Читать книгу "Багдадский Вор"

Глава V

В десяти милях к востоку, в дне ходьбы от Багдада, находился оазис Терек эль-Бей и самый большой караван-сарай в пустыне. Зелено и мирно, в тени огромной, серой горы известняка, которую словно бросила сюда игривая рука Титана, располагался он под прямым углом к желтому прибою пустыни, где стояли bayt esshaar, войлочные палатки кочевников, черные, как шатры кедар в еврейском Писании. До этого места принцы доехали вместе. Здесь, подняв прощальные бокалы и произнеся лживые речи, три принца попрощались друг с другом, ибо здесь сухопутная дорога, ведущая из Багдада, расходилась в три стороны.

– Великие владыки Азии, – отдал честь соперникам принц монголов, – удачи вам, второй, по сравнению с моей! Встретимся здесь в конце седьмой луны. – А верному придворному прошептал: – Пошли шпионов за каждым из моих соперников.

Одна дорога тянулась на восток, точно на восток, как прямая линия, пересекая великую пустыню Арабистана, где пески рождают золотые космические, вечные века, и упиралась в мыс Рас Муссендом, который скалистой лавиной ниспадает в Персидский залив, где быстроходные арабские судна с квадратными парусами уходят в Карачи, индийский порт. Отсюда узкая тропа, извивающаяся, как яркая серебряная змейка, по охровым плодородным равнинным землям, ведет к Пури, древней столице, основанной самими богами, где принц Индии намеревался посовещаться со Свами Харидат Рашид Лаллом, ученым брахманским священником, который считался святым, человеком мудрым, как безбрежное море.

Припомним современный и, несомненно, правдивый индуистский текст: «Свами был отцом и матерью всех знаний. Он написал научный труд о метафизических различиях между Веществом и Невеществом, когда молоко матери еще не обсохло на его губах; на свой четвертый день рождения он удивил и восхитил родителей и заставил отцов и матерей других мальчиков-брахманов завидовать, запомнив и рассказав девяносто девять тысяч стихов Священных Вед; ему стали ведомы сокровенные тайны вечных и бесконечных принципов еще до того, как ему исполнилось одиннадцать; когда ему было двенадцать, он написал критическое исследование о ведущих индуистских критических комментариях, каковые имели отношение к буддийским критикам синтоистской критической школы; он считался равным одиннадцати сотням и семнадцати младшим богам до того, как у него начали расти усы».

Посему неудивительно, что принц Индии, который ехал на своем слоне на восток, иронично улыбался, думая, насколько глупы были два других принца в стремлении соревноваться с ним в поисках величайшей редкости на земле.

Принц Персии выбрал вторую дорогу: на север по снежным твердыням Кавказа, затем на юго-восток, в предгорья Луристана, где под тропическим солнцем скалы кажутся сияющими грудами топазов, а выжженные хребты – резными массами аметиста и румяного кварца. Здесь дорога поворачивала на восток, огибая желтые поля и пунцовые розовые сады Кермана, чтобы найти свою цель в Ширазе. Здесь, на обширном базаре бадахшанийских купцов, можно было купить все ценное и великолепное, что когда-либо прибывало как из Азии, так и из земель европейских варваров. Яйца феникса, зубы дракона и зеленые алмазы из Лунных Гор были здесь совершенно обычным зрелищем, которое не вызывало ни малейшего волнения.

Также здесь обитал некто Хаким Али, родителями которого считались архангел Израфил и вампирша из пустыни Курдистана. Никто не знал, насколько он стар: некоторые говорили, что ему тысяча лет, в то время как более консервативные люди определяли его возраст семью веками. Но все соглашались, что, несмотря на одеяние и образ жизни нищего, ничто под солнцем не скрывалось от его глаз.

С ним и решил посоветоваться принц Персии; так же, как и его брат из Индии, он злонамеренно смеялся, ибо ему было немного жаль незадачливых соперников.

