилиан и Реджинальда, старые негашеные марки, медали Реджинальда, его обручальное кольцо и локоны волос в пластиковом пакете. Под всем этим покоились толстые стопки бумажек: квитанции, страховки, счета за квартиру, аккуратно разложенные по конвертам. Двоюродная бабушка была столь же дотошной, сколь безумной. Эйприл решила, что обязана разобраться во всем этом.
В нижнем отсеке бюро, если только не существует еще какого-нибудь сейфа или банковской ячейки, помещались последние, до сих пор неведомые, остатки бабушкиного наследства. Эйприл ударил в нос сильный, но не лишенный приятности запах карандашных опилок, пыли и высохших чернил. Он завис облачком перед ее лицом, а затем быстро вернулся в темный деревянный ящик, который, как видела Эйприл, был заполнен книгами. Все в простых обложках, изданные в те времена, когда на печать и переплет смотрели как на искусство. Каждый том был либо в холщовой, либо в кожаной обложке. Пропыленные и позабытые, эти книжки, однако, проливали свет на финал жизни двоюродной бабушки.
Открыв красный томик, лежавший сверху, Эйприл обнаружила разлинованные страницы, исписанные от руки, однако без дат. Она пролистала несколько негнущихся страниц и скоро поняла, что записи, сделанные неуверенной рукой, отделены друг от друга вложенными листами.
Почерк с трудом поддавался расшифровке. Это «б»? То, что сначала показалось похожим на «п», было все-таки «н». Все буквы так сильно заваливались вправо, что согласные буквально лежали на строках, вжимая гласные в голубые линейки. Эйприл пробежала глазами последнюю запись. В ней говорилось что-то о том, что «утром надо попробовать еще раз». И «пойти через Бэйсуотер-роуд, которую я не видела много лет».
Вернувшись к первой странице, Эйприл принялась водить пальцами по строкам и шевелить губами, словно ребенок, который учится читать. Она медленно продиралась через текст дневника, пропуская целые предложения и абзацы, когда начинала совсем путаться в буквах. Однако мало-помалу отдельные слова становились понятными, иногда даже обрывки фраз вроде: «…дальше, чем до сих пор. Много лет назад». Или: «Существуют щели, через которые можно проскочить, куда он не посмеет последовать. Или же ждать». Кажется, написано именно так, но Эйприл не была уверена, а глаза уже разболелись от напряжения. В спальне было слишком темно для подобной работы.
Эйприл отложила тетрадь, вынула из ящика еще пять. Почерк в них был таким же, как и в первой, но хотя бы в одной из книжек над записями были проставлены месяцы, правда над ними часто появлялся знак вопроса – июнь? – как будто Лилиан сомневалась в дате.
Всего дневников оказалось двадцать, и Эйприл выложила их на крышку бюро, строго соблюдая очередность, с которой те были помещены в ящик, рассудив, что Лилиан хранила тетради в хронологическом порядке, следовательно, внизу лежали самые старые.
Действительно, в последней книжице почерк оказался гораздо разборчивее. Он прекрасно читался, и на строчки было приятно посмотреть. И исправлений не нашлось, как будто все записанное на бумаге сначала старательно взвешивали в уме.
Отложив на потом все телефонные звонки, Эйприл вернулась к кровати и легла на пахнущую плесенью гусиную перину. Она наугад раскрыла первую тетрадь.
«Хайгейт и Хемпстед-Хит теперь потеряны для меня окончательно. С этим я смирилась. Я ходила туда, чтобы видеть воочию места наших совместных прогулок. Но теперь они останутся лишь в моей памяти. И собора Святого Петра я не видела по меньшей мере полгода. Я не могу выйти в город. Это слишком трудно. После того случая в подземке я поклялась больше никогда не ездить на метро. Нехватка воздуха и тревога проявляются достаточно сильно даже на улице, но внизу, в этих тесных тоннелях, становится тяжелее вдвойне. Даже послеобеденные походы в библиотеку и Британский музей в Блумсбери теперь под запретом.
