Читать книгу "Операция «Нянька в погонах», или укрощение строптивой"

Глава 3. Дракон в наличии тоже имеется?

Демид

– Дем, тебе не кажется, что уже пора познакомить меня с племяшкой, м? – прихватывает зубами мочку моего уха Марго, ластясь, как кошка. – Сколько она у тебя уже? Почти месяц? Достаточно для адаптации… – мурлычет, пока ее губы в соблазняющем жесте проходят по моему подбородку и дразня касаются уголка моих губ.

Я рычу, заводясь. Бросаю:

– Мар, тебе не кажется, что сейчас этот разговор, мягко говоря, неуместен? – грубо подхватываю девушку за талию и усаживаю на рабочий стол. Расстегиваю пряжку на ремне и тяну собачку на молнии джинс вниз.

– А другого времени на разговоры ты мне, Тарханов, не даешь, – звучит с явной обидой. – Ты либо меня трахаешь, либо от меня гасишься. Третьего не дано, – продолжает ворчать Маргарита, но, тем не менее, задирает подол своей юбки, оголяя для меня свои аппетитные формы, обтянутые пошлым бордовым кружевом, которое совершенно ничего не способно прикрыть. Только приукрасить.

– Я был занят. Шайтанов вчера гонял меня по области с проверками. Ты же в курсе.

– Весь день? Хорошо, а позавчера? Или на прошлой неделе? В выходные ты тоже был во власти Шайтанова?

– По трудовому договору я во власти Шайтанова двадцать четыре на семь до тех пор, пока не уволюсь. Но я что-то не пойму, Марго, мы скидываем напряжение или наваливаем? Если ты хочешь посраться, то точно обратилась не по адресу, – зависаю, мягко говоря, в нелепой позе с приспущенными штанами и, откровенно говоря, с напрочь упавшим «прибором». Потому что, когда ты приходишь выпустить пар, а тебе накидывают угля до кучи, хочется всего чего угодно, но точно не заниматься сексом.

– Я просто хочу знать, какое место в твоей жизни занимаю, – наигранно дует губы девушка, хватаясь пальчиками за резинку моих боксеров, ближе привлекая к себе, шире разводя ноги.

– Самое важное, – вру я без зазрения совести. Ибо развлекаемся мы с Маргаритой – работницей отдела кадров УВД – уже почти два года. И у нас все классно. И что-либо менять я не намерен. Ну, вести ее в ЗАГС и знакомить с огромной оравой своей родни – точно. Она это знает. Я это неоднократно озвучивал. Так что этот дешевый спектакль ни к чему не приведет.

– Важная постельная грелка? – фыркает Марго, тут же выхватывая «эмоций», тихо постанывая, когда я поглаживаю ее между ног, где уже влажно и готово к продолжению банкета. Сколько бы она не ерепенилась и не строила из себя обиженку – реакции тела не обманывает никогда.

– Зато это звание дает тебе полный доступ к телу, – утыкаюсь я губами в тонкую шею, покрывая ее хаотичными поцелуями.

– А если я хочу еще и доступ в душу, Тарханов?

– Туда доступ закрыт тяжелым амбарным замком. Мы уже говорили об этом.

– Но все меняется… – шепчет проникновенно Марго, ныряя ладошкой в мои боксеры.

Я перехватываю ее взгляд и понимаю, что сейчас она совершенно серьезно пытается залезть не только в мои трусы. Но и куда глубже. И желание пропадает окончательно. Как и каждый раз, когда женщины имеют притязания на мое сердце – я предпочитаю сбежать.

– Знаешь, думаю, сегодня у нас полетать не получится, детка, – вытаскиваю женскую руку из своих трусов и натягиваю штаны на задницу, каждым четким движением транслируя свою решимость.

– Что? – округляет глаза девушка. – Но почему?

– Погода нелетная, – на ходу привожу себя в человеческий вид, одергиваю футболку и подхватываю с пола рубашку. – К тому же мне пора на развод.

– Какой, к черту, развод? Ваш Шайтанов обещал приехать только к обеду! – возмущается Марго, спрыгивая со стола. – Демид! – кидает мне в спину, но я уже решительным щелчком поворачиваю ключ в замке и выхожу из кабинета Маргариты. – Только попробуй сейчас уйти, Тарханов! Я… да я…

Я, не оборачиваясь, вскидываю руку в жесте «пока» и быстренько ретируюсь, пока на меня не вздумали навешать лишних ожиданий.