Принц Монголии выбрал третью дорогу, длинную, холодную, трудную дорогу на северо-восток, путешествуя на бактрианских верблюдах, лохматых татарских лошадях и белых северных оленях по мрачным, негостеприимным степям Туркестана и Сибири, быстро продвигаясь по замерзшей черной грязи Внешней Монголии, поднимаясь и спускаясь по сверкающему снегу Соленых Гор, которые казались тайными и хмурыми, как гигантские брови какого-то древнего языческого бога; наконец, после короткой остановки в его столице Хан Балай – татарском городе, который китайцы называют Пекин, – принц отправился к далекому, загадочному остову Вак, который, будучи отделен от маньчжурского побережья узким каналом, сиял, как драгоценность дымчато-фиолетового и тускло-оранжевого цвета.

Он тоже был уверен в исходе своих поисков. Ибо в тайном замке на острове Вак жил тунгусский целитель, который открыл – другие говорят, сотворил собственными руками – какой-то ужасный фрукт, который содержал в своей сердцевине мгновенную власть над жизнью и смертью… Без сомнения, сие сокровище было таким необыкновенным и причудливым, что по сравнению с ним все находки других принцев покажутся хрупкими и бесполезными детскими игрушками.

И принц Монголии улыбнулся, как и двое других. Но у его сардонического веселья была и иная, более разумная причина. Ибо он оставался чрезвычайно практичным мужчиной. Он предпочитал двойную уверенность, а лучше даже тройную. Так что, не удовлетворившись сокровищем острова Вак, не удовлетворившись своим планом послать монгольских воинов под маской мирных торговцев в Багдад в случае, если все пойдет не так, как должно, он отдал приказы свои шпионам неотступно следовать за принцами Индии и Персии и немедленно докладывать ему все, что бы они ни выяснили.

Он даже не думал о самозваном принце Островов, Багдадском Воре.

Принц представлял, что к этому времени Ахмед был убит, съеден и переварен гориллой халифа. И даже если бы он знал о побеге Ахмеда, то не стал бы беспокоиться: Ахмед, одиночка, вор, отверженный; все люди против него, а у него нет ничего, кроме меча, небольшой сумки с едой и, возможно, слабой надежды; идущий по горькому, тернистому пути, покоряя сначала себя, а потом величайшее сокровище на земле!

Трудным, трудным было начало пути Ахмеда.

Ибо дорога вела его по Долине Семи Соблазнов, где даже меч не мог ему помочь, где не было для него иного оружия или щита, кроме сердца.

Эту долину населяли духи тех, кто погиб, уступив одному из семи соблазнов, семи смертных человеческих грехов. Эти духи ползали по земле, как черви, или летали на черных крыльях среди деревьев, в то время как скелеты, чьи заплесневелые желтые кости, державшиеся на кусочках обугленных сухожилий, следовали за ними, как убийцы за своими жертвами. Воздух был наполнен их пронзительными и жалобными криками и время от времени душераздирающими воплями облегчения, когда души, наказание которых подошло к концу, перевоплощались по воле Аллаха в новые тела, чтобы еще раз вернуться к земному существованию, еще раз столкнуться с семью соблазнами и, возможно, выйти победителями на следующей дороге жизни. Также здесь скакали злобные карлики и ведьмы со сверкающей голубоватой кожей и кроваво-красными глазами; как гоблины, они кричали в небеса, и крики напоминали и уханье совы, и лай гиены, и длинный, дикий вой шакала. То были духи, которые родились дважды, дважды поддались соблазну и теперь были обречены жить в долине три сотни и семь вечностей.

Более того, там обнаружилось множество других видений и звуков, которые древний арабский летописец отказался описывать «из-за страха, – говорит он, – что я могу остановить сердце читателя своими рассказами!»

Но Ахмед прошел невредимым по Долине Семи Соблазнов с помощью молитвы и веры – веры в Аллаха Единого, которая медленно росла в глубине его души. И к тому времени, как он покинул равнину и взобрался по склону Холма Вечного Огня, Холма Гордости, он отбросил свои прежние беззаконные страсти, как змея сбрасывает кожу весной, и начал признавать, что был Господин могущественнее, чем его собственная воля, лучше и благороднее, чем его собственные желания.

И когда он достиг внешней, сияющей красным светом стены Холма Вечного Огня, Холма Гордости, он возблагодарил Создателя, прокричав: «Allahu Akbar! – Бог велик!» и «Subhan ‘llah – пою хвалы Богу!» И Ахмед дал торжественный зарок: если он пройдет невредимым через опасности этого приключения, в будущем он станет повиноваться пяти главным повелениям учения пророка Мухаммеда: он будет повторять свои ежедневные молитвы Аллаху; будет соблюдать месяц Рамазан с должной тщательностью, станет поститься в течение тридцати дней с восхода до заката; он будет давать подаяния нищим; он будет жить чистой жизнью; и он предпримет хадж, паломничество в Мекку.

