Читать книгу "Обратная случайность. Хроники обывателя с примесью чертовщины. Книга третья. Повелитель собак"

– Вечер скоро?

Любой неконкретный вопрос я толковал по-своему. Выглянув в окно, я сказал:

– Какой вечер? День-деньской, солнце в дуб. Гляньте сами.

– У тебя в рассказе вечер скоро?

– Нет ещё. Пошли мы в аптеку.

– Господи! В аптеку-то зачем?

– Готовиться к шутке. Шутка – дело серьёзное. К ней и подготовка нужна серьёзная.

– Так вы, значит, любите шутить?

– Не очень. Только когда вынуждают.

Лучкову показалось, что нужная тема близка, и он оживился:

– Так-так, дальше.

– Завернули к заготовителю, сдали шкурки сусличьи, деньги-то нужны. В аптеке купили валерьянки. Нашли подходящие жестянки и всё это припрятали.

Далее я рассказал про несостоявшийся волейбол и удар хворостиной, и о том, как после этих событий мы с ребятами играли в футбол на выгоне, затем продолжил:

– А когда смеркалось, то взяли спрятанное, и пошли к хате бабки Горпины.

– А почему к ней?

– Вреднющая она бабка. У неё кот научился яйца куриные разбивать и вылизывать. Засады на них в курятнике устраивает. Одно слово – лодырь. Яйцо ж не улетит, и в норку не спрячется. А бабка меня обвиняет, и всем рассказывает, что это я его научил. Глупость полная, я ведь и во двор к ней не заходил. Как-то раз шёл мимо, а этот кот на лавочке сидит. Я его только за ушами почесал, и всё, а она это увидела, и придумала небылицу. Теперь мимо двора ходить нельзя, орёт и норовит чем-нибудь стукнуть.

Кирин подал голос:

– Не прибедняйся. Научить кота бить яйца куда легче, чем ворону деньги таскать.

– Может и легче, да мне-то, какая с этого польза? Вот мы с Максимом и подумали, что всё равно она ругается, так пусть хоть не зря. Прокрались к ней в палисадник, разлили несколько пузырьков валерьянки в жестянки и разбрызгали по травке. Спрятались в кустах через дорогу и стали ждать. Через некоторое время на запах собрались в палисаднике коты со всей округи, штук пятьдесят. Нализавшись валерьянки, они устроили жуткий концерт. Бабка вышла и хотела разогнать их палкой, но коты, в своей одурелости, не разбегались. На дикий шум сбежались соседи. Максим захохотал, чем выдал наше место. Бабка Горпина запустила глудкой, и, как всегда, досталось мне. Пришлось смываться.

Лучков подобрался и спросил:

– А скажи-ка Родион, над гражданкой Нищеброд вы тоже подшутили?

Это был сильный ход. С этой гражданкой у нас больше месяца шла война, и недавно мы устроили ей шутку, в чём я и признался:

– Что, нажаловалась? И как только догадалась, что это мы?

Дежурный снова отозвался:

– Таких как вы в природе мало, вычислить легко.

Лучков решил, что допрос подошёл к концу, облегчённо вздохнул, и устало сказал:

– Давай, рассказывай.

– Неделю назад мы ей в сортир дрожжей ухнули и размешали.

– И что?

– Ясно что. Сейчас жара, дрожжи заиграли будь здоров! Попёрло так, что деревянная будка перекосилась, а уж вонищи!

– Так это давно, а вчера?

– Вчера ничего. Только начали идеи разрабатывать. Пусть не думает, что ей всё можно. Не на тех напала. Ещё пожалеет, что хворостиной дралась.

Кирин встал со своего места, подошёл, и как-то по-новому на меня посмотрел:

– Да, не хотел бы я твоим соседом оказаться. От тебя, наверное, вся улица стонет?

– Нет, стонов я не слыхал, а матерятся сильно.

Он обратился к Лучкову:

– Разрешите вас поздравить, товарищ участковый! Лучков, ты загарпунил матёрого сазана, который сидит здесь, и прикидывается наивным карасиком.

Затем Кирин нагнулся ко мне, уставился в глаза и гаркнул:

– Ты зачем остриг тётю Таню Сидорчук, мерзавец?

Это потом стало ясно, что меня примитивно взяли на понт, то есть блефанули, и с тех пор я старался больше не попадаться на эту удочку. Но в тот день меня так поразила осведомлённость милиции, что я тут же и проболтался:

– А разве вы про это знаете?

