Текст книги "Аргонавт"
![](/books_files/covers/thumbs_240/argonavt-235485.jpg)
Автор книги: Александр Бушков
Жанр: Исторические детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава вторая
Чужие хлопоты
Подводя итоги своих наблюдений, Бестужев уверился, что столкнулся как раз с брачной аферой. Очень уж характерно дама порой бросала на своего бравого кавалера полные обожания взгляды, стараясь сделать это украдкой – на что он отвечал улыбкой, в которой спутница наверняка видела пылкие ответные чувства, а вот Бестужев – не что иное, как набор театральных штампов из амплуа «героя-любовника» и, пожалуй что, потаенное самодовольство.
Хотя по долгу службы он и занимался исключительно политическими, приходилось окунаться и в мир классической уголовщины. С которой многие «политики» так или иначе переплетены замысловатыми и любопытными связями. В сыске это случается сплошь и рядом: полиция, занимаясь своими обычными клиентами, частенько пересекается с «политиками», а жандармы, соответственно, с уголовными. Так что он имел некоторое представление о тех субъектах, что имеют прямое отношение к Уголовному уложению. Субъекты эти, в общем, по всей Европе одинаковы. Как выразились бы господа марксисты – интернационал…
Все совпадало: дама в возрасте, казалось бы, исключавшем уже романтические приключения, господин с внешностью фата и манерами дешевого соблазнителя из модной мелодрамы. Притом дама, несомненно, из общества и, насколько можно судить по ее драгоценностям, в средствах не стеснена, а господин – несомненный плут и аферист… Ничего оригинального, право…
Ну, а жизненный опыт напоминает, что в подобные авантюры пускаются отнюдь не одни только юные легкомысленные барышни – как полагают любители сентиментальных романов и театральных мелодрам. Дамы в годах, особенно если они оказались изрядно обделенными, деликатно выражаясь, мужским вниманием, сплошь и рядом проявляют не меньшее безрассудство. Наподобие мисс «незамужней тетушки», столь ярко описанной в романе английского классика «Посмертные мемуары клуба господина Пикквика».
Он уже почти покончил с десертом, когда в зале наконец-то появилась, словно линейный крейсер под эскортом миноносок, леди Холдершот, жизнерадостная, сиявшая здоровым румянцем, пышущая жизненной энергией. Воспитанница, как обычно, смиренно шла следом, господин ассирийский маг шествовал вальяжно. Вышколенные стюарды в количестве сразу трех бесшумно возникли за спинками кресел, как им и полагалось, будто бы и не заметивши того обстоятельства, что завтрак, собственно, близился к концу. Здешнее общество имело право на любые капризы, в рамках, дозволенных приличиями…
– Мы, кажется, опоздали? – без малейшего смущения произнесла леди Холдершот. – Что ж, в конце концов, это не пансион для девиц монастырского воспитания… Очень уж благоприятные условия сложились, просидели чуть ли не до утра…
Господин ассирийский маг, чуть наклонив голову, хорошо поставленным баритоном продолжил:
– Здесь, вдали от скопищ людских масс, нарушающих своими эманациями чистоту астрального пространства, особенно удачно проходят беседы с Иным… Эманации эти в массе своей весьма даже нечисты.
Бестужев смотрел на него с некоторым уважением – шарлатан этот ремеслом своим владел в высшей степени умело и впечатление, нужно признать, производил самое впечатляющее: внешность, бархатный баритон, сверкание настоящих крупных самоцветов, загадочные и сложные словеса, изрекаемые как высшие истины… «К приставу Мигуле бы тебя, прохвост, – подумал Бестужев без особой неприязни, – он бы быстренько отучил галиматью плести и дурить голову богатым бабам…»
Он все же не удержался, спросил с простодушным видом новичка, искренне желающего освоить сложную науку:
– На пароходе множество людей… И эманации у многих, подозреваю, не особенно и чистые. Это не мешает?
Не так прост был маг, чтобы взять его голыми руками. Глазом не моргнув, ответствовал:
– Это сложно объяснить непосвященному, молодой человек, но есть значительная разница меж эманациями, если можно так выразиться, перелетными, путешествующими по необитаемым местам, и теми, что, словно сажа в трубе, оседают в обитаемых пространствах…
«Красиво извернулся, поганец», – подумал Бестужев, сохраняя на лице почтительное выражение и вежливо склоняя голову.