Он улыбнулся, немного застенчиво, немного робко, когда вспомнил свое хвастовство, что Аллах – всего лишь миф и что человек стоящий берет все, что пожелает, не спрашивая ни у кого позволения.

– Allahu Akbar! – Бог велик! – повторил он, когда Холм Вечного Огня, Холм Гордости, предстал пред ним в ореоле гигантского пламени.

К этому времени принц Персии, отправившийся на поиски редчайших сокровищ, подъезжал ближе к базарам Шираза, откинувшись по привычке на взбитые шелковые подушки своих носилок, щедро опуская в рот леденцы и засахаренные фисташки, сонно слушая свернувшуюся у его ног маленькую рабыню, которая убаюкивала его афганской любовной песнью:

 
Когда я посмотрел в темные глаза твои,
Больше не смог я забыть прекрасные глаза твои.
Или то глаза ястреба? Павлина или сокола?
Ласковой антилопы? Как глядят глаза твои?
Словно агнцы, таятся на пастбище,
В тени твоих локонов…
Как солдат стоит, копье держа в руке,
Так стоят длинные ресницы вокруг глаз твоих.
Как у пьющего вино, одурманена жизнь моя…
Будь они священниками, или дервишами, или отшельниками…
Сердцами они питаются, эти жестокие глаза твои.
На что бы ты ни кинула взор, посмотри на меня,
О Фатима! Пока силу хранят глаза твои…
 

И носилки – к этому времени принц заснул и громко засопел носом, гортанно и хрипло сопровождая нежное пение маленькой рабыни, – достигли базара Бадахшанских Купцов; принц продолжал спать и храпеть, несмотря на крики и возгласы ликования, несмотря на то что дюжие солдаты, предшествующие носилкам, дерзко и грубо вопили, расчищая путь:

– О твоя направо! – кричали они, колотя в землю длинными палками с медными наконечниками. – О твоя налево! О твое лицо! О твое ухо! О твоя пятка! – По названным частям азиатской анатомии они наносили удары. – О твоя назад, твоя назад, твоя назад! Дайте дорогу, продавцы нечестивой гадости! Дайте дорогу, прокаженные сыны темнокожих отцов!

Но, несмотря на солдатские оскорбления, купцы, знавшие, что принц экстравагантен и любит транжирить деньги, столпились у носилок, толкая и пихая друг друга, показывая свои сокровища – драгоценности, парчу, вышивки, духи и дорогостоящие редкости, – касаясь маленьких, толстых ножек храпящего правителя, громогласно возвещая, что он должен взглянуть, коснуться, купить:

– Взгляни, Защитник Жалких! Всего лишь тысяча персидских золотых монет за этот бесценный изумруд! Взгляни! Безупречный и вырезанный в форме кашмирского попугая! Всего тысяча золотых монет, и я теряю деньги на сделке – да не буду я отцом своим сыновьям!

– Взгляни, о Рожденный Небесами! Розовый турмалин из Татарии размером с мою голову! Прикосновение к нему всенепременно излечит лихорадку, расстройство пищеварения и боль скорбящих сердец! Назови меня евреем, христианином или банным слугой, если я лгу!

– Посмотри, посмотри, посмотри, о Великая и Изысканная Луна! Посмотри, о Владелец Весов Благожелательности, наделенных Силой Твоих Рук! Эта парча… посмотри, посмотри… ее соткала дочь короля Германии в качестве выкупа за отца, плененного в битве! Бриллианты, которыми она покрыта – посмотри, посмотри, – это слезы, застывшие по воле Аллаха, которые она пролила, пока ткала необыкновенную ткань!

– Посмотри!

– Купи!

– Посмотри!

– Купи!

Тягучая, сменяющаяся симфония становилась все более пронзительной, и принц, наконец разбуженный этим шумом, сел, открыв глаза, потер их и отделался от купцов обещанием взглянуть на их товары в другой раз. Сегодня он занят. Ибо он ожидал Хакима Али, изувеченного нищего, будто бы потомка архангела Израфила и курдистанской вампирши, которого уведомил о прибытии принца быстрый гонец, скакавший впереди каравана.