Хреновая ситуация.

Хреновое начало дня.

В кабинет к своим операм захожу без стука. Мне тут ошиваться как-то привычнее и веселее, хотя у меня, как у начальника, есть своя каморка «два на два». Но использую я ее больше для складирования документов. Зато здесь мой стол девственно чист. И я закидываю на него свои ноги, падая в кресло. Достаю из верхнего ящика пачку сигарет и вытягиваю одну.

– Что, утро не доброе, босс? – хмыкает и прикуривает мне зажигалкой старший лейтенант Павел Самсонов.

– Мягко сказано, – зажимаю я сигарету губами и затягиваюсь.

Самсонов открывает шире окно, около которого и стоит мой стол. Я выпускаю дым, наблюдая, как он ленивой серой дымкой тянется на улицу. Затягиваюсь снова, успокаивая расшатанные нервы. Море шумит вдали. Птички поют. Листва шелестит. И солнце палит. Вокруг столько умиротворяющего, но я ни хрена не умиротворен. Я в тихом бешенстве. Сначала пигалица генеральская. Теперь эта. И всем от меня что-то нужно. И каждая пытается выклевать мозг. Женщины. Почему с ними всегда так сложно?

– Маргоша опять выделывается? – понятливо хмыкает капитан Бурков, подгребая к закипевшему чайнику с нелепой желтой кружкой. – Просит колечко и штамп? А я тебя предупреждал, Тарханов, что бабы не умеют просто «по-приколу». Им любовь подавай…

– Только где ее взять, любовь эту? – кидаю риторическое. – Смотрю, у нас появилось кофе? Мне тоже налей.

– По классике: крепкий, без сахара?

Киваю.

Самсонов усаживает свою пятую точку на стол, бросая:

– Если любви нет, отпусти. Может, другой полюбит. Пользуешь девчонку два года, а надежды на будущее не даешь. Непорядок, майор. Она, может, семью хочет, – тянет мечтательно. – Большую и крепкую!

Мы с Жекой переглядываемся. Самсонов – самый молодой из нас троих. Парню едва стукнуло тридцать. И иногда мне кажется, что он до сих пор верит в существование Деда Мороза, единорогов и любовь. Последнее – самое жуткое, как по мне.

– Кто ж ее держит? – затягиваюсь я в последний раз и тушу бычок о стеклянную пепельницу. – Хочет семью – вперед и с песней. Только не со мной. Но она ведь не уходит. Сколько раз за эти два года я пытался стопнуть наши перепихи по-быстрому? Дохрена. Но абсолютно каждый Марго подтягивала меня обратно в свою постель. Так что это я тут почти что пострадавшая сторона, а не она.

– Это потому что Маргарита не из таких, – авторитетно заявляет Женька, передавая мне мою кружку кофе.

– Не из каких? – спрашивает Пашка озадаченно.

– Ну вот смотри, молодой, есть два типа женщин: те, на ком женятся, и те, кого трахают. Маргарита чисто второй типаж. Не видят в ней мужики потенциальную будущую хранительницу их очага. Вот и пользуют бессрочно. Да и, будем откровенны, вкус на мужчин у нее хреновый.

Самсонов ржет.

Я едва не пускаю носом кофе, бросая грозное:

– А если в глаз, капитан?

– Все, понял. Заткнулся, товарищ майор, – веселится Бурков.

– Лучше скажи мне, что по висякам? Шайтанов с совещания вернется злой как черт и начнет нас гладить против шерсти за эту кипу, – киваю на скопившуюся небольшую стопку папок на столе Жеки.

– Да тут все грустно, печально. Только два скинули. Козу потерянную нашли, бабке передали, дело закрыли. И второе – с кражей золотой цепочки – раскрутили. Вышли на собутыльника, с которым потерпевшая регулярно уходила в нирвану, оказалось, что это он цепочку по пьяни и подрезал, а потом в ломбард сбыл. Написал вчера мне чистуху. Готовится к путешествию в места не столь отдаленные. На этом пока все.

– Плохо. Работать надо активнее, мужики. Дай мне дело с угнанной тачкой. Посмотрю еще раз, может, найду свежим взглядом какую-то зацепку.

– Ты, кстати, так и не рассказал нам, чем закончился прошлый выговор Василича, – передает мне дело об угоне Бурков. – Че, теперь премии лишит за нашу потасовку в клубе?