„Неужели и это тоже?“ – с отчаянием спрашиваю я себя каждый раз. Когда же закончится эта пытка, и с чем я останусь в итоге? Стеснение в груди и помутнение в глазах случались дважды в читальном зале, ощущение похоже на медленно разрастающуюся мигрень. У меня с собой была вода. Во второй раз какой-то мужчина с несвежим дыханием пытался воспользоваться моим состоянием.
Доктор Харди все равно уверяет, что я совершенно здорова. Но как я могу быть здорова? Доктор Шелли утверждает, будто я страдаю агорафобией, он считает, что это как-то связано с детскими воспоминаниями. Скоро придется отказаться от услуг умников с Харли-стрит[6]6
Улица в Лондоне, на которой расположены кабинеты преуспевающих врачей.
[Закрыть]. Я не посмею рассказать им о зеркалах. Оставшиеся тоже придется отправить в чулан».
Большинство записей в дневнике были примерно того же содержания. В них фиксировались приступы изнеможения и странные физические ощущения, пережитые бабушкой в различных местах Лондона, которые Эйприл не только не могла представить, но даже отыскать на карте. И в целом получалось, что Лилиан страдала от панических атак каждый раз, когда оказывалась слишком далеко от Баррингтон-хаус.
Постепенно записи превращались в список мест, куда бабушка отправлялась, чтобы уехать или, точнее, бежать из Лондона. Многочисленные железнодорожные станции: Юстон, Кингс-кросс, Ливерпуль-стрит, Пэддингтон, Чаринг-кросс, Виктория. Лилиан пыталась добраться до вокзалов, но не выдерживала нервного напряжения в сочетании с неприятными, парализующими мышцы симптомами, какими сопровождались все ее попытки. Это свое состояние она скоро начала именовать «болезнью».
Иногда Лилиан пыталась определить крепость границ, за которыми, как она ощущала, заканчивалась ее свобода. По временам ее навязчивые путешествия приобретали характер настоящей разведывательной операции.
В некоторых записях фигурировали другие люди, которых Лилиан никогда не описывала, поскольку ее покойный муж, к которому она обращалась в своих дневниках, и без того прекрасно их знал.
«Я не могу зайти в восточном направлении дальше Холборна. На западе граница проходит гораздо ближе. Сегодня мне пришлось звонить Марджори из автомата, чтобы отменить наш обед. В этом направлении я не могу продвинуться дальше резиденции герцога Йоркского. Мост вне пределов моей досягаемости, Холланд-парк с тем же успехом может находиться в Китае, учитывая, как далеко я могу теперь забраться.
С каждым новым отказом девочки все больше недоумевают. Я слышу это по их голосам. Они нервничают, находясь рядом со мной, хотя они настолько добры, что пытаются это скрыть, как будто все время обедать в Мейфэр для них самое обычное дело. Если я и дальше буду отменять встречи и отклонять приглашения, боюсь, у меня вообще не останется друзей. Я рада, что хотя бы возможность переходить на другой берег за мной сохранилась, и это не случайность. На Вестминстерском мосту мне мешали дважды – каждый раз, когда я гордо вскидывала голову и ступала на мост, на меня нападали такие сильные головокружение и слабость, что я теряла сознание, и прохожие усаживали меня на скамейку, словно несчастную слепую.
Сию минуту с этим сложно смириться, когда я сижу дома и пишу тебе и мое сознание спокойно и ясно, как будто все у меня в жизни ладится. Но идя по набережной до Гросвенор-роуд, я могу в лучшем случае красться, словно тяжелораненая кошка, и глядеть на Уондсворт, как будто это потерянный рай. Хотя, пока ты был жив, милый, меня никогда не тянуло в этот район. Но я бы с радостью кинулась туда даже босиком и без гроша в кармане и пробежалась бы по бетону между строительными кранами, если бы это означало освобождение от него и той болезни, которую он во мне вызвал. Остальные тоже больны. Меня им не одурачить. Беатрис уже больше года не ходит дальше Клариджа. А когда я рассказала ей, что приступ одолел меня в Пимлико, она перестала ко мне заходить, как будто я заразная. Она такая трусиха и к тому же ужасная грубиянка. Мы не можем держать прислугу. Беатрис же переносит наше заточение на тех, кто ни в чем не виноват. Она даже мысли не допускает, что за всей этой возмутительной ситуацией стоит он. Шейферы относятся ко мне не так плохо, однако постоянно жалуются на больные ноги, как будто оба уже глубокие старики. Их глупые головы накрепко засели в песке, дорогой мой. Пока их еще навещают немногие старые друзья, они говорят себе, что им нет нужды выходить из дома. Кстати, они так и не рассказали, что случилось в тот день, когда они пытались сбежать из Лондона через Кингс-кросс».