Хаким Али, несмотря на свое – по меньшей мере – своеобразное, смешанное происхождение, был добрым, истинно персидским патриотом и страстно желал сделать все, что было в его неосвященной силе, дабы помочь своему владыке, так как он знал бесценный секрет. Сейчас он прибыл, изувеченный, нагой, за исключением нищенской набедренной повязки, на руках двух рабов. Внешность его казалась не очень располагающей. Его глаза были желтыми в зеленую крапинку, волосы – рыжими, а лицо – коричневым, неприятным, напоминающим цветом, текстурой и очертаниями пересушенный кокос. Его тело было истощенным и костлявым, как бамбуковая рама, и от своей матери, курдской вампирши, он унаследовал птичьи когти, которые занимали место рук и ног. Также от нее он унаследовал аккуратный, пушистый маленький хвостик, очень похожий на козлиный, которым мотал из стороны в сторону, чтобы отгонять мух и москитов, и который использовал, чтобы делать жесты, для которых обычным людям потребны руки.

И он яростно жестикулировал хвостиком, когда принц рассказал ему о Зобейде и своей подавляющей любви к ней.

– Ба! – воскликнул Хаким Али. – Твои слова, словно ветер в ушах моих! Лично я не одобряю женщин. Господь Бог сотворил их только для того, чтобы помешать нам вести существование очаровательное и приятное, каковое мы могли бы вести в ином случае.

– Ты не любишь женщин?

– Я не интересуюсь ими. Семь веков или около того я был убежденным холостяком.

– Но, – возразил принц, – я-то люблю ее.

– Разве пророк Мухаммед – да здравствует он! – не говорил, что Аллах не оставил бедствия более губительного для мужчины, чем женщина? – ответил Хаким Али благочестивой цитатой.

– Несомненно, Пророк – да будь он благословен! – прав, но все равно я люблю Зобейду. Ради одной ее бесценной реснички я готов совершить множество грехов. И еще я хочу, чтобы она стала моей женой.

– Во имя моего хвоста! Почти женское рассуждение! – нетерпеливо воскликнул Хаким Али, почесывая нос левым задним когтем. – То есть совсем не рассуждение!

Но принц Персии был настойчив. Он умолял Хакима Али помочь ему отыскать величайшее сокровище, самую экзотичную редкость на земле, и наконец добавил:

– Нет цены, которую я бы не заплатил за нее, включая годовые доходы всего моего королевства и все сокровища моей древней династии!

Хаким Али рассмеялся.

– Мой господин, – ответил он, – тебе не придется заплатить и одной миллионной доли этого.

Он показал своим хвостиком на базарную будку, где были сложены в кучу для продажи персидские, бухарские и турецкие ковры, ценные шелковые шедевры ткацкого искусства, сверкающие обжигающе-малиновым, вишнево-красным и нежным сиреневым, как одушевленное пламя, змеино-зеленым и изумрудно-зеленым с желтым, как цветущий виноград, и мертвым золотом осенних листьев, с черным и серебряным, как горячая летняя ночь, которая осветилась молнией, и нежно-желтым, как рассада гороха.

– Ковры? Ба! – возразил принц. – У всех в мире есть ковры.

Хаким Али снова рассмеялся. Он указал на угол, где лежал, беспечно и небрежно отброшенный, потертый, изношенный, дешевый квадратный коврик со светлой бахромой.

– Посмотри на него! – сказал он.

– А что в нем такого?

– Купи его. Десяти золотых монет будет достаточно.

– Зачем мне его покупать?

– Потому что, – Хаким Али понизил голос, – нет ничего более редкого в Семи Мирах, Созданных Аллахом.

И когда сделка была завершена через мажордома принца, который, кстати, сторговался с продавцом ковров на шесть монет серебром и удержал двадцать пять процентов из этой суммы на свою личную комиссию, Хаким Али прошептал принцу на ухо секрет ковра:

– Эти глупые бадахшанские купцы не ведают ни его ценности, ни его сокрытой тайны. Понимаешь ли, – ровным, свистящим шепотом произнес он, – это волшебный ковер Исфахана – летающий ковер Исфахана! Величайшая редкость на свете.