– Не лишит, – отхлебываю я кофе.

– Проверку устроит? – испуганно подбирается Самсонов.

– Не устроит. Скажите мне спасибо. Собственными нервными клетками вас, олухов, откупаю.

– А если конкретнее?

– А если конкретнее, то жду от вас за эту неделю еще «плюс два» раскрытия. В противном случае, на поклон к Шайтану нашему пойдете уже вы вдвоем, а я куплю попкорн и понаблюдаю, как вам вставляют по пятое число. За работу давайте, – гаркаю на парней.

Они бубнят недовольно, но, как и всегда, четко считывают ту самую грань дозволенности по отношению к руководству, которую переступать себе дороже. Поэтому присаживают свои задницы на рабочие места, и следующие два часа в отделе кипит настоящая бурная деятельность.

После позднего развода с приехавшим генералом, мы с Бурковым решаем сгонять в автосервис – проходящий по делу об угоне – и еще раз хорошенько его прошерстить. Вдруг что упустили. А Самсонов укатывает опрашивать свидетелей по другому делу.

Так, цепляя одно за другое, в суматохе и бесконечных головняках пролетает очередной рабочий день. К дому я подъезжаю, когда на часах уже десятый час, а на улице начинает смеркаться. Едва успев заехать на территорию дома, вижу, что в окнах не горит свет. И качеля на веранде – любимое место Яси – пуста.

– Ну и где мы наводим суету в такое позднее время?

Хватаюсь за телефон и выхожу из тачки. Поднимаюсь на крыльцо дома и набираю еще одной «проблемной» женщине в моем окружении – племяннице. Слушаю длинные гудки. С каждым последующим все больше раздракониваясь. Поэтому, когда Яська отвечает, я бросаю максимально недовольным тоном:

– Где ты?

– Дома.

– Дома я. Тебя здесь нет.

– А, ну я это… почти дома.

– Конкретнее.

– Ща! – бросает ребенок и пыхтит мне в трубку. – Во. Ща. Обернись!

Оборачиваюсь.

– Выше смотри! – командует Яся. – И дальше! – ворчливо подсказывает. – Ну, дядь!

Проезжаю взглядом по своим распахнутым воротам, дороге и противоположной улице. Прямо напротив моего дома, за высоким кирпичным забором с коваными воротами, стоит дорогой современный коттедж. И каков уровень моего ахреневания, когда я вижу Ясемину на территории этого самого коттеджа, стоящую босую на крыльце и машущую мне рукой так активно, что не ровен час – она отвалится? Неописуемый.

– Яся, твою… японскую матрешку, – выругиваюсь. – Ты как там оказалась?!

– Ножками, дядя Ди, пришла, – хихикает коза малолетняя.

– Ты издеваешься надо мной? Опять по чужим участкам ягоды тырила?

– Я не тырила! – возмущенно вопит ребенок. – Я всего лишь на спор с пацанами залезла!

– Хрен редьки не слаще…

– Чо?

– Шланг через плечо. Чо! Вылезай оттуда, пока хозяйка не вернулась, млять!

Узнаю в этом маленьком исчадии Ада свою младшую сестру. У нее тоже детство было вечным квестом на выживание.

Я сбрасываю вызов и широкими шагами слетаю со ступенек. Чешу в сторону чужого участка. Пересекаю дорогу и торможу у ворот. Заглядываю внутрь между черных стальных прутьев и громким грозным шепотом приказываю:

– Иди сюда, хулиганка, пока я тебя на пятнадцать суток за хулиганство не принял.

– А вам лишь бы кого-то принять, товарищ майор, – слышу ехидный женский смешок.

Резко оглядываюсь на звук. С заднего двора идет мое новое оперативное «задание» на длинных ногах. Василиса-папочкина-принцесса-Антипова, едва прикрытая черным чем-то, что словом «купальник» язык не поворачивается назвать. На плечах длинная прозрачная накидка, развивающаяся на ветру. На голове элегантная соломенная шляпа с широкими полями.

Краснодарский край с Монако перепутала?

Позерша.

Поправочка – секусальная позерша.

– Ваше высочество, – скалюсь я недобро.

– Опереныш, – улыбается во все тридцать два белоснежных зуба Василиса. – Вот уж кого я здесь точно не ожидала увидеть, так это вас.

