Текст книги "Багдадский Вор"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bagdadskiy-vor-249119.jpg)
Автор книги: Ахмед Абдулла
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
Ахмед на балконе тоже смотрел. Он был доволен и всем миром, и собой больше, чем когда-либо. Что ж, у него были деньги, несколько драгоценностей, изобилие еды – тут он взял еще одну горсть, – а теперь представление: все бесплатно, только проси и бери!
– Hayah, – сказал он сам себе, сидя на балконных перилах и жуя с наслаждением. – Жизнь прекрасна, а тот, кто работает и старается, – дурак!
Глава II
На улице индус продолжал колдовать. Он положил сухое семечко манго на землю так, чтобы все видели. Трижды он провел над ним руками, бормоча мистические индийские слова:
Bhut, pret, pisach, dana,
Chee mantar, sab nikal jana,
Mane, mane, Shivka khahna…
И семечко манго взорвалось, оно росло, оно выстрелило в воздух, расцвело, дало плоды. Он снова взмахнул рукой, и – смотрите! – манго исчезло.
Колдун попросил мальчика подойти. Он прошептал тайное слово, и внезапно сверкающий хайберский меч оказался в его правой руке. Волшебник поднял меч высоко над головой. Он ударил изо всей силы. И голова мальчика покатилась по земле; брызнула кровь; зрители были ошеломлены, они переводили дух, как маленькие дети в темноте. Затем индус снова взмахнул рукой, и появился мальчик, голова сидела на его шее, улыбка играла на губах.
Так фокус следовал за фокусом, толпа аплодировала, содрогалась, смеялась, болтала, удивлялась, пока в конце концов индус не провозгласил величайший из своих фокусов – фокус с магической веревкой.
– Веревка, – объяснил он, разматывая ее и раскручивая в воздухе с резким звуком, – сплетена из волос краснолицей ведьмы, принадлежащей к сомнительной секте! Во всем мире больше нет такой веревки! Посмотрите, о мусульмане!
Свист! – он подбросил веревку в воздух, прямо вверх, и она осталась прямой, без поддержки, вертикальная, гибкая, как тонкое дерево; ее верхний конец остановился у балконных перил и замер прямо перед Ахмедом, который едва сдерживался: руки у него чесались. Почему бы, думал он, не позаимствовать эту волшебную веревку? Какая помощь для Багдадского Вора!
Индус хлопнул в ладоши.
– Hayah! Ho! Jao! – выкрикнул он.
И внезапно мальчик исчез, испарился в воздухе, пока зрители смотрели в изумлении с открытыми ртами.
– Hayah! Ho! Jao! – повторил волшебник; дрожащий крик благоговейного восторга послышался в толпе, когда люди увидели, высоко на веревке, появившегося из ниоткуда, исчезнувшего на время мальчика, карабкающегося, как обезьянка.
В следующий миг он соскользнул вниз и ходил в толпе, прося бакшиш, которым был щедро одарен; и даже Ахмед был готов подчиниться импульсу и уже нащупал в мешковатых штанах монетку, когда хриплый, гортанный крик ярости заставил его быстро обернуться. Там стояла, словно тучная богиня гнева цвета сливы, нубийская повариха, которая вышла из внутренней части дворца. Она увидела чаши с едой; увидела, что нечестивые руки побаловались с их содержимым; увидела чавкающего, жующего Ахмеда и, сложив два и два, пошла на него, размахивая тяжелым железным ковшом, как боевым топором сарацин.
Ахмед думал и действовал быстро. Он оттолкнулся от балконных перил, прыгнул прямо на волшебную веревку, схватился за нее; и так он качался в воздухе, повариха выкрикивала проклятия сверху вниз, индус вторил им снизу.
И надо упомянуть – в пользу Ахмеда или к его стыду, как вы предпочитаете, – что он отвечал им обоим, беспристрастно, бранно, с энтузиазмом: оскорбление за оскорбление и проклятие за проклятие.
– Вернись сюда, о сын безносой матери, и заплати за то, что ты украл! – кричала повариха.
– Спускайся, о верблюжье отродье, и будешь жестоко избит! – кричал волшебник.
– Я ничего не буду делать! – смеялся Багдадский Вор. – Здесь хороший воздух, приятно и отлично! Я здесь, и здесь я останусь!