– Что? – прервал его принц, в голосе коего зазвучало волнение. – Ты же не имеешь в виду, что он на самом деле…

– Да! Это я и имею в виду! В этом нет сомнения! Это и правда волшебный ковер! Встань на него! Сядь на него! Присядь на корточки! Затем скажи ковру, куда ты желаешь отправиться! И – вжик, вжик, вжик! Как стрекоза, он поднимется в воздух, он пройдет сквозь воздух, высоко вверх, над крышами, над облаками, и понесет тебя туда, куда ты приказал. Хай-хо-хи! – рассмеялся он мстительно, торжествующе. – Долгие годы он лежал на этом базаре, чтобы все глупцы мира плевали на него и вытирали об него ноги. И никто не знал! Никто не знал!

– Благодарю тебя, благодарю тебя! – воскликнул принц, пока слуги укладывали волшебный ковер на носилки. – Назови свою награду!

– Не благодари меня – пока! – усмехнулся Хаким Али. – Ибо, несомненно, с помощью этого ковра ты женишься на Зобейде.

– Поэтому я и благодарю тебя!

– За это тебе не следует меня благодарить! Женщина? Во имя Аллаха! Разве не сказано, что женщина – причина печали в любви, как и в ненависти? Разве не сказано: «Среди философов китаец; среди зверей лиса; среди птиц галка; среди людей варвар; и среди всего мира женщина – самая лукавая»? Разве не сказано, более того: «Песня – красота жаворонка, хорошие манеры – красота уродливого мужчины, прощение – красота набожного, и красота женщины – это добродетель, но где нам найти добродетельную женщину»? Вах! – выкрикнул он. – Я всегда считал самок всех видов ходячими, двуногими вредительницами, чья миссия на земле подобна миссии москитов. – Тут он отогнал прочь москита своим хвостиком. – Сделать наше существование не таким счастливым! Нет, нет, мой господин! Не благодари меня!

И Хакима, который все еще смеялся, унесли рабы, а принц Персии, полулежа на носилках, покинул Шираз.

Он был безмятежен и счастлив. Конец первой луны, а он уже обрел сокровище, с помощью которого он завоюет руку принцессы. «Что ж, – подумал он, – он может не спешить возвращаться в Багдад, можно остановиться на пару месяцев в Кермане. Ибо как раз начался сезон, когда созревали фиолетовые сливы и фиолетовые дыни Кермана! Ах! – Он причмокнул своими пухлыми губами. – Баранина, фаршированная орехами и изюмом и зажаренная; переполненное блюдо слив; бутылка золотого хакетианского вина и дыня – возможно, две дыни – на десерт! В самом деле, этой жизнью стоит жить!»

Он заснул, в то время как маленькая рабыня, свернувшись у его ног, напевала веселую, шепелявую афганскую любовную песню, в то время как шпион монгольского принца, который наблюдал за всем случившимся, быстро скакал на север, чтобы доложить новости своему господину.

* * *

Он продолжал скакать по неровным, жестким гребням гор, через узкие долины, граничащие с карликовыми маковыми полями, по огромной, серой плоскости нагорной пустыни, которая была покрыта широкими пластами туфа, сияющими, как зеркала; он спешил дальше, скупо отмеряя часы отдыха, проведенные в лагерях и городах по пути, пуская свою лохматую лошадь галопом, независимо от того, насколько неровной и крутой была дорога, хорошо зная, что монгольский принц, хоть и жестоко наказывает тех, кто не подчиняется, щедро вознаграждает тех, кто повинуется и служит честную службу.

И – ироничный поворот судьбы! – не ведая этого, шпион проскакал недалеко от Холма Вечного Огня, Холма Гордости, где Багдадский Вор встретился со своим вторым тяжелым испытанием.

Этот холм – неправильное название – был на самом деле огромным ущельем, расщелиной между высокими черными стенами, и в центре его стоял огромный, кипящий каменный котел, возможно, в три мили в ширину, питаемый гордостью неправых людей и падших ангелов.

Трудной была дорога по ущелью для ног Ахмеда. Пока он с трудом шел наверх, его легкие стучали, как барабан, все сильнее и сильнее; жар от котла, когда Ахмед подошел к нему, сочился по ущелью, как по дымоходу, и опалял лицо, увеличивая искушение вернуться, прекратить это паломничество. Стоила ли Зобейда, его любовь к ней и ее любовь к нему ужасных страданий плоти и души? Разве что-то под этим небом стоило этого?