– Я тоже не бьюсь в конвульсиях от восторга такого соседства. Хотя по внешнему виду дома мог бы догадаться. Папины принцессы только в таких замках и живут.

– Ну, а у вас вполне милая пенсионерская халупка. Век дожить сойдет.

– А мы звезд с неба не хватаем. Кстати, дракон у вас в наличии тоже имеется?

– А как же. Вон там, через дорогу живет. Только не дракон, а цепной папочкин пес. Папочка командует «голос», товарищ майор говорит «гав».

– Коза, – рычу я, стиснув зубы.

Как будто я самолично вызвался ее пятую точку охранять!

Да на хрен бы она мне не сдалась!

– Мужлан, – расплываясь в широченной улыбке, шепчет Антипова.

Бодаемся взглядами, схлестнувшись упрямством. Ни девчонка, ни я первым отступать не намерены. Наверное, так и стояли бы до рассвета по обе стороны ворот – злые и напряженные – если бы не подошедшая Яся с вопросом:

– А вы что, знакомы?

– К сожалению.

– О да.

Выдаем мы с Василисой в голос. И в наших репликах столько недовольства, что ребенок в ответ лишь тянет неопределенное:

– М-м-м.

– Яся, мы уходим.

– Но у нас там пирог… с клубникой… скоро… дядь Ди… – мямлит ребенок.

– Домой. Марш! – командую я, наконец-то прерывая наши с «высочеством» гляделки, внушительно смотря на племянницу, явно недовольную подобным развитием событий.

– Ладно, – насупившись, подхватывает свои босоножки с крыльца Яся и топает в мою сторону по брусчатке босыми ногами, всем своим видом выражая недовольство. – Ты злой!

– Гав-гав, – ехидно стреляет глазами в мою сторону Василиса.

– Закрой… – вскидываю палец и тут же себя торможу.

Вдох-выдох, Тарханов.

– Что, прости, «закрой»?

– …дверь. Дверь закрой хорошо. Чтобы папочкиному псу не пришлось ночью дежурить у твоей королевской будки, отгоняя голодных волков.

Василиса хмыкает и приторно-сладким голосом щебечет:

– Рада была познакомиться, Яся!

– Ага, – бросает мое очаровательное исчадие Ада, не оглядываясь. – Я тоже, – шлепает надутая на наш участок.

Я нагоняю мелкую уже у ворот, предупреждая:

– Чтобы больше ноги твоей не было в этом доме.

– Как это? – охает мелочь.

– Обыкновенно.

– Да почему?!

– Потому что я так сказал. А здесь мое слово – закон.

– Да это ту-у-упо! Ну!

– Не спорю. Но ты меня услышала.

– Василиса – моя новая подружка. Друзей не бросают!

– Найди себе подружку помоложе, – говорю вслух, мысленно добавляя: «А то эта двадцатитрехлетняя – авторитет сомнительный. Шут его знает, чему плохому научит». – Лет десяти будет в самый раз, – договариваю.

– Вот ты себе такую и найди! – огрызается козюля и топает в сторону дома.

Я закрываю ворота и ставлю тачку на сигнализацию. Поднимаюсь на крыльцо. Яся сидит на качеле, болтает ногами и ехидно улыбается. Оттаяла. И это у нее тоже от матери. Умение менять свое настроение по десять раз в минуту. С ужасом представляю, что за нестабильная женщина из нее вырастет. Ни один мужик застрелится с такой зазнобой.

– Дядь Ди, слушай, а она что, назвала тебя опарышем? – хихикает племяшка.

– Ха-ха. Очень смешно. Запишу тебя к ЛОРу. Пусть фильтр в твоих ушах проверит. А то он удивительным образом избирателен. Я сколько раз говорил тебе не слоняться по чужим домам и не рубиться на спор с местными пацанами?

– Ну а что мне делать? Сидеть дома и вышивать крестиком?

– Хотя бы.

– Скучно. И зашкварно.

Мой телефон в кармане джинс коротко вибрирует.

– Зашкварно ей. Когда-нибудь тебя точно поймают на месте преступления, по жопе ремнем отходят, у меня отберут и в детский дом упекут. Вот там точно будешь зашкварно ждать приезда матери до второго пришествия.

– Че так мрачно-то?