Глава десятая
Ослабевший, с пустым, сведенным судорогой желудком, Сет проснулся у себя в комнате. Помочившись в большую кастрюлю и попив теплой водопроводной воды из старой бутылки, он несколько ожил и немного привел себя в порядок, когда самый сильный жар чуть-чуть спал.
Сквозь тонкие занавески светили электрические лампы многоквартирного дома позади «Зеленого человечка». Спустились сумерки, и уже темнело. Будильник сообщил, что сейчас четыре часа. При той жизни, какую вел теперь Сет, отсутствие дневного света казалось неизбежным. Когда он осознал этот факт, то даже подумал, что солнце при случае либо зарядит его энергией, либо убьет.
Наверху, над «Зеленым человечком», царила тишина – другие жильцы либо были еще на работе, либо ушли прогуляться, либо сидели в баре. Скоро они вернутся и примутся жарить в кухне яичницу с беконом. Ничего другого никто из них не готовил, только этот нехитрый завтрак. От одной мысли о еде желудок Сета сжался.
Завернувшись в пуховое одеяло, Сет спустил ноги с постели и отважился на один шаг, который требовалось сделать, чтобы достичь холодильника. Он включил чайник, открыл дверцу и вынул пластмассовую бутылку с молоком. Ванильного оттенка свет ударил по глазам. Молока оставалось на донышке, Сет понюхал его. Наверное, оно скисло еще утром, пока он спал. Без молока он не сможет съесть хлопья, а хлеба нет. Сет окинул взглядом полки и обнаружил корку сыра, несколько баночек с приправами, закрытых разноцветными крышками, три бульонных кубика, соевый и вустерский соус, засохший зубчик чеснока и полпачки сушеных грибов. Все это, ни вместе, ни по отдельности, не годилось в качестве полноценной еды. На раскладном столике в центре комнаты лежали два маленьких яблока, которые успели сделаться мягкими и запылились. Есть их все равно что кусать подушку.
Выбора нет, придется выйти из дома.
Ощутив слабость, Сет присел на край кровати и свернул самокрутку. От трех затяжек у него закружилась голова.
Может, стоит вымыться над раковиной внизу, прежде чем рискнуть дойти до супермаркета? Сет отверг эту идею. Место нечистое, оно для нечистых.
Чайник уже кипел. Сет залил кипятком чайный пакетик и положил в кружку четыре ложки сахара – это поддержит его на пути до магазина «Сейнсбери». Он прихлебывал чай, глядя в пол. Грея ладони о кружку, Сет размышлял о галлюцинациях последних нескольких дней и ночей, и его удивляло собственное спокойствие. Жуткая природа кошмаров, их погребальная тематика, вселяющие ужас ситуации, повторяющиеся из ночи в ночь, постоянное присутствие ребенка в капюшоне – все это, без сомнения, повод задуматься о собственном умственном здоровье. Но Сету все происходящее казалось вполне естественным и даже необходимым, включая казнь Шейферов в конце долгого мучительного сновидения. Он старался не сосредотачиваться на мысли, что бы случилось потом в их запущенном жилище. Смутные воспоминания о едва различимых привидениях из шестнадцатой квартиры до сих пор больно ударяли по нервам.
Зато впервые за целый год Сет удивлялся себе самому. Никогда еще кошмары не казались такими реалистичными, хотя он не станет доискиваться до причины. Он и так несчастен и обессилен до крайности, не следует переживать из-за очередного доказательства того, что он сбился с пути, каким идут все остальные. Инертность уничтожила мотивацию, изоляция превратила его в параноика, бедность добила – все это Сет понимал. Стоит оказаться в подобных условиях, и предсказать собственные реакции уже невозможно. Считается, что человеку искусства полезно преодолевать трудности. Только вот какого именно искусства и какой ценой?