Но он не остался. В конце концов индус потерял терпение. Он сделал еще один магический пасс, прошептал еще одно секретное слово, и веревка подалась, согнулась, покачнулась из стороны в сторону и упала, Ахмед растянулся на земле. Почти мгновенно он встал, его проворные пальцы вцепились в веревку. Но рука индуса была так же быстра, как и рука Ахмеда; и они стояли и тянули за веревку, толпа смотрела на них и смеялась, когда внезапно издалека, оттуда, где мечеть возвышала минарет из розового камня, наполовину скрытый фаянсовой черепицей темного желто-зеленого цвета, послышался голос муэдзина, призывавшего к полуденной молитве, успокаивая волнение:
– Es salat wah es-salaam aleyk, yah auwel khulk Illah wah khatimat russul Illah – да прибудет с тобой мир и слава, о первенец созданий Бога и сонма апостолов Бога! Спешите к молитве! Спешите к спасению! Молитва лучше, чем сон! Молитва лучше, чем еда! Благословляйте своего Бога и Пророка! Придите, все правоверные! Молитесь! Молитесь! Молитесь!
– Wah khatimat russul Illah, – бормотала толпа, повернувшись в направлении Мекки.
Они падали ниц, касаясь земли ладонями и лбами. Индус присоединился к ним, горячо молясь нараспев. Ахмед тоже пел, хотя и не так горячо. На самом деле, механически, автоматически кланяясь в сторону востока, пока губы воспроизводили слова молитвы, блуждающие, непокорные глаза заметили волшебную веревку, лежавшую между ним и индусом. Тот, занятый молитвами, не обращал на нее внимания. Мгновение спустя, взвесив свои шансы, Ахмед поднял веревку и быстро убежал за согнутыми спинами молящихся. Он помчался по лабиринту из маленьких арабских домиков. Он увеличил скорость, когда вскоре после этого он услышал вдалеке шум погони, так как индус, закончив молитву, заметил, что его драгоценная веревка украдена.
– Вор! Вор! Ловите вора! – Крик возрастал, набухал, распространялся.
Ахмед бежал так быстро, как только мог. Но его преследователи неуклонно следовали за ним, и вор начал беспокоиться. Только вчера он видел, как другого вора публично били жестокими кнутами из кожи носорога, которые превратили спину мужчины в пунцовые лоскуты. Он содрогнулся от этого воспоминания. Он бежал, пока его легкие не начали разрываться, а колени не начали подкашиваться под ним.
Он повернул за угол улицы Мясников, когда показались преследователи. Они увидели Ахмеда.
– Вор! Вор! – отражались крики, резкие, мрачные, зловещие, пробирающие до костей.
Куда он мог повернуть? Где спрятаться? И затем он увидел прямо напротив необъятное здание; увидел в тридцати футах над собой манящее открытое окно. Как до него добраться? Безнадежно! Но в следующий миг он вспомнил о волшебной веревке. Он сказал тайное слово. И веревка раскрутилась, пронеслась со свистом, встала прямо, как копье, и он полез вверх, переставляя руки.
Ахмед добрался до окна, залез внутрь и втянул веревку за собой. В доме никого не оказалось. Он прошел по пустым комнатам и коридорам, вышел на крышу и пересек ее, перепрыгнул на вторую крышу и пересек ее, третью, четвертую, пока наконец не скользнул в люк и не оказался – в первый раз в своей грешной жизни – в мечети Аллаха, на потолочных стропилах.
Внутри, прямо под ним, высокий мусульманин с добрыми глазами и в зеленом тюрбане обращался к небольшой группе приверженцев.
– Во всем есть молитва к Аллаху, – сказал он, – в жужжании насекомых, запахе цветов, мычании скота, дуновении ветра. Но ничего нельзя сравнить с молитвой человека честного и смелого. Такая молитва означает счастье. Счастье надо заслужить. Честная, храбрая, бесстрашная работа означает величайшее счастье на земле!
Мнение, прямо противоположное жизненной философии Ахмеда.
– Вы лжете, о священник! – закричал он со стропил и соскользнул вниз, глядя на святого мужа наглыми глазами и делая высокомерные жесты.
Верующие издали яростный рев, словно дикие животные. Были подняты кулаки, чтобы закрыть этот богохульный рот. Но священник спокойно поднял руки. Он улыбнулся Ахмеду, словно лепечущему ребенку.
– Вы… э-э-э… уверены, мой друг? – спросил он с легкой иронией. – Вы знаете, вероятно, лучшую молитву, радость более великую, чем честную, смелую работу?