– Проза жизни веселой не бывает. Иди в дом. Ужин разогревай. Я сейчас приду, – бросаю племяшке и достаю трубу. На экране висит уведомление – новое сообщение от абонента «Шайтан».

Ну что там еще за сюрпризы?

Открываю. Читаю. Мысленно вою, физически поигрываю челюстями от раздражения.

Шайтан: «Тарханов, завтра ты на оперативном задании „Принцесса“. Сопроводишь объект на съемку. Глаз с нее не спускать. Антипов нервничает, а нервный Антипов – минус квартальная премия всему отделу. Как понял?»

Бросаю злой взгляд на участок через дорогу.

Как понял?

Хорошо понял.

Хорошо понял, что я в полной жопе без права на амнистию.

Глава 4. Ты влип, товарищ майор

Василиса

– Да чтоб тебя!

Цепляюсь носком кроссовка за приступок у ворот и едва не лечу мордой в брусчатку. В последний момент хватаюсь за кованую завитушку калитки, повисаю на ней, как мешок с картошкой, но удерживаюсь на ногах. Рюкзак с аппаратурой предательски съезжает с плеча и долбит меня по затылку.

Прекрасное начало дня. Ровно в три часа ночи.

Под глазами огромные круги, зато настроение сегодня боевое. В кои-то веки я еду снимать не ради работы, а для себя. Для души. И для блога, в котором у меня, между прочим, без малого восемьдесят тысяч подписчиков, ждущих новую серию с рассветом в горах.

Поправляю рюкзак. Выдыхаю. Вытаскиваю телефон – такси уже подъезжает к воротам, белая машина мигает фарами в предрассветной серости. Водитель притормаживает у обочины.

Я подхожу к ней. Берусь за ручку задней двери. И в этот самый момент огромная ладонь впечатывает дверь обратно с таким хлопком, что мужик за рулем вздрагивает.

Я медленно поднимаю глаза.

Ну конечно. Товарищ опереныш. Куда же без него.

Весь помятый, явно не выспавшийся, еще и злой как черт, вон какие глаза краснющие. Одет в черную футболку, обтягивающую широкие плечи, и спортивные штаны. И смотрит на меня так, будто я лично виновата во всех его жизненных бедах. Хотя, может, так оно и есть?

– И куда это мы намылились в такую рань, ваше высочество? – цедит, не убирая руку с двери.

– Не ваше дело, товарищ майор. Идите спите дальше. У вас, я смотрю, недосып.

– Недосып у меня из-за тебя, принцесса.

Прелесть какая. И почему, интересно, виновата, как всегда, я, м?!

– Машину отпустите, – дергаю ручку. Дверь не поддается. Под этой лапищей она держится крепче, чем крышка на бабушкиной банке с огурцами, которую не берет ни нож, ни горячая вода, ни матерное слово.

Таксист, надо отдать ему должное, мужик не из робких. Высовывается из окна, оценивает ситуацию: молодая девчонка ночью, и рядом с ней здоровенный небритый мужлан, наглухо перекрывший ей путь, и подает голос:

– Эй, парень, ты чего к девушке пристаешь? А ну отойди от машины, иначе полицию вызову!

Я едва не прыскаю.

И вот тут Опереныш делает то, от чего у меня сводит зубы. Лезет в карман, вытаскивает корочку и разворачивает ее прямо перед лицом несчастного таксиста.

– Полиция уже здесь. Майор Тарханов, УГРО. Свободен, отец. Девушку я заберу.

Дядька смотрит на корочку. На Демида. Снова на корочку. И сдувается на глазах.

– А-а… Ну это… Раз такое дело… Вы извиняйте, я ж не знал… – бормочет он, и не успеваю я и слова вставить, как машина уже шуршит шинами по асфальту и сворачивает за угол.

Ну зашибись. Бросил меня. Я тебя запомнила, предатель.

Я разворачиваюсь к Тарханову. Медленно. С таким выражением лица, которое заставляло пугаться даже папиных подчиненных.

– Ты совсем края потерял? Это что было?

– Это была отмена твоей самодеятельности, – невозмутимо отвечает он, убирая корочку обратно. – У меня приказ. Куда ты – туда я. А ты решила свалить, никого не предупредив. Молодец. Пятерка за попытку.

– Я не обязана перед тобой отчитываться!

– Обязана. Скажи спасибо своему папочке, который, между прочим, звонит моему начальству каждое утро и спрашивает, жива ли его ненаглядная принцесса. А я отвечаю за то, чтобы ты была жива. Так что да – обязана.