«Вернись, о глупец! Вернись! – шептал ему разум. – Вернись в Багдад! На базаре и рыночной площади тебя ждет жизнь легкая и обильная! Зачем стремиться к недостижимому?»

Но пока его мозг рассуждал, душа молилась, сначала машинально, затем страстно, пылко, пока – смутно, постепенно – он не начал постигать, что Аллах был чем-то более великим, более неизмеримым, более обширным, одновременно более беспощадным и добрым, чем ему казалось до настоящего момента. В воле Аллаха было что-то (Ахмед это знал и чувствовал), что придавало единство, согласованность и смысл всему, даже страданиям и мученичеству, и однажды он сможет уцепиться за это что-то, за Бесконечность, с помощью веры и смутно, но по-настоящему и в самом деле увидеть сияющий лик Бога.

Его мозг рассуждал:

– Вернись, о глупец!

Его душа говорила:

– Иди по дороге! Ибо все от Бога – ты сам, твоя слабость, твоя сила, твоя любовь к Зобейде, твоя вера, твои сомнения!

Так, вместе с пониманием полного всемогущества Бога к Багдадскому Вору пришло смирение – шаг за шагом он приближался к кипящему котлу, и его плоть страдала все сильнее от могучего, жестокого, неутолимого жара, и соблазн вернуться, прекратить паломничество окончательно испарился, увял, исчез, осталось только серое воспоминание; и в конце концов он достиг котла, посмотрел вниз и содрогнулся.

Вокруг обода котла вилось пламя, словно крапчатые, пятнистые, святящиеся рептилии, словно кобры с капающими губами, окрашенные багровым и алым кровью жертвы; пламя вилось вокруг душ неправых людей и падших ангелов с разрушительным жаром пылающих тел, очищая покрытых струпьями духов в суровом испытании, а дым, синий, черный, серый – так грехи этих душ освобождались от чистой, духовной материи, – свивался в мрачные, гротескные, зловещие гирлянды. Дальше, в центре котла, пламя возносилось на тысячи футов в высоту в муках и страдании, тут и там расплавляя скалы, разрывая их на куски так, что они падали вниз с громким рокотом, словно открывая черные гибельные провалы. А пламя все еще взмывало вверх, распространялось, закручивалось, разветвлялось, красное, синее, желтое; и когда чернокрылый ангел Смерти бросал еще одну душу, полную гордости и несправедливости, в котел, всегда разносились оглушительные крики и визг, и пламя выстреливало выше, еще выше.

Ахмед смотрел. Он не отводил взгляда. Как он мог это пересечь? Казалось, можно только переплыть это пламя, как реку. И снова соблазн коснулся его. Он вернется. Он слишком слаб, чтобы перенести это испытание.

Любопытно, что одновременно с этой мыслью, с самим осознанием своей слабости, что-то укрепляло его решимость и в то же время закаляло силу воли. Ибо едва он признал свою слабость, его гордость умерла; когда его гордость умерла, его смирение возросло; когда его смирение возросло, его вера в милость Аллаха укрепилась; и когда его вера укрепилась, он увидел, сначала неясно, а затем более и более четко, что из океана огня выступают камни, камни, казалось, нетронутые кипящим, шипящим водоворотом огня, – «камни Веры», как именует их древняя арабская хроника. Первый камень был всего в нескольких футах от края. Ахмед смерил расстояние глазами. Да, сказал он себе, прыгнув высоко и прямо, он мог достичь его. И снова он посмотрел в пылающее море. За первым он увидел второй камень, словно небольшой островок с плоской вершиной; за вторым – третий, четвертый, пятый, целую цепь камней; и на противоположной стороне котла он увидел сверкающий, как святой серебряный Грааль сквозь багряную завесу огня, прозрачный поток воды, который струился из базальтовой стены – «поток божьего Милосердия», согласно древнему манускрипту, который донес до нас историю Багдадского Вора.

Ахмед стремился к прохладе этого потока. Стремление росло. Он решился. Он рискнет отправиться в путешествие по ненадежному мосту из камней. Он прошептал короткую, пылкую молитву:

– El-hamdoo ‘lillahi Rub el-alamin – да будет вся слава Богу, Господу Миров!