Месяц назад один равнодушный врач пытался в очередной раз прописать ему прозак.
– Перестаньте трудиться по ночам. Эта работа вам явно не подходит, – сказал доктор со скучающим видом, занеся ручку над бланком рецепта.
Но все не так просто, хотелось возразить Сету. Это люди превращают меня в маньяка. Они выматывают меня, опустошают. Изоляция от них – моя единственная защита. Я должен бодрствовать, когда они спят, и спать, когда они просыпаются.
– К черту!
Сет поднялся и загасил сигарету в блюдце, которое использовал в качестве пепельницы. Из него торчало уже больше двадцати окурков, жестких и загнутых, словно пальцы древней марионетки. Облачко серого пепла поднялось над тарелочкой, когда Сет переставил ее на обеденный стол. На что, интересно, похожи его легкие? Пожалуй, стоило бы их нарисовать – картину разложения одного человека, его мысли, эмоции, моральные принципы, представленные в красках и формах препарированного тела. Может, позже он попытается сделать набросок.
Сет снова сел и свернул еще одну самокрутку.
Хотя одежда была измятой и отсыревшей, а рукава и штанины немного сели, Сет натянул то же, в чем ходил два дня назад. От всех вещей веяло холодом.
На улице было трудно отчетливо разглядеть что-либо. Как будто смотришь на мир сквозь лобовое стекло автомобиля, у которого плохо работают дворники. Темнота поглощала желтый свет фонарей. Морось размывала контуры предметов. Но, остановившись на тротуаре под потрескивающей вывеской, рядом с сочащимися влагой водосточными трубами «Зеленого человечка», Сет ясно увидел одно: маленького мальчика в куртке с капюшоном. Тот стоял на другой стороне улицы и терпеливо дожидался его между двумя припаркованными машинами.
Сет вздрогнул при виде паршивца, сопровождавшего его через все ночные кошмары. Однако, когда прошло первое острое потрясение, Сету почудилось в маленькой фигурке оскорбительное высокомерие, он представил под темным капюшоном хитрую мордочку, нахально ухмыляющуюся при виде изумления и тревоги на лице своей жертвы.
Сгорбившись под дождем, Сет засунул руки поглубже в карманы пальто и зашагал прочь от паба и наблюдающего за ним мальчишки.
Порывистый ветер трепал непокрытые волосы. Полотнища газет, отяжелевшие от воды, прилипали к ногам. Отпихивая от себя бумажный комок, Сет потерял равновесие и завалился на витрину книжного магазина. Стекло выдержало его вес. Он выпрямился, выругался и попытался прибавить шаг, сражаясь с пронизывающим ветром и колючей изморосью. Даже автобусы и автомобили на проезжей части, кажется, тяжело сопели, сопротивляясь силе, несущейся по улице, словно морская волна. Подняв голову навстречу дождю и клубящемуся туману, Сет обругал вселенную шлюхой.
Рядом с газетным киоском был стенд со «Стандартом», где выделялся заголовок: «Полиция оставила надежду разыскать Мэнди».
Гнев превратился в стыд. Тот ребенок в капюшоне стоит под дождем, в холоде и темноте. Поддавшись импульсу, Сет развернулся и вскинул руку. Но в воздухе она затрепетала, слабая и нерешительная. Ты отмахиваешься от последних дней или показываешь им большой палец? Или же это подобие рэперского приветствия, единственно подходящего здесь и гарантирующего ответ со стороны подрастающего поколения? Сет спрятал кисть в карман и дождался, пока проедет автобус, заслонивший ту часть тротуара, где он в последний раз видел мальчика в капюшоне. Ребенка уже не было.
Стирая с носа капли дождя, Сет развернулся и отправился в «Сейнсбери». В карманах джинсов завалялось всего девять медных монет, поэтому придется пойти туда, где можно расплатиться картой.
– Чертов мальчишка, – буркнул Сет себе под нос и проскользнул между двумя женщинами под зонтиками, устремляясь к пешеходному переходу напротив лавки чучельника.
В супермаркете явно творилось что-то странное.