– Знаю! – ответил Ахмед. На секунду он смутился от твердого взгляда священника. Тень нелегкого предчувствия охватила его душу. Что-то сродни трепету и страху коснулось его спины холодными руками, и он был пристыжен этим чувством; он заговорил более нахально и громко, чтобы спрятать этот страх от самого себя: – У меня другое убеждение! Я беру то, что хочу! Моя награда здесь, на земле! Рай – это мечта для дураков, а Аллах – просто миф!
Разъяренные верующие снова двинулись на него. Святой муж снова заставил их отойти простым жестом. Он заговорил вслед Ахмеду, который хотел уйти из мечети.
– Я буду здесь, брат, – сказал он. – И буду ждать тебя, если тебе потребуется моя помощь – помощь моей веры в Бога и Пророка!
– Мне потребуешься ты? – издевался Ахмед. – Никогда, священник! Hayah! Может ли лягушка простудиться?
И, звонко смеясь, он ушел из мечети.
Десять минут спустя он добрался до жилища, которое делил с Хассаном эль-Турком, по прозвищу Птица Зла, своим другом и партнером. Это было уютное, удобное, секретное, маленькое жилище на дне заброшенного колодца, и там он делил добычу под восхищенным взглядом друга.
– Поднимись, Птица Зла. Я принес домой сокровище. Это волшебная веревка. С ее помощью я могу взбираться на высочайшие стены.
– Люблю тебя, мой маленький гоголь, моя маленькая веточка душистого сассафраса! – пробормотал Птица Зла, лаская щеку Ахмеда старой, когтистой рукой. – Никогда не бывало такого умного вора, как ты! Ты мог бы украсть еду из моего рта, и мой живот не понял бы! Золото… драгоценности… кошельки… – он играл с добычей, – и волшебная веревка! Что ж, в будущем не станет стены слишком высокой для нас, крыши слишком крутой и… – Он прервался.
Заброшенный колодец располагался всего лишь в нескольких шагах от внешних ворот Багдада, и громкий голос потребовал у охраны открыть их:
– Широко откройте ворота Багдада! Мы носильщики, принесшие драгоценные вещи для украшения дворца! Завтра прибудут женихи, чтобы свататься к нашей царственной принцессе!
* * *
Халифом в те дни был Ширзад Кемал-уд-Довле, двенадцатый и величайший из славной династии Газневидов. Он был правителем от Багдада до Стамбула и от Мекки до Иерусалима. Его гордыня была огромной, и, несмотря на его арабский титул халифа, он гордился такими великолепными турецкими титулами: Imam-ul Muslemin – первосвященник всех мусульман; Alem Penah – Прибежище Мира; Hunkiar – Человекоубийца; Ali-Osman Padishahi – король потомков осман; Shahin Shahi Alem – король Правителя Вселенной; Hudavendighar – приближенный к Богу; Shahin Shahi Movazem ve-Hillulah – король королей и тень Бога на земле.
Зобейда была его дочерью, его единственным ребенком и наследницей его великого королевства.
Что касается ее красоты, шарма и исключительного очарования, то до нас дошла сквозь серые, колеблющиеся века чертова дюжина свидетельств. Если верить им, можно сделать вывод, что по сравнению с ней Елена Троянская, за которой отправили тысячи кораблей, была просто гадким утенком. Мы выберем, тем не менее, со всей осторожностью самое простое и наименее витиеватое из мнений того времени, которое содержится в письме некоего Абдул Гамида эль-Андалуси, арабского поэта, который, посещая по своим особым причинам молодую черкесскую рабыню из гарема халифа, случайно заглянул в щель парчовой занавески, которая отделяла комнату рабыни от комнаты принцессы, и увидел Зорейду. Мужчина описал свое впечатление брату-поэту в Дамаске; он изрек следующее:
«Ее лицо так же чудесно, как луна на четырнадцатый день; ее черные волосы, словно кобры; ее талия – это талия львицы; ее глаза – фиалки, пропитанные росой; ее рот, словно багровая рана от меча; ее кожа – это душистый цветок чампака; ее стройные ноги – сдвоенные лилии».
Письмо продолжается легкими восточными преувеличениями: Зобейда была светом очей автора, душой его души, дыханием его ноздрей и – в арабском языке нет похвалы более высокой – кровью его печени; в письме упоминались довольно интимные подробности. Черкесская рабыня, когда увидела, как желание появляется в глазах поэта, захотела сразу же выцарапать эти глаза, и араб снова спустился на землю, написав:
«Никогда во всех Семи Мирах, Сотворенных Аллахом, не жила женщина, достойная касаться тени ноги Зобейды. Брат мой! Как парадные одеяния – она воплощенное богатство; как время года – весна; как цветок – персидский жасмин; как певица – соловей; как аромат – мускус, смешанный с янтарем и сандалом; как существо – воплощенная любовь».