Затем он прыгнул с края со всей своей гибкой, чистой, молодой силой – прыгнул высоко и прямо, без тени страха в сердце. Он приземлился на первый камень, немного вздрогнул, затем удержал равновесие; его проворные голые пальцы вцепились в скользкий камень.

И снова он пробормотал молитву:

– Yah abeyd Ullah, la ilah ill’ Ullah, wahed Ullah – истинно я заявляю, что нет Бога, кроме Господа Бога – единственного Господа Бога!

Снова он прыгнул, пока пламя вздымалось под ним жестокими и красными языками, не замечая огня, просто не замечая. Так он достиг третьего камня, четвертого, пятого, и с каждым сильным, наклонным, прямым прыжком его уверенность становилась сильнее, пока наконец он не оказался на противоположной стороне котла, где окунул лицо, руки и душу в прохладную, исцеляющую воду «потока божьего Милосердия».

Все равно, благодарный, униженный, сбросивший свою гордость, как запачканную тюрбанную ткань, он все еще оставался прежним Ахмедом, веселым и радостным, с постоянной шуткой на устах, вечной насмешкой в сердце; и, оглянувшись на кипящий, шипящий водоворот огня, он сказал:

– Если бы принцу Персии пришлось перепрыгнуть через этот котел, то – клянусь зубами и честью! – его жирное тело расплавилось бы и испарилось бы на небо, как гора сала, шкворчащая на гигантской сковороде. Если бы принцу Монголии пришлось это предпринять, то – хайа! – его гордая и надменная душа накормила бы это пламя так, что оно воспарило бы до самого Седьмого Зала Благословенного, где пророк Мухаммед – хвала ему! – сидит на своем семиступенчатом троне славы. И я сомневаюсь, что божественные предки индийского принца сильно ему помогли бы. Решительно, неплохо быть вором – по крайней мере, исправившимся вором!

Весело рассмеявшись, он покинул ущелье Холма Вечного Огня, Холма Гордости, и твердо пошел вперед, пока в начале третьей луны не натолкнулся на мудрого отшельника – отшельника в самом деле такого мудрого, что он один в этой части мира – возможно, во всей Азии – знал все о изъянах лошади, рассуждениях кошки, громе облаков, поступках женщин и грядущей удаче мужчин.

– Я ищу волшебный сундук, который лежит за вон тем горизонтом, – сказал Ахмед и поведал о своих поисках.

Отшельник ответил Ахмеду:

– Опрометчивая юность! Сотни лет я ходил по этой земле. Многие следовали той тропой – и никто не вернулся. Ты на верной дороге, но тот будет владеть сундуком, кто первым пересечет Долину Чудовищ и Сад Зачарованных Деревьев. Что касается последнего, – сказал отшельник, – твое остроумие и одаренность помогут тебе, а с первым – твоя сила, твоя смелость, твой меч.

Ахмед улыбнулся.

– Хорошо, – ответил он, – что я потерял свою гордость, пересекая Холм Вечного Огня. В противном случае я мог бы сказать: в том, что касается остроумия и одаренности, базары заточили мои мозги до острия иглы, в то время как моя сила и смелость – во имя Аллаха и во имя Аллаха, – скромность не позволяет мне сказать тебе правду о них!

Затем он снова стал серьезным. Ибо ему показалось, как будто из дальних далей, перекрывая расстояние, послышался голос Зобейды, побуждающий его, говорящий ему: «Я люблю тебя, Ахмед! Я верю тебе истинно! Я буду ждать тебя!»

Голос пришел к нему вместе со всепроникающим чувством сладости и мира. Он пришел с веянием жасмина и запахом бархатцев, тихим звоном далеких серебряных колокольчиков и приглушенным рыданием однострунной гитары. И на самом деле в этот самый момент высоко в комнате башни гарема Зобейда думала о Багдадском Воре. Она смотрела из окна на восток, где в движении сумерек сбившийся в кучу, припавший к земле Багдад накалялся до красно-коричневого, затем охлаждался до ровного, чистого серого цвета.

– Верни мне моего любимого, о Аллах! – Такая молитва слетала с ее губ. – Добрый Аллах! Верни его мне! Я люблю его… как же я люблю его…