Несмотря на то что полки были заставлены разнообразными товарами, Сет не находил ничего съедобного.
Как всегда, десятки людей толкались и задевали друг друга локтями, наполняя проволочные корзинки. Сет удивлялся, как они находят для себя что-то подходящее. Ему даже захотелось остановить кого-нибудь и спросить, как приготовить и съесть то, что взяли с полки. Однако при взгляде на молодую женщину, оказавшуюся рядом, Сет испытал отвращение. Что у нее с кожей? Рябая, розово-серая с белыми вкраплениями, похожая на тушенку из банок с самооткрывающейся крышкой. Красные ноги женщины вызвали в Сете оторопь. Несмотря на декабрь, она была в шлепанцах. Ступни напоминали размороженное мясо, а желтые, словно когти крокодила, ногти нависали над краем резиновых подметок. От ее одежды веяло сыростью.
Сет отошел от перезрелых помидоров, в которые женщина тыкала пальцем. Он не сможет взять что-либо из сырых овощей, зная, что это рябое личико побывало рядом. Женщина развернулась к Сету и отодвинула его локтем, чтобы получше рассмотреть твердые сухие луковицы. Ее мутные глаза тускло поблескивали. Вдруг зазвонил сотовый телефон. Достав его из сумочки, женщина откинула голову, радуясь возможности покричать в трубку на публике.
Сет отошел в сторонку. Все остальные овощи тоже были несвежими. Когда он взял в руки пучок зеленого лука, тот безжизненно повис между пальцами. Увидев же, что стоит лук фунт и семьдесят пять пенсов, Сет смял его и швырнул на желтые листья китайской капусты.
Он испытывал отчаянный голод, но разве здесь можно найти хоть какую-то пригодную еду? Отвернувшись от лотков, Сет бросил в корзинку сельдерей и кочан салата.
– Компост. Я покупаю компост, – проговорил он, широко улыбаясь.
Сет подошел к фруктам. Бананы были коричневыми, груши вялыми. Апельсины уже разобрали, а все остальное было мягким, потрескавшимся, белесым от пестицидов, увядшим, старым или гнилым.
Люди рядом с ним, с серыми лицами, со щеками, усеянными шрамами от прыщей, суетились, выхватывая из пластмассовых корзинок и с полок резиновые шампиньоны, рыбное филе с душком, жирный фарш, дорогущий импортный чили в банках, в которых плескалась мутно-красная бальзамическая жидкость.
Сет прошел по другой галерее, но не смог заставить себя остановиться, потому что увидел, как толстая старуха берет с полки брикеты топленого сала в вощеной бумаге. Женщина была почти лысая, и от нее несло потом. Сет даже сквозь ткань пальто и розовый кардиган ощутил ее спину: мясистую и скользкую, едва ли не поросшую грибами.
Он потряс головой и закрыл рот и нос рукавом пальто, из недр желудка поднялась пустая отрыжка. Сет почувствовал, что слабеет, и привалился к длинному холодильнику, набитому замороженной бумагой, которую продавали под видом картофеля для жарки. Он уперся руками в колени и глубоко задышал, приходя в себя, прежде чем двинуться дальше.
Во всех проходах на него чихали, кашляли и пихали локтями. Лица детей походили на маски для Хеллоуина – резные ухмыляющиеся тыквы. Малыши тыкались ему в ноги и преспокойно пожирали конфеты, от которых разило химикалиями. Неряшливо одетые старцы в грязных тренировочных штанах шаркали вдоль полок с консервированной фасолью.
Рядом с хлебным отделом Сет ощутил нестерпимый запах человеческой мочи: соленый, пронзительный, свежий.
– Господи боже мой! – воскликнул он, надеясь найти поддержку у пары в грязных джинсовых куртках и расклешенных джинсах – эти покупатели брали маленькие бесформенные булочки из экологически чистой муки. – Вы чувствуете запах? Это же моча!
Молодые люди подняли на Сета бледные лица, похожие по цвету на рыбье брюхо, а затем переглянулись. Когда они в последний раз спали? Темные круги под глазами походили на синяки. Они ничего не ответили и повернулись к Сету спиной, как будто бы тот бредил.