– Иди к черту, Опереныш! Я еду в горы снимать рассвет. Одна. Для себя. Без тебя. Это не входит в твои… в твое это все.

– Входит. Все, что ты делаешь, выходя за эти ворота, входит, – этот невыносимый мужлан скрещивает руки на своей необъятной груди так, что футболка начинает жалобно трещать. – Так что либо едешь со мной, либо никуда не едешь вовсе.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

Рассвет, между прочим, ждать не будет, тут каждая минута на счету, а из-за этой дурацкой перепалки у меня будет минус один кадр, который я больше никогда не поймаю.

– Ах так, да?

– Да!

– Тогда я лучше пешком пойду! – рявкаю и, вздернув подбородок, разворачиваюсь в сторону дороги.

– Куда собралась? – прилетает в спину.

– На Луну. Хочешь со мной?

– Васили-и-иса.

Растягивает мое имя так, что становится понятно – нервы у человека на исходе. Ну и пожалуйста. У меня они тоже не железные.

Делаю ровно три шага.

А потом мир переворачивается.

В буквальном смысле. Воздух вышибает из легких, потому что я внезапно складываюсь пополам поперек чего-то твердого, теплого и пахнущего древесным парфюмом с примесью кофе. Земля оказывается надо мной. Небо – внизу. Рюкзак болтается где-то сбоку. А перед моим лицом мелькает мужская крепкая задница.

Этот неандерталец закинул меня на плечо. Класс.

– А ну поставь меня на землю! – ору я, колотя кулаками по широченной спине, которая на мои удары реагирует примерно как стена реагирует на дождь. То есть – никак. – Тарханов! Я не шучу! Это похищение! Это статья!

– Сто двадцать шесть, часть первая, – спокойно отзывается он, неся меня к своему внедорожнику. – До пяти лет. Готов рискнуть.

– Поставь меня немедленно, псих!

– Как только, так сразу…

– Ты хоть представляешь, что папа с тобой сделает за такое обращение со мной?!

– Очень хорошо представляю. Именно поэтому ты сейчас едешь со мной, а не чешешь пешком по трассе в три часа ночи, где тебя подберет первый встречный маньяк. И вот тогда твой папочка точно с меня шкуру спустит.

– Ненавижу тебя, – шиплю ему куда-то в район лопатки.

– Взаимно, – бодро откликается майор.

Он открывает дверь внедорожника и аккуратно опускает меня на пассажирское сиденье. Вид у меня сейчас, наверное, как у разъяренной кошки, которую насильно засунули в переноску. Кудри растрепались, щеки горят, и я готова его убить. Прямо тут. Голыми руками.

– Пристегивайся, – говорит он, захлопывая дверь.

В дороге я молчу первые десять минут. Из принципа. Демонстративно глядя в окно, пока за стеклом город сменяется предгорьями, а трасса – серпантином.

Моя нянька тоже молчит. Только сопит. И барабанит пальцами по рулю.

– Ну и куда тебе там надо, в эти твои горы? – не выдерживает он первым.

Я молчу.

– Антипова.

Молчу.

– Если я не узнаю, куда ехать, мы будем кататься, пока бензин не кончится. И твой рассвет, ради которого ты подняла меня в такую несусветную рань, ты будешь снимать на заправке. Через стекло.

Вот тут я сдаюсь. Потому что он, зараза, прав.

– За санаторием, – цежу сквозь зубы. – Тропа от парковки. Знаешь?

– Знаю, – мужчина чуть прибавляет газу. – Там час подъема. Минимум.

– Час пятнадцать. Если не торопиться.

– Ты в этих кроссовочках по камням собралась топать?

– А что не так с ними?

– Все не так. Это городская обувь. На первом же сыпуне навернешься.

– Я снимаю в горах с семнадцати лет, Опереныш. Да я в этих кроссовках на Эльбрус восходила, а ты в своих армейских ботинках, наверное, только до магазина за пельменями ходишь.

Майор хмыкает, и в этом звуке, кажется, проскальзывает что-то почти похожее на уважение. Чуть-чуть. На полграмма.

Я, конечно, приукрасила, потом-то я переобулась, а не топала до самой вершины, но ему об этом знать не обязательно. Тоже мне умник нашелся.

– Эльбрус, значит?