– Господин Тинглапалассар сообщил приятную новость: именно здесь, вдали от грязных континентальных эманации, особенно удачны будут беседы с призраками великих усопших. Вы, конечно, примете участие, Джонни?
Бестужев уже привык к тому, что за этим столом он «Джонни» – именно так, не мудрствуя лукаво, переиначила леди на родное наречие имя mistera Файхте (как она фальшивую фамилию Бестужева произносила). Приходилось смириться: как его только ни именовали во времена служебных странствий под вымышленными именами, случалось и гораздо неблагозвучнее…
– Почту за честь, – сказал он, не удержавшись от взгляда в сторону.
Леди Холдершот его взгляд моментально перехватила:
– Ага! Вы тоже заметили эту интересную парочку?
Бестужев ответил простодушной улыбкой:
– Признаюсь честно, я в детстве мечтал о военной карьере, а этот господин, признайте, производит впечатление…
– На наивных мальчишек вроде вас, – отрезала леди Холдершот. – У военной карьеры, Джонни, есть весьма существенный недостаток: слишком легко получить в лоб кусок свинца в самом ее начале… Своим мальчикам я в свое время категорически заявила: тот, кто решит избрать военную карьеру, – она с неподражаемой иронией подчеркнула последнее слово, – о наследстве может забыть на вечные времена. Мальчики оказались здравомыслящими… Впечатление, бог ты мой… Нелепые штучки на плечах, нелепые висюльки на груди, которые сами по себе ничего не значат, только в силу глупых условностей. К великому сожалению, находится немало женщин, которых эти глупости прельщают, как вот вас. И эта дуреха…
– Вы ее знаете? – небрежно спросил Бестужев.
– Заочно. Нас друг другу не представляли. К тому же она почти не бывала в свете. Это сестра седьмого графа Кавердейла по прозвищу Шропширская Затворница (ее взгляд горел ярой и бескорыстной радостью завзятой сплетницы, получившей возможность выплеснуть знания на несведущего). Она почти не выезжала, редко бывала в свете… и все ради того, чтобы в один прекрасный миг, в точности как романтическая школьница, пуститься в бегство с бравым военным… Ну, насчет бегства я преувеличила – она как-никак вполне совершеннолетняя и дееспособна… – леди понизила голос. – Однако ее старший братец, надо полагать, от гнева места себе не находит: слишком долго считалось, что Затворница так никогда и не выйдет уже замуж, и ее состояние не уйдет из семьи… А тут, изволите ли видеть… Как легко догадаться, графа ничуть не утешает то, что его новоиспеченный родственник – русский гвардейский полковник, титулован и богат, владеет в Сибири обширными поместьями. Тут уж вступают в действие соображения совсем другого рода: значительной частью фамильных драгоценностей Кавердейлов владеет как раз Затворница, не говоря уже о прочем…
Услышав о поместьях в Сибири, Бестужев не удержался от иронической улыбки. Кажется, его первоначальные догадки полностью подтверждались. Он спросил все так же небрежно:
– Они что же, уже вступили в брак?
– Насколько я слышала, еще нет, – сказала леди Холдершот. – У этих русских какая-то своя религия, в Британии нет таких священников, и вряд ли у наших голубков было время найти такого во Франции. Так что перед нами – всего лишь нареченные, ха-ха… Вы уже уходите?
– В курительную, – сказал Бестужев с поклоном.
Именно в этом направлении только что прошествовал бравый полковник. Бестужев и сам не знал, какого рожна он занимается всей этой историей, которая его совершенно не касается со служебной точки зрения. То ли в том дело, что этот несомненный прохвост своими маскарадами бросает тень на Российскую империю, то ли следует просто отвлечься, чтобы хоть на время забыть о тщетных попытках придумать способ отыскать Штепанека…
В роскошном курительном салоне, как все эти дни, шла крупная карточная игра. Среди участников была публика не совсем и почтенная – профессиональные шулера, по изящным манерам и облику, впрочем, неотличимые от тех, кого они ощипывали. Чтобы это выяснить, не потребовалось блистать талантами сыщика: еще в начале рейса в курительном салоне появился какой-то мелкий чин из корабельной администрации и во всеуслышание объявил:
– Дамы и господа, по моим сведениям, среди присутствующих находятся шулера!