Уронив корзинку на плиточный пол, Сет так яростно потряс головой, что все вокруг поплыло. Стиснув кулаки, он смотрел на ряд именинных тортов: разноцветная глазурь была в отпечатках пальцев. Кто-то отломил кусок от шоколадного торта со сливочной помадкой и положил обратно на полку.
Запах мочи сделался еще сильнее у тех полок, где лежали индийские лепешки и питы. Сет заметил, как женщина в аккуратном деловом костюме, с завязанными в хвост сальными волосами, положила испорченный торт со сливочной помадкой в свою корзину. Ее кожаные туфли были растянуты непомерно длинными ступнями с толстыми мужскими пальцами. Сету захотелось уйти отсюда.
В его теле все еще живы отголоски недавней лихорадки, вот почему мир видится таким. Время от времени его пробирал озноб, и Сет засовывал руки за пазуху. Пронзительно сияющие белые лампы под потолком били по глазам, и он щурился.
Тележка ударила Сета по лодыжкам. Матрона с тремя детьми, толкавшая ее, бросила на Сета колючий взгляд и обнажила желтые лошадиные зубы. Изо рта у нее разило прокисшим йогуртом.
– Твою ж мать! – воскликнул Сет надтреснутым голосом.
Тетка прижала детей к ногам и зашаркала прочь, время от времени оглядываясь через плечо. Даже с десяти футов он видел над ее губами усы.
На банках с консервированным тунцом, которые Сет собрался купить, оказалась какая-то липкая дрянь с кислым запахом. Испорчены. Он положил тунца на место. В банках с сардинами, как он знал, все серебристые рыбки будут набиты коричневыми икринками. Сет снова ощутил отрыжку и вытер со лба мутный пот.
Заглянув в соседний проход, он не поверил своим глазам: толпа в вонючих пальто расхватывала пакеты с рисом, в которых сквозь полиэтилен отчетливо виднелся свежий мышиный помет.
У него в корзине не было ничего, кроме вялого сельдерея и подсохшего салата. Сет положил туда же несколько бутылок воды без газа. Металлические ручки больно впились в нежные пальцы. Он выбросил салат с сельдереем. Надо купить какие-нибудь консервы – то, что уже не испортится, до чего не дотрагивались, не нюхали и на что не дышали. Но только не рыбу. Он хотел чего-то съедобного и не оскверненного, лучше всего даже безвкусные макароны, сделанные металлическими роботами, выстроившимися длинным рядом в стерильном фабричном цехе. Сет не желал ничего, что могло входить в контакт с человеком.
Суп! Ну разумеется! Он улыбнулся и быстро зашагал по центральному проходу, озираясь по сторонам и читая вывески над головой. Когда он шел по длинной главной галерее в третий раз, у него уже болела шея, а нужный указатель он так и не увидел.
Кто-то тронул его за локоть.
– Сэр?
Сет развернулся вокруг своей оси и увидел чернокожего в белой рубашке с синим галстуком. Белки его налитых кровью глаз были желтоватыми. Над карманом рубашки виднелась пластиковая бирка с именем: «Фабрис».
– Суп, – поспешно проговорил Сет, измученный, отчаявшийся найти с кем-либо общий язык. – Суп. Суп! Не могу найти суп.
Он выговаривал слова медленно и невнятно, то и дело хватая ртом воздух. Белое вещество у него в голове слиплось в большой ком, как будто нарочно мешая расставлять слова в нужном порядке. Язык распух и едва ворочался. Сет много дней ни с кем не общался, кажется, он успел забыть, как воспроизводить речь. Сет прочистил горло так энергично, что охранник отступил на шаг и выставил перед собой руки светлыми ладошками к потолку.
– Нет, нет, – успокоил его Сет. – Суп. Мне нужен суп. Не могу отыскать чертов суп. – Наконец-то голос снова его слушался. – Где, черт возьми, суп?
– Следуйте за мной, сэр, – сказал Фабрис.
Сет улыбнулся и кивнул.
– Суп должен быть в жестяных банках, – пояснил он охраннику. – Вода у меня есть. Но мне нужен суп в банках, к которым никто не прикасался. Люди… Ну, вы знаете, вы ведь здесь работаете. Не выношу еду, которую кто-то трогал. Здесь, в Лондоне, люди нечасто моются.