И письмо, сегодня ставшее желтым, потертым и жалким, продолжается в таком духе еще несколько страниц. Посему неудивительно, что слава Зобейды распространилась по всему Востоку, как искра по пороховому складу, и было много претендентов на ее маленькую, хорошенькую ручку, не говоря о великом королевстве, которое она должна была унаследовать после смерти отца. И важнейшими из них стали три самых могущественных монарха Азии.
Первым из них был Чам Шен, принц монголов, царь Хо Шо, правитель Ва Ху и священного острова Вак, хан Золотой Орды, происхождение которого можно проследить до самого Чингисхана, величайшего завоевателя с равнин Центральной Азии, который держал под каблуком весь север и восток, от озера Байкал до Пекина, от мерзлой арктической тундры до влажных малярийных рисовых полей Тонкина.
Вторым был халиф Масур Насир-уд-дин Надир хан Кули хан дуранийский, принц и король Персии, шах Хорассии и Азербайджана, хан кизилбашей и отдаленных татар, глава мусульман-шиитов, всегда побеждающий лев Аллаха, завоеватель России и Германии до Одера, воин ислама, атабек над всеми казаками и потомок пророка Мухаммеда.
Третьим был Бхартари-хари Видрамукут, принц Индостана и Юга от Гималаев до мыса Кумари, потомок Ганеши, бога мудрости с головой слона, по линии отца и матери – немного более скромной – потомок от внебрачного союза Пламени и Луны.
Все трое собирались прибыть в Багдад на следующий день; поэтому рабы, слуги, дворецкие и евнухи дворца халифа суетились, хлопотали, кричали, бегали, потея и ругаясь, взывая к Аллаху в пылу подготовки к приезду царственных гостей; и шум достигал внешних ворот.
– Откройте! Откройте, о стража стен! Мы носильщики, которые принесли редкую еду и вина для завтрашнего празднества!
* * *
Ахмед услышал шум и крики и повернулся к Птице Зла.
– Пойдем, о зловонный попугай моего сердца! – сказал он, взбираясь по веревочной лестнице, которая вела к выходу из заброшенного колодца.
– Куда?
– Во дворец!
– Во дворец?
– Да, – ответил Багдадский Вор. – Я часто мечтал увидеть его изнутри. Держу пари, там есть добыча, достойная моих ловких пальцев и хитрых мозгов.
– Несомненно! Но они не впустят тебя!
– Они могут!
– Как?
– Есть идея, Птица Зла! – И когда второй начал спрашивать и спорить: – У меня нет времени объяснять. Пойдем. И не забудь свой черный плащ из верблюжьей шерсти.
– Сегодня не холодно.
– Я знаю. Но нам понадобится плащ.
– Зачем?
– Подожди и увидишь, о сын нетерпеливого отца.
Они выбрались из колодца, побежали по улице и прямо за углом догнали процессию носильщиков, которые двигались по широкому проспекту, обсаженному деревьями, ко дворцу халифа. Их были сотни и сотни. Большинство составляли смуглые, кудрявые, татуированные рабы из Центральной Африки, они неутомимо шагали, качая бедрами и длинными телами, отличавшими все их племя, держа свертки, тюки, корзины и кувшины на своих курчавых головах; арабские надсмотрщики скакали со всех сторон и подгоняли отстающих узловатыми кожаными кнутами. В конце проспекта, окруженный гигантским садом, утопающим в цветах, возвышался дворец, словно огромная печать из мрамора и гранита. Высоко поднимаясь ровными ярусами, изгибаясь внутрь, словно темнеющий залив, взметнув каменные зазубрины острых, похожих на крылья зубчатых стен, увенчанных на севере и юге над двумя кубическими гранитными башнями, с орудийными башенками, шпилями и куполами, дворец уходил за горизонт невообразимой лавиной квадратной, фантастически раскрашенной кладки. Центральный вход преграждала дверь – почти прозрачная, но крепкая, почти неразрывная сеть – из плотно сплетенных железных и серебряных цепей; дверь поднялась, когда капитан привратников увидел подходящих носильщиков и махнул своим вооруженным помощникам в тюрбанах.