– Ты думал, тут дураки сидят? Милиция всё знает. Просто руки до тебя не доходили Маньяк Стригущий, дел много было.

Зазвонил телефон и Кирин ушёл. Лучков от удивления только пучил глаза, но быстро пришёл в себя. В этот момент он забыл об изрезанной сетке, и, клацнув зубами, скомандовал:

– Давай выкладывай!

– Так это же давно было!

– Такие дела не имеют срока давности.

– Дяденька Лучков, мы ведь хотели для неё как лучше.

– Доброхоты нашлись! Бедная женщина умом чуть не тронулась. Давай!

Мне не хотелось вдаваться в детали, и рассказал я ему очень коротко, буквально несколькими фразами изложив канву событий. Это было наше с Максимом самое первое дело. Там был момент интересный, и сейчас мне хочется рассказать об этом случае подробней.

Этот интересный момент связан с машинкой для стрижки волос. Я уже упоминал, что меня долго стригли машинкой. Стриг меня отец. Стриг дома, и для этой цели купил эту самую машинку. Меня всегда интересовали всякие технические штучки и механизмы. В своё время я немало разобрал будильников, а затем испортил их. Лет в семь, втайне от родителей, я научился разбирать эту машинку, смазывать ружейным маслом и собирать. Мне очень хотелось на ком-нибудь её испробовать. Не знаю, что мною двигало: желание стать парикмахером, или же стать конструктором сенокосилок. Я понимал, что добровольно никто не подставит мне голову для стрижки, и даже за деньги. Пришлось искать другие варианты. Я стал тренироваться на животных. Первой моей жертвой стал козёл бабки Горпины. Я прокрался огородами, и постриг ему голову налысо как человеку. Бабка, увидев лысину на своём животном, испугалась, и вызвала ветврача. Бывалый ветврач за бутылку вина что-то у козла обнаружил, смазал ему голову чем-то коричневым, и посоветовал не держать его на солнце. На другой день бабка учудила. Она привязала козла за огородами на бережку, а от солнца надела ему на рога невесть откуда добытую соломенную шляпу канотье. Козлу она была не по душе, и после обеда он всё-таки стащил её с головы, и на всякий случай съел. Но перед этим его успели сфотографировать соседские гости. Потом была собака. Вначале я думал, что пудель это стрижка, а не порода и стоит обстричь какую-нибудь собачку подо льва, как она станет пуделем. Взяв за образец рисунок Артемона в книжке «Приключения Буратино», я стал искать подходящий типаж. Похожая на Артемона остроносенькая собака оказалась у тётки Ульяны. Правда это была сучка, но мне было всё равно. Куском сала я сманил её на бережок, и, сверяясь с рисунком, машинкой быстро сделал из неё пуделя. Для собачки это была трагедия, потому что тётка Ульяна признала её не сразу, а до того гнала со двора и не кормила. Больше животных я не трогал, так как подвернулся более достойный объект – пьяные. Однажды в кустах перед мостом я увидел спящего пьяного мужика. Его всколоченные патлы с запутавшимися в них репьями буквально просились, чтобы их состригли. Место было скрытое от посторонних взглядов, и я не выдержал искушения. Сбегал домой за машинкой и газетой, затем, аккуратно подложив газету ему под голову, я быстренько остриг его налысо. Газету с волосами отнёс подальше и сжёг. Я постарался убедить себя, что сделал мужику хорошую услугу. По крайней мере, сэкономит на парикмахерской. Подобным образом тем летом я постриг четверых. Я их не искал специально, но если они попадались под руку, то случая не упускал. Это моя позорная детская тайна, ведь я знал, что это нехорошие поступки, а отговорки о добрых делах и есть отговорки. Последней жертвой стал двоюродный родственник дядя Семён, живший под Новочеркасском. Приехав в станицу погостить, он остановился у нас. Дядя Семён, жизнерадостный пьяница, после обеда был уже готов. Отдохнуть ему захотелось на свежем воздухе, и бабушка постелила ему среди кустов смородины. Такой момент трудно было упустить. Чтобы убедиться в крепости его сна, я постучал ему палкой по лбу, а затем приступил к делу. Постриг я его под полубокс и закопал газету с волосами. На его причёску обратили внимание только на следующий день и дружно признали её отвратительной. И никто не помнил, когда же он успел сходить в парикмахерскую. На всякий случай я смылся, но всё обошлось. Таким образом, кое-как руку я набил, но исключительно на безвольных и расслабленных объектах. Людей в бодрствующем состоянии я стричь не умел. Во втором классе я занялся марками, а увлечение машинкой совершенно забросил.