После чего покинул салон с чувством выполненного долга – а что еще он мог сделать? Совершенно та же история, что на волжских роскошных пароходах и больших российских ярмарках: даже если власти прекрасно знают шулера в лицо, нет никаких законных оснований сгрести мерзавца за шиворот и упрятать в кутузку…
По наблюдениям Бестужева, «полковник» совершенно не интересовался картежными столами – то ли специализировался в строго определенной области, то ли не обладал достаточными талантами для мастерского передергивания и извлечения из рукава сразу шести тузов. Ну что же, ничего странного: надо полагать, фамильные драгоценности графской семейки и все прочее сами по себе – достаточно лакомый кусочек, чтобы сосредоточиться именно на нем и не отвлекаться на побочное…
Устроившись в мягком кресле под сенью натуральной пальмы, произраставшей в кадке из махагониевого дерева, Бестужев неторопливо попыхивал папироской. Мысли поневоле возвращались к нелегкой миссии, которая прочно и безнадежно завязла, словно нагруженная кирпичами телега ломовика на разбитом проселке. И вновь впереди представал совершеннейший тупик. От безнадежности в воображении рисовались вовсе уж авантюристические картины: вот он, используя сохранившиеся от недавних парижских приключений стальные отмычки, под покровом ночного мрака проникает в пустую каюту капитана, извлекает списки пассажиров, которые, конечно же, не хранятся за семью замками, лихорадочно их просматривает, светя спичкой, обжигая пальцы.
Редкостный бред, господа… От полного отчаяния можно и на это пойти, пожалуй, но вряд ли списки пассажиров хранятся именно в капитанской каюте – а где именно они находятся, выяснять нельзя, такие расспросы вызовут подозрение даже у законченного идиота, каковых среди судового экипажа вроде бы не наблюдается… Убедительный предлог, чтобы ознакомиться со списками… но как его придумать, убедительный? И, наконец, даже если удастся что-то выдумать… Что мешало Штепанеку и Луизе назвать любое вымышленное имя? Девица смышленая, как сто чертей, он на ее месте так бы и поступил…
Что самое интересное, с того момента, как он здесь появился, сам стал объектом внимания со стороны ряженого полковника, то и дело бросавшего на Бестужева взгляды украдкой – что Бестужев подмечал краешком глаза. «Полковник» расположился совсем неподалеку, вертел в пальцах незажженную папиросу и как-то уж очень демонстративно шарил по карманам. Ага! В конце концов он с самым непринужденным видом направился к Бестужеву, вежливо осведомился:
– Не найдется ли у вас спичек?
Это было произнесено на весьма приличном французском – чего, в принципе, как раз и можно ожидать от русского гвардейского полковника. Пока что никакой привязки…
– Разумеется, месье, – ответил Бестужев на том же наречии, вежливо приподнявшись и протягивая коробок в изящном серебряном футляре.
Разжегши папиросу и поблагодарив, «полковник», как и следовало ожидать при таких обстоятельствах, устроился в соседнем кресле, затянулся, выпустил красивое колечко. Бестужев преспокойно ждал подходов.
И они тут же воспоследовали. «Полковник» все с той же светской непринужденностью поинтересовался:
– Имеете честь быть родственником леди Холдершот?
– Вы ее знаете?
– Не был представлен, – сказал «полковник». – Но миледи – персона в высшем свете известная…
Он выглядел невозмутимым, уверенным в себе – но где-то в глубине глаз таилась тревога, Бестужев не мог ошибаться. Ну что же, все понятно: прохвост наверняка уже знал от своей «нареченной», что она знакома с миледи, пусть и заочно – и справедливо считал, что в такой ситуации возможны непредсказуемые осложнения… Мало ли как может повернуться. Даже людей недалеких угроза понести значительный финансовый ущерб делает весьма предприимчивыми, седьмой по счету граф, пожалуй что, мог и отправить следом за беглой родственницей человечка, сведущего в изнанке жизни, сам Бестужев так бы и поступил, такие вещи в жизни встречаются не реже, чем в авантюрных романах. Закон бессилен – но мало ли способов уладить дело, то есть найти средства воздействия на охотника за состоянием перезрелой девицы. Немало книг написано об изворотливости английских стряпчих, надо думать, романы эти несут в себе реальную основу…
«Так-так-так, – сказал себе Бестужев. – А не оказался ли я предсказателем вернейшим?»
Неподалеку от них расположился на диване молодой человек – безукоризненно одетый, совсем юный, со смешными реденькими усиками. Определенно он вел себя несколько нервно – то и дело бросал взгляды на Бестужева и