Носильщики проходили внутрь поодиночке, вдвоем и по трое. Последним шел высокий негр, который нес глиняный кувшин, наполненный цветочным ширазским вином. Но – подождите! – приблизился еще один носильщик. Не негр, а гибкий араб, голый по пояс, на ногах у него были шелковые мешковатые штаны, он нес на голове небольшой сверток, в котором был черный плащ из верблюжьей шерсти.
Как только он дошел до порога, узкие глаза капитана превратились в щелочки. Он быстро махнул своим помощникам, которые опустили железную дверь.
– Впустите меня! – просил молодой носильщик. – Впустите меня!
– Нет, нет! – засмеялся рыжебородый пузатый капитан. – Нет, нет, моя умная базарная гончая!
– Впустите меня! – повторил тот. – Впусти меня, о гора свиной плоти. Я несу груз драгоценного винограда из Бохры для завтрашнего торжества!
Капитан снова засмеялся.
– Душа моей души! – сказал он. – Твой виноград – занятный виноград. Смотри! Он движется, как будто живой! Hayah! Hayah! – Подняв копье и проколов сверток, который от этого задергался, запищал, громко заверещал: – Гроздь винограда с человеческим голосом! Ценный виноград, в самом деле! Самый удивительный и неповторимый виноград из творений Аллаха!
– Тьфу! – сплюнул с отвращением Багдадский Вор.
Он опустил сверток, откуда, отбросив плащ из верблюжьей шерсти, выбрался Птица Зла, энергично растиравший бедра там, где они ударились о тротуар, и громко причитавший.
– Дорогой мой, – снисходительно продолжил капитан. – Дворец халифа – не самое лучшее место для грабителей.
– Как ты смеешь…
– Я вижу это по твоим глазам, – прервал его капитан. – Забавные глаза – да! Привлекательные глаза – да! Но не честные глаза! И поэтому, – донеслось загадочное предупреждение, – будь добр, подумай о судьбе осла!
– Какого осла, о пузатый бандит?
– Осла, который путешествовал по миру, ища рожки, и потерял ушки! Берегись, друг мой! Весь день дворец стерегут солдаты халифа. И всю ночь! Посмотри, – он указал на железную сеть двери, – ты видишь эти ловушки, эти канавки, гроты и клетки? В них содержатся ночные стражи: полосатые тигры-людоеды из Бенгалии, черногривые нубийские львы и длиннорукие, зубастые гориллы из дальних лесов! Берегись, моя умная базарная гончая!
– Это была твоя вина, Птица Зла! – повернулся Ахмед к своему другу, когда капитан ушел. – Почему ты пошевелился, как только я пересек порог?
– Я не мог не сделать этого! Меня укусила блоха!
– А теперь тебя лягнет мул! – Ахмед поднял правую ногу.
Птица Зла быстро отскочил.
– Подожди! Подожди! – умолял он. – Подожди ночи! Тогда мы поднимемся по стенам!
– Невозможно, дурак! Они слишком крутые!
– Ты забыл о волшебной веревке!
– Правильно – во имя ногтей Пророка! Ночью с волшебной веревкой.
Итак, настала ночь, сомкнувшись над головой, как темный купол из темно-зеленого нефрита, украшенного мерцающей сетью звезд, набросив на спящий Багдад коричневую, спутанную пелену тишины. Ахмед и Птица Зла тихо шли вперед, волшебная веревка висела на левой руке первого. Они достигли дворца. Он уносился под темный навес неба фантастическими фиолетовыми контурами, пронзенными то тут, то там, где слуги все еще выполняли какую-то позднюю работу, сияющими лучами света. Они остановились в тени внешней стены, которую на высоте двадцати с лишним футов венчала искусно сделанная балюстрада из резного, украшенного лепниной мрамора. Они ждали, слушали, вдыхали ночной воздух. Они слышали, как капитан ночной стражи делает обход, когда наступила полночь, слышали топот его сапог, слабый лязг стали, свист его изогнутой сабли, скоблящей по каменным плитам. Эти звуки стихли. Раздались другие – голоса диких зверей, которые охраняли дворец, рыская и крадясь по саду: вибрирующее рычание львов, начавшееся глубоким басом и закончившееся пронзительным, терзающим дискантом; сердитое шипение и отхаркивание, как у гигантских кошек, огромных, красноватых бенгальских тигров; чириканье и свист – нелепое по сравнению с их размером – длинноруких горилл.
Ахмед распутал веревку.
– Звери и ятаганы охраняют дворец. Ты слышишь? – прошептал Птица Зла.
– Конечно.