Максима я, конечно, знал, он сидел от меня через проход, но товарищами мы не были. Надзор за нашим здоровьем был на высоком уровне. Регулярно приезжали медики и прямо в школе делали прививки, а также делали пробу «Перке». Каждую четверть приходила суровая фельдшерица и проверяла санитарное состояние школьников. Выявляя насекомых и других паразитов, она осматривала и ощупывала всех учеников, а если что-то находила, то учительница могла схлопотать выговор. Поэтому Наталья Семёновна, наша учительница, накануне визита фельдшерицы сама делала предварительный осмотр. Её, строгую и нервную женщину, особенно раздражали нестриженые мальчики, и она разрешала носить только маленький чубчик. Максим с детства любил пофорсить, а потому вместо чубчика отрастил настоящий чуб, с которым не хотел расставаться, несмотря на предупреждения учительницы.

В тот день терпение у Натальи Семёновны лопнуло, и прямо за партой она большими портновскими ножницами отчеканила Максиму его чуб под самый корешок. Его голова с простриженной по темечку дорожкой приобрела дурацкий вид. С нами училась похожая на магазинную куклу девочка Света. У неё были пышные золотистые волосы и вредный характер. Она обернулась, назвала Максима беглым каторжником и показала язык. Максим сидел красный от гнева и унижения. Мне стало жаль пацана, на перемене я подошёл к нему и обещал помочь. Я сказал ему, что у меня дома есть машинка, и я умею стричь, а на большой перемене можно успеть привести в порядок его голову. Максим согласился. От школы до дома было близко, и я тут же сбегал за машинкой и газетой. Всё вышло по плану. С началом перемены мы не побежали с остальными жрать пирожки, и играть в «квача», а задержались в опустевшем классе. В проходе возле стенки я разложил на полу газету, приказал Максиму лечь на неё головой, и притвориться неживым. Максим здорово удивился такому способу, но я сказал, что по другому стричь не умею. А главное, если вдруг кто-то заглянет в класс, то нас не увидит. Последний аргумент его убедил, и он подчинился. Обстриг я его быстро, и вполне прилично, после чего газетку с волосами отправил в мусор. Наталья Семёновна заметила преображение Максимовой головы, удивилась, и даже похвалила его, но с какой-то злорадной интонацией.

После уроков Максим позвал меня к себе домой. По дороге он сказал мне, что придумал, как отомстить учительнице и этой гадюке Светке, но не знает где раздобыть средство мщения. Мы сели у него во дворе под навесом за дровяным сараем, и он прямо спросил меня:

– Родион, где достать вшей?

– Куриные сгодятся?

– Нет, они на людях не живут. Человечьих надо, головных. Раньше, говорят, их полно было, и вшей разных, и клопов, а теперь и на погляд не найти, всех вытравили.

– Не всех. Раз в головах у нас ищут, значит, есть места, откуда они расползаются. Надо подумать.

– Подумай, а я пирожков принесу.

Когда мы управились с пирожками, я сказал:

– Одно место я знаю. Антипиха говорила одной тётке, что у Сидорчуков от нескончаемой пьянки в огороде одни сорняки развелись, а в головах вши расплодились. У самого дядьки Сидорчука вшей нет, потому что он лысый как резиновый мяч. А у тёти Тани есть, она постоянно чешется. Но она их не отдаст.

– Почему?

– Из гордости. Она на фронте была, медаль имеет. Намекнёшь ей про вшей, а она обидится и даст по загривку. А руки у неё видел? При таких руках и палка не нужна. Тут думать надо.

И мы стали думать. Тётя Таня была известна в народе тем, что являлась единственной в станице курящей женщиной. Курила она в мужском стиле дешёвые папиросы «Север» по четырнадцать копеек пачка. Она была сентиментальна, но легко приходила в ярость, а рука у неё была не по-женски тяжёлая. Связываться с ней было страшновато, но время поджимало, и искать других вшивых граждан было некогда. Месть должна была произойти именно через день, иначе она теряла смысл. Нехватка времени стимулировала у Максима находчивость. Он предложил набрать у тёти Тани вшей без спросу, предварительно её напоив. Она, мол, в претензии не будет, и убытка не заметит, а для исполнения у него имеется бутылка водки. Ещё летом ему зачем-то понадобились бутылочные пробки, и он с утра пошёл с этой целью к расположенной недалеко пивной, известной в народе под именем «Бабьи слёзы». В процессе собирания пробок он нашёл под забором забытую кем-то бутылку водки, и спрятал её дома про запас. Обсудив детали, мы выработали план операции, а на другой день её осуществили.