– До седловины. Не делай такое лицо.

– Какое «такое»?

– Вот это твое самое любимое: «Да эта папина принцесса сама даже шнурки завязать не может», – кривляюсь, изображая этого невыносимого типа. – Я его уже наизусть выучила. Оно у тебя появляется каждый раз, когда ты видишь меня.

– Появляется. Потому что это правда, – невозмутимо отзывается майор, выкручивая руль на очередном витке серпантина. – Папина принцесса, которая сама даже шнурки завязать не может – это сто процентов про тебя. Иначе зачем он меня к тебе приставил?

– Я тебе сейчас этими шнурками рот завяжу.

– Попробуй, – хмыкает он, и я физически чувствую, как этот гаденыш наслаждается тем, что я ему по факту сделать-то ничего не смогу. Слишком уж разные у нас весовые категории.

Замолкаю. Смотрю в окно.

За стеклом уже совсем другой мир. Город остался где-то далеко внизу, в желтых пятнах фонарей, а тут – темнота, прошитая первой серой полоской на востоке. Сосны черными лапами цепляют небо. Воздух даже через приоткрытое окно – другой. Холодный, мокрый, пахнущий хвоей.

Я люблю это.

Это то самое, ради чего я сегодня не сплю.

– Слушай, а ты вообще когда-нибудь рассвет в горах видел? – спрашиваю, сама не знаю зачем. Просто само как-то вырывается.

– Видел, – коротко.

– И как тебе? Скажи же: «Красиво, аж дух захватывает», – мечтательно тяну.

– По-разному. Чаще всего, когда возвращался с задания и хотел только одного: упасть и сдохнуть.

Я кошусь на мужчину, а он, кажется, не шутит. Профиль каменный, на скуле дергается желвак.

– Романтик ты, конечно…

– Романтики у нас в морге лежат. Те, кто полез в горы один, без подготовки, потому что «ах, как красиво, аж дух захватывает», – на секунду майор поворачивает голову в мою сторону, смотря прямо мне в глаза и заламывая бровь.

Это он на меня намекает, что ли?

– Я не одна. Со мной целый майор УГРО. Вооруженный. Злой. Голодный.

– Голодный – это ты в точку, – ворчит мужчина. – Из-за тебя даже кофе глотнуть не успел.

– Ой, бедненький.

– Антипова.

– М-м?

– Заткнись на пять минут. Тут поворот опасный. Сброшу тебя ненароком.

И я, как ни странно, затыкаюсь. Потому что поворот реально опасный – обрыв с моей стороны такой, что желудок поджимается. А он ведет машину спокойно, одной рукой, будто всю жизнь по этим серпантинам и ездил. Может, и ездил. Я про него вообще ничего не знаю.

Майор. Нахал. Грубиян. Все.

И зачем-то смотрю на его руки, которые так сексуально крутят руль. Такие большие. С длинными пальцами. С разбитыми костяшками...

Стоп. Я что, сказала, что у него сексуальные руки? Фу-фу, чур меня! Антипова, ты, кажется, головой ударилась сильно, раз такую чушь несешь.

Отворачиваюсь.

Паркуемся у санатория, когда небо уже начинает сереть всерьез. Я вылетаю из машины, как ошпаренная – открываю рюкзак, проверяю камеру, штатив, объективы. Времени в обрез. Рассвет ждать не будет.

– Тропа там, – машу рукой в темноту между соснами. – Догоняй, дедуля.

И ломлюсь вверх.

Первые двадцать минут я героиня. Лечу как лань. В голове уже выстраиваются кадры: вон с того уступа, потом с гребня, потом, если успею, с самой верхней точки.

На двадцать пятой минуте лань начинает сдыхать.

Тропа идет вверх под таким углом, что я уже не иду, а карабкаюсь, цепляясь за корни и камни. Дыхание сбивается. Рюкзак с аппаратурой весит килограмм восемь, между прочим, и тянет к земле. Кудри липнут ко лбу. Кроссовки скользят на сыпуне ровно так, как он и обещал.

Вот же зараза всевидящая!

А Демид спокойно и ровно идет сзади, и даже не запыхался, медведина противная. Идет так, будто не в огромную гору лезет, а по парку в воскресенье прогуливается. И молчит. А я спиной чувствую, как он молчит. С каким именно выражением лица он молчит. Аж бесит.

– Помощь нужна? – наконец роняет майор мне в затылок.

– Нет, сама, – выдыхаю.

– Рюкзак давай.

– Сказала же – сама!

– Антипова, ты сейчас ляжешь тут, и я тебя на себе понесу. Опять.

– Не дождешься.

И лезу дальше. Из чистого упрямства. Просто потому что отдать ему рюкзак – это признать, что он прав, а я слабая папина принцесса, и вот этого он от меня не получит. Сдохну, но не сдамся.

Ноги горят. Легкие горят. Все горит.

Но – лезу.

Этот невыносимый тип больше не предлагает помочь. Просто идет следом, и я слышу его ровное дыхание, и почему-то от этого ровного дыхания за спиной мне становится немного легче. Как будто бы если я навернусь с этого сыпуна, он успеет. Подхватит. Спасет.

Глупость какая-то опять в голову лезет.

На вершину я выползаю ровно в тот момент, когда край неба наливается золотом.

И забываю, как дышать.

Не от подъема – хотя и от него тоже. А от того, что открывается перед глазами.

Внизу, под ногами – море облаков. Белое, плотное, как взбитые сливки, оно лежит в долине, и из него черными островками торчат вершины гор. А над всем этим – небо. Сначала серое, потом сиреневое, потом по краю – тонкая раскаленная полоса, и она ширится, плавится, заливает все вокруг этим невозможным, жидким золотом.

– Капец, – выдыхаю.

И тут же прихожу в себя.

Срываю рюкзак, выхватываю камеру, ставлю штатив трясущимися от усталости руками. Выкручиваю настройки на ходу. Диафрагма, выдержка, баланс белого – пальцы делают все сами, пока глаза жадно ловят, как меняется свет.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Перевожу камеру правее. Хочу взять вершину с одинокой сосной на краю уступа. Оборачиваюсь, чтобы переставить штатив.

И замираю, когда на самом краю уступа замечаю Демида, стоящего спиной ко мне, повернувшись лицом к разгорающемуся солнцу. Руки в карманах штанов. Шальной сильный ветер треплет его темные волосы, бросая непослушные пряди прямо на лоб. А его тяжелый, суровый профиль с упрямой линией скул, с бородой и с этим хмурым изломом бровей сейчас залит золотистым светом так, что у меня перехватывает дыхание.

Мужчина не позирует мне. Он даже не знает, что я смотрю на него. Он просто стоит и смотрит на рассвет, и на его лице нет ни ехидства, ни этой вечной насмешки. Там есть что-то другое, то, чему я не могу никак подобрать определение.

И черт. Черт, черт, черт.

Я никак не могу упустить этот кадр. Просто обязана это сфоткать.

Мои руки уже сами поворачивают камеру и ловят его в объектив.

Золотой свет. Темный силуэт. Ветер в волосах, облака, словно стелющиеся у ног майора.

Я задерживаю дыхание.

И снимаю.

Щелк.

Один есть. Перевожу фокус. Щелк. Второй – майор чуть наклонил голову. Щелк. Третий – ветер бросил прядь ему на глаза.

Не дышу вообще. Лишь ловлю каждое мгновение – жадно, воровато, зная, что нельзя, но совсем не в силах остановиться, потому что Демид сейчас красивый. До неприличия. До оторопи. Этот невыносимый мужлан почему-то в этом самом свете кажется самым красивым мужчиной, которого я когда-либо ловила в свой объектив. Такой открытый, честный, настоящий.

Щелк.

Последний, четвертый щелчок раздается чуть громче, чуть отчетливее. Ветер на мгновение затихает, и тихий металлический «клац» затвора моего фотоаппарата прокатывается по вершине предательски ясно.

Тарханов резко поворачивает голову в мою сторону.

Я застываю с камерой у лица так, будто меня застукали с рогаткой у разбитого окна.

Его глаза находят меня. Скользят по камере, направленной прямо на него. И медленно, очень медленно сужаются до узких щелочек.

От тепла, которое только что было на его лице, не остается и следа.

– А ну-ка дай сюда камеру, Высочество, – произносит едва слышно, и от этого тихого голоса у меня по спине бежит холодок. Он делает шаг ко мне. – Посмотрим, что ты там наснимала.

Упс.

Надеюсь, в силу своего возраста товарищ нянька не знает, что такое облачное хранилище? Потому что фотки в памяти фотоаппарата он явно заставит удалить.