– Но… львы и тигры…
– За внешней стеной – я заметил это сегодня днем – на расстоянии нескольких футов есть вторая стена, широкий выступ с дверью. С вершины внешней стены я легко могу перепрыгнуть на выступ и одурачить этих зверушек из джунглей. Затем через дверь, и – что касается всего остального – мне придется положиться на свой нос, пальцы, и удачу.
– Да защитит тебя Аллах! – набожно пробормотал Птица Зла.
– Аллах? Ба! – усмехнулся Багдадский Вор. – Моя собственная сила и ум защитят меня! Жди здесь, о древний козел моей души. Через час я вернусь с королевским выкупом, спрятанным в моих штанах.
Он подбросил веревку в воздух. Произнес секретное слово. Веревка повиновалась. Она встала прямо. Минуту спустя, карабкаясь дюйм за дюймом, Ахмед поднялся на вершину внешней стены. Он посмотрел вниз, в плоские изумрудно-зеленые глаза тигра, который присел, размахивая хвостом из стороны в сторону, несомненно думая, что перед ним поздний ужин, предложенный самой судьбой. Затем, измерив на глаз расстояние до выступа, Ахмед обманул и тигра, и судьбу, перепрыгнув аккуратно, гибко и безопасно. Он открыл дверь, расположенную на уступе, и оказался в пустом зале. Так, мягко, осторожно, тихо, босыми ногами, он прошел через комнаты и снова через комнаты. Там никого не было. Некоторые из них под качающимися потолочными лампами пылали грубыми, негармоничными цветами; другие были тусклых, мрачных тонов, которые растворялись друг в друге; коридоры, поддерживаемые колонами, чьи вершины были сделаны в форме лотосов или увенчаны фантастичными, горизонтальными элементами, переходящими в подобие всадников или боевых слонов.
В конце концов он зашел в огромную, продолговатую комнату. Здесь не было мебели, кроме высокой курильницы на витой золотой подставке, испускающей спирали пахучего, молочного дыма, нескольких больших, окованных железом сундуков и ящиков и множества шелковых подушек; три громадных дворцовых евнуха, одетых в желтую газовую ткань, под которой хорошо была видна коричневая плоть, храпели так громко, что могли разбудить мертвого.
По зуду ладоней и виду ящиков Багдадский Вор понял, что попал в сокровищницу халифа. И, пока три евнуха продолжали спать сном, как праведным, так и неправедным, он подкрался к одному из сундуков; тот оказался заперт; тем не менее оказалось, что ключ к нему был крепко привязан к поясному платку одного из евнухов, поэтому снять его было невозможно; затем, аккуратно, медленно, дюйм за дюймом, вор подвинул сундук по полу, наконец, не разбудив спящего, он смог подтянуть ключ к замку.
Он повернул ключ. Замок открылся. Ахмед поднял крышку, заглянул внутрь, подавил крик, выражавший приятное волнение.
Там, внутри, мерцающей массой лежали драгоценности со всех уголков Азии: яшма из Пенджаба, рубины из Бирмы, бирюза из Тибета, сапфиры и александриты с Цейлона, безупречные изумруды из Афганистана, фиолетовые аметисты из Татарии, белый хрусталь из Мальвы, ониксы из Персии, зеленый и белый нефрит из Сямыня и Туркестана, гранаты из Бундельханда, красные кораллы из Сокотра, жемчуг из Рамешварама, ляпис-лазурит из Джаффры, желтые бриллианты из Пунаха, розовые бриллианты из Хайдарабада, лиловые бриллианты из Кафиристана, черные агаты с прожилками из Дянбулпура.
«Если бы мои штаны были достаточно велики, чтобы все это вместить! – подумал Багдадский Вор. – Что бы взять первым?»
Только он решил начать с роскошной нитки одинаковых черных жемчужин и уже взял ее в руки, но внезапно приподнялся, прислушавшись. Так как не очень далеко он услышал жалобные, минорные наигрыши однострунной монгольской лютни; услышал высокий, мягкий голос, певший монгольскую песню:
На пагоде изысканной чистоты
Каждый день я слышу звон
Драгоценного нефрита моей потерянной любви.
Посмотрев из резного, широкого окна
Пагоды изысканной чистоты,
Я вижу незапятнанные воды моего горя,
Текущие на мрачных волнах.
Я вижу блуждающее облако моей родины, Монголии,
Над шпилем пагоды изысканной чистоты
И диких гусей Татарии, летящих над дюнами…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?