После уроков мы пришли к Сидорчукам и постучали в двери. Вышла поддатая тётя Таня. Мы расстегнули пальтишки, чтобы было видно октябрятские звёзды, и сообщили ей, что мы честные октябрята. Тетя Таня сказала, что макулатуры у них нет, и хотела уйти, но Максим, скорчив наивную рожицу, принялся врать:

– Мы ещё не пионеры, и макулатурой не занимаемся. Нас учили отдавать хозяевам то, что они потеряли, а мы нашли. Вот мы её нашли, а теперь ищем, чья она. А лежала она под вашим забором, вот мы и зашли к вам спросить. Но если она не ваша, то пойдём искать другого хозяина. Тётя Таня заинтересовалась:

– Кто она?

– Идём, а она блестит.

С этими словами Максим достал из сумки бутылку «Московской», и спросил:

– Ваша?

Хотел бы я посмотреть на алкоголика, способного отказаться от такого щедрого подарка судьбы. Тётя Таня была неспособна. Глаза её загорелись. Она схватила бутылку и воскликнула:

– А то чья! Какие ж вы хорошие ребята, прямо золотые. И как вы так вовремя, я уж хотела в лавку идти. Проходите, я вас чем-нибудь угощу.

Вопреки ожиданиям, в хате у них было чисто и прибрано. Нарекания вызывал прокуренный воздух, а так ничего. Уже крепко поддатый Сидорчук восседал на кровати, и на нас не отреагировал. Тётя Таня принесла мочёных яблок. Они оказались вкусными, мы съели по два штуки и попрощались. Хозяйка хлопотала возле стола, и просто махнула нам рукой. Воспользовавшись этим, Максим спрятался в чулане за занавеской, чтобы открыть дверь изнутри, когда хозяева заснут, а я прошёл мимо окон, создав впечатление нашего ухода. Завернув в переулок, я зашёл с тыла, и огородами вернулся ко двору Сидорчуков, где засел в ожидании под большим сараем. Ждать пришлось минут сорок.

Но вот входная дверь открылась, выглянул Максим, осмотрелся и махнул мне рукой. Мы зашли в хату. Сидорчук похрапывал на кровати, а тётя Таня спала прямо за столом. Освещение было плохое, и Максим стал исследовать голову Тёти Тани с помощью фонарика. Вши были, и было их много. Но тут возникла проблема, о которой мы не подумали раньше. Ловить шустрых насекомых по одному было трудно и долго. Был риск, что тётя Таня проснётся задолго до того, как будет отловлено хотя бы минимальное количество паразитов. И вот тогда мне пришла в голову идея, как ускорить процесс, а заодно полностью избавить тётю Таню от вшей. Сказав Максиму, чтобы он подождал, я огородами быстро смотался за машинкой, газетой и двухлитровой стеклянной банкой. Остальное было делом техники. Я разослал газету на столе, и для проверки крепости сна постучал тётю Таню ложкой по лбу. Всё было в порядке, и прямо на столе я быстро обкатал её налысо. Газету с волосами засунули в банку, чтобы резвые вошки не разбежались, и Максим с добычей отправился домой. Он весь вечер вытряхивал и собирал их в жестяную коробочку из-под патефонных иголок. Набралось около двух щепоток. А я вернулся домой, как всегда вымыл машинку в керосине и смазал ружейным маслом.

Операция завершилась без затруднений. На следующий день, ещё до начала занятий, Максим незаметно подбросил большую часть вшей в причёску учительнице, а остальные достались вредной Светке. У него вообще был талант незаметно подбрасывать, подсыпать, и подкладывать людям чего-нибудь. Оголодавшие мелкие твари дружно набросились на свежатину, и уже на первом уроке можно было увидеть почёсывания учительницы и Светки. Вместо второго урока был санитарный осмотр. Когда очередь дошла до Максима, он сказал фельдшерице на ухо, что у Натальи Семёновны полная голова вшей, и если не принять мер, то она заразит ими весь класс. У женщины в белом халате в лице не дрогнул ни один мускул. Но когда она обнаружила насекомых в Светкиной голове, то повторила осмотр с ещё большей тщательностью. Затем она удалилась с учительницей в канцелярию, и вскоре оттуда послышался разговор на повышенных тонах. После этого разговора нас распустили по домам. Пять дней у нас был другой учитель, и шёл разговор, что Наталью Семёновну мы больше не увидим, но она вернулась. Было видно, что ей досталось на орехи, и только через месяц она вошла в обычное своё настроение. Мы с Максимом были не дураки, и обо всём помалкивали. Шло время, ничего не происходило, и я думал, что та история давно забылась.