И у них такая одежда. От нее воняет! Кто-то помочился на хлеб, Фабрис!
Сет шагал обратно к фруктам и овощам. К Фабрису присоединились еще двое чернокожих в синих брюках и галстуках. Вчетвером они точно отыщут суп.
– Но что за странное место для него выбрали, прямо рядом с газетами. Все консервы обычно стоят там, – заметил он, взмахнув свободной рукой. – Непонятно…
Фабрис деликатно потянул к себе корзину Сета.
– Не стоит. Все хорошо, – сказал тот, тронутый заботливым жестом. – Я сам понесу. И не надо называть меня сэром.
Но Фабрис все же забрал корзинку.
Он и еще двое парней, которые теперь улыбались и даже сдерживали смех – наверное, их развеселило замечание о том, как нелепо ставить консервированный суп рядом с газетным стеллажом, – шли за Сетом след в след плотным полукольцом. Они уверенно провели его мимо газет и сигаретного киоска, но только когда Сет ощутил на лице холодный ветер, проникший с темной улицы сквозь главный вход, он понял, что происходит. Никакого супа ему не будет. Фабрис с товарищами выгоняют его из супермаркета.
Стоя в дверях, Сет развернулся к трем охранникам и вдруг заметил, что на него смотрит целая толпа. Три женщины за кассами даже перестали подносить покупки к красному глазку, чтобы наблюдать его изгнание из магазина.
– Но почему? За что? – спросил Сет.
И в этот момент он увидел ту мамашу с тремя детьми, у которой были длинные желтые зубы и усы, – она стояла рядом с менеджером в пиджаке и при галстуке на фоне замороженных оранжевых кур, от которых разило антисептиком. Должно быть, матрона нажаловалась на него.
В Сете взыграло оскорбленное чувство справедливости.
– Как? Вы вышвыриваете меня из-за этой суки с щетинистой мордой?
Фабрис с товарищами смотрели на него, и на их лицах ничего не отражалось.
– Она наехала на меня тележкой. Возмутительно! А какого качества у вас продукты! Радуйтесь, что к вам вообще кто-то приходит.
Фабрис шагнул к нему.
– Я вынужден просить вас уйти, сэр.
– Да пошли вы все! – выкрикнул Сет, и в голосе против его воли прозвучали торжествующие нотки.
Он театральным жестом запахнул пальто и принялся протискиваться через толпу наружу, мечтая поскорее выйти из залитого ярким белым светом супермаркета.
К тому времени, как Сет под дождем добрался до главной улицы, он сотрясался неудержимым утробным хохотом, отдававшимся болью в мышцах и грозившим его задушить. На несколько мгновений Сет ощутил совершенную свободу и невесомость.
Стряхнув с себя воспоминания о пережитой стычке, Сет зашел в ближайший банкомат и получил купюру в десять фунтов. Нищий, сидевший в картонном поддоне, попросил мелочи.
Дождь припустил сильнее, но Сету по-прежнему был нужен суп. С наличными можно зайти в круглосуточный мини-маркет – там бывают почти любые консервы. Дороговато, но разве ему оставили выбор? К тому же силы вот-вот покинут его. С этого момента придется радовать своими визитами местных лавочников.
На холоде, под дождем Сету было трудно поверить, что недоразумение в «Сейнсбери» действительно имело место. До сих пор с ним никогда не происходило ничего подобного. Сет правильно себя вел, был хорошо воспитан. Это все влияние большого города. Он творит с людьми ужасные вещи: делает волосы засаленными, а кожу – серой и рябой. У всех вокруг серые лица из-за спертого воздуха, выхлопов, пыли, мутной воды в трубах, проложенных во времена королевы Виктории, гнилой еды по бешеным ценам, стресса, одиночества, боли. И ничего здесь не работает: ни фонари, ни телефоны, ни провода, ни дороги, ни поезда. Ни на что нельзя положиться. И еще эта тьма, бесконечная ночь, сажа и черный воздух. У Сета в груди что-то сжалось, стало трудно дышать. Где все кошки и собаки, где розовые младенцы в колясках?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?