И вот на тебе! Открылось всё разом. Лучков выслушал мои признания, и задумался. А затем, видимо вспомнив о деле гражданки Нищеброд, спросил, хитро прищурив глаза:

– Родион, а чем можно изрезать сетку?

– Так это смотря, какая сетка. Если тряпочная, то ножом или ножницами, а если металлическая, то нужны кусачки.

Тут Кирин отозвал Лучкова в сторонку, и сказал ему, но так, чтобы и мне было слышно:

– Не надоело тебе с ним возиться? Он же только прикидывается болваном, а где надо не признаётся. А раз так, то отведи его к начальнику, там он всё расскажет. Ты же знаешь, что тех, кто не сознаётся, товарищ майор сразу расстреливает на месте.

Такого поворота дела я не ожидал. От ужаса сердце провалилось в желудок, в горле пересохло, а ноги онемели. Этот мой страх может показаться нелепым, а я с ним выгляжу наивным простачком, но это только на первый взгляд. Я был реалистом и знал, что окружающий мир в целом хорош, но несовершенен, так как в нём случается произвол. В одних местах редко, в других чаще, и время от времени попадаешь в число его жертв. Я читал о дяде Стёпе милиционере и смотрел фильм «Дело Пёстрых», но с другой сторона, также слушал воспоминания зеков и других бывалых мужиков о том, что в милиции запросто могли «пришить» дело и посадить ни за что, или даже пристрелить. То есть, я знал, что в органах существует произвол, но не знал его границ. Слова Кирина эти границы обозначили, и я в панике подумал: – «Ничего себе, прокатился! Знал бы, чем кончится, дал бы дёру». Я впервые был в милиции, а слова Кирина звучали серьёзно, вот я и поверил. Со страху я признался бы во всём, даже в поджоге Рейхстага, но Лучков лишил меня этой возможности. Он перемудрил, и я просто не знал, в чём мне нужно признаться. Лучков подошёл ко мне схватил за руку и поволок на второй этаж, приговаривая:

– Ну что? Достукался? Теперь к начальнику!

По дороге я решил, что если будут убивать, то буду защищаться. Эта мысль прибавила уверенности, но немного, хотя слабость в ногах прошла. Зашли в кабинет Лучков доложил:

– Вот! Не признаётся гадёныш. Пришлось к вам, товарищ майор, его привести:

– Сейчас разберёмся.

Майор Перелазов начал вставать из-за стола, а Лучков подался в сторону и устроился возле массивного секретера. Вид у Перелазова был устрашающим. Сам толстый, лицо багровое, а свирепые глаза навыкате. Я же не знал, что это спектакль для запугивания малолетних нарушителей, и стал отступать к стене. В фильмах всегда звучат слова: – «Именем республики», или ещё чьим-то именем, потому я крикнул:

– Без приговора не имеете права!

Перелазов заревел:

– Какой ещё приговор?

Он отодвинул стул ногой, и начал шарить рукой по правому боку, как потом выяснилось, чтобы достать из кармана папиросы. Но я подумал, что за наганом, и понял – приговора не будет. Что оставалось делать? Счёт шёл на секунды. Меня заколотила какая-то дрожь, и я сунул руку за пазуху. Как-то неловко вытащил пистолет, и крикнул:

– Руки вверх, а то буду стрелять!

Перелазов криво усмехнулся, видимо решив, что это магазинная игрушка. Но когда я дослал патрон, багровость сошла с его щёк. Он сказал: – «Э, э, эй!», но я начал стрелять. Собственно говоря, стрелять начал не я, а мой дёргающийся от волнения палец. Я никуда не целился, и пуля ушла в простенок. Перелазов крикнул: – «Лучков!», и проворно нырнул за стол. Упасть на пол ему мешал стул, и на несколько секунд его корма возвысилась над столом, но затем пропала. Я машинально выстрелил ещё два раза, и опять в простенок. Всё происходило очень быстро. Звуки выстрелов приглушились рёвом двойки реактивных самолётов, заходивших на посадку на военный аэродром, расположенный к западу от станицы. Снизу из-за стола показалась голова Перелазова и уставилась на меня побелевшим от страха выпученным глазом. Моя рука стала направлять в его сторону пистолет, но опомнившийся Лучков подскочил, и вышиб его у меня из руки. Я начал биться за свою жизнь с яростью кошки, и укусил Лучкова за руку до крови. От боли он заорал матом. На этот крик прибежал Кирин, и вдвоём они тщательно меня связали. В этой потасовке Кирин хорошо двинул мне в глаз, и вид у меня был ещё тот. В ответ я пообещал Кирину, что когда бабушка узнает, то она ему покажет. Перелазов тоже хотел мне дать затрещину, но его припекло снизу. Он схватился туда рукой, и обнаружил на ней кровь.

Оказывается, его ранило. Одна из пуль прошла касательно ему по ягодице. Рана была неглубокая, но довольно кровоточащая.

Перелазов лежал на столе и материл подчинённых, а Кирин оказывал первую помощь, заклеивая тампонами и пластырем повреждённый филей начальника. Майор орал:

– Откуда вы взяли этого сатанёнка? И вообще, в чём дело и почему?

Перелазова можно понять. Подчинённый заводит в кабинет подростка, который внезапно достаёт пистолет и открывает пальбу, явно покушаясь на жизнь майора, и, при этом гоняет его по кабинету, как таракана. От такого у любого нервы сдадут. Кирин обработал будущий шрам, помог начальнику встать на ноги, и ушёл на пост. Сидеть Перелазов не мог, но стоял вполне уверенно. Он потребовал объяснений у Лучкова, из которых я понял, что расстреливать меня не собирались, а затем выслушал мои оправдания, и злобным голосом сказал:

– Мальчик, ты же мог меня убить!

– Навряд ли. Разве, что случайно. Я ж стрелял с перепугу куда придётся, не целился.

– Да? А взгляд недобрый был, мне даже не по себе стало. Ты раньше убивал кого-нибудь?

– Я ж ещё маленький. Случаев не было. Только один раз этой весной на соседском огороде бешеную собаку из двустволки пристрелил, да и то неудачно.

– Это как?

– Отец в приступе лежал, а тут она прибежала, вся морда в пене. Пришлось мне ружьё брать. Торопился, приклад неплотно приложил, вот отдачей и садануло. Неделю плечо болело.

Когда выяснилось, что убивать меня никто и не собирался, я успокоился, и стал гадать, чего они будут делать со мной дальше. Перелазов и Лучков стали совещаться вполголоса, и я вдруг догадался, что у них не всё в порядке, что со мной они где-то дали маху, и теперь стараются выкрутиться из положения. Только спустя время я понял, в чём там было дело.

Ситуация для милиционеров сложилась пикантная. Виноваты были Кирин и Лучков, нарушившие всё, что можно было нарушить, и Перелазов в других обстоятельствах спросил бы с них по полной программе. Но в данном случае ему пришлось их покрывать, так как в противном случае грозило служебное расследование, которое неминуемо закончилось бы скандалом с непредсказуемыми последствиями. И, в конечном счете, Перелазову, как начальнику и ответственному лицу, пришлось бы хуже всех. Меньше всех неприятностей было бы у меня, но я об этом не знал. Вот если бы я пальнул в майора где-нибудь на улице, тогда они стёрли бы меня в порошок. Но поскольку дело было в кабинете начальника, то у самой доброжелательной комиссии возникли бы нехорошие вопросы. К тому же Перелазову не хотелось стать героем анекдотов о нём и его специфическом ранении. То есть овчинка сильно не стоила выделки, и они решили всё скрыть. Кто-то из сотрудников может и заметил что-то подозрительное, но прямых свидетелей не было. Слабым звеном казался я, но тут же выяснилось, что самое сильное желание скрыть происшествие было у меня. Уж очень не хотелось мне иметь криминальное прошлое. Когда Лучков это понял, то он обставил дело так, как будто они пошли мне навстречу из жалости к моим родителям. Однако Лучков не забыл предупредить, что в случае чего, он сдаст меня тёте Тане. Затем спросил у майора:

– Ну, что? Передадим его в детскую комнату? Пусть его там поставят на учёт.

– Нет. Пока никаких комнат. Персональный надзор за ним поручается тебе. А будет хулиганить, тогда придётся ставить на учёт общим порядком.

Этими словами мне давали понять, что всё должно быть забыто, а дальше жизнь пойдёт с чистого листа. Перелазов позвонил в больницу и договорился с врачом о домашнем лечении. Лучков развязал меня, и настало время главных вопросов. Майор сказал:

– Ну-ка, обыщи его.

Обыск тут же дал результат в виде найденных в моём кармане двух винтовочных заряженных патронов. Перелазов побагровел и заорал:

– Откуда у тебя оружие? Говори паразит!

Я ответил, не кривя душой:

– Известно откуда. Из земли.

– Какой земли?

– На Старых Окопах.

Майор приказал Лучкову немедленно отвезти меня на Старые Окопы, чтобы на месте убедиться в моих словах. Лучков, захватив садовую лопату, посадил меня в коляску мотоцикла, и мы покатили на эти самые Старые Окопы, место наших военных игр.

Это место находилось за свалкой к югу от станицы. В войну здесь было поле боя, и хотя всё засыпало землёй, очертания окопов и ходов сообщения были вполне различимы. Судя по всему, это были немецкие окопы, так как там находили в основном немецкие каски и прочие немецкие трофеи. Я слез с мотоцикла, осмотрел пространство, и говорю:

– Здесь уже всё перекопано.

– И что нашли?

– Да ничего особенного, поржавело всё. Хотя снаряд хороший был, мы его вот тут взорвали. Это от него воронка.

– А как же вас не поубивало?

– Мы ж не дураки, щелей накопали. Смотрите сами – вот они.

Я прошёл вдоль бруствера, нашёл место, и сказал:

– Копайте здесь!

Участковый воткнул лопату в мягкую землю, и тут же под лопатой раздался скрежет. Вскоре из земли был извлечён ржавый «Шмайссер» и такой же никуда не годный «Парабеллум». Я не стал говорить участковому, что месяца полтора назад, эти оружейные останки были мною же прикопаны в этом месте, как не имеющие ценности. Лучков выругался по адресу пронырливых мальчишек, похлопал себя по бедру и сказал:

– Ну и дела. Здесь металлоискателем проверять нужно. А у тебя Коновалов я обыск произведу, как только ордер получу.

И мы с добычей поехали назад. Дежурный Кирин уже организовал отбытие Перелазова домой, и ждал нас. Лучкова вызвали на какое-то происшествие, и он уехал. Кирин собрался писать протокол об изъятии найденного оружия, но после телефонного разговора с начальником, он это дело отложил. Тут зашёл сотрудник и сказал, что какая-то бабка стоит у крыльца, и требует отдать внука. Я обрадовался:

– О! Это бабушка Фрося. Сейчас вам будет!

Кирин хмуро сказал:

– Переживём. Пошли, что ли.

К еде я всегда относился серьёзно, и когда не явился обедать, бабушка забеспокоилась. Вышла со двора, а там ей кто-то сказал, что меня схватили прямо на улице, и увезли в милицию. Вооружившись своим верным дрыном, бабушка кинулась на выручку.

Я до сих пор не пойму, чего Кирину вздумалось меня провожать, ведь мог бы просто отпустить. Возможно, он хотел рассказать бабушке как меня надо воспитывать. Когда мы вышли, то бабушка сразу увидела фингал у меня под глазом, и, набирая обороты ярости, заголосила:

– Ироды проклятые! Погибели на вас нету, что ж вы сделали с дитём беспомощным, ангелочком невинным! Это ты мурло поганое на унученька руку поднял?

Несколько прохожих заинтересованно остановились. Возмущению Кирина не было предела. У него запрыгал кадык, и, сдвинув фуражку на затылок, он завопил:

– Да вы мамаша белены обкушались! На вашем дитятке невинном клейма негде ставить! Да этот ваш беспомощный ангелочек стоит всех чертенят в аду, да….

Договорить Кирин не успел. Отработанным ударом бабушка заехала дубинкой прямо ему по морде, и, зацепившись пятками за порог, он завалился спиной в коридор, мелькнув на прощанье начищенными сапогами. А мы отправились домой обедать. После этого случая бабушкин авторитет поднялся до неба, а Перелазов больше не играл в запугивание малолетних нарушителей, и другим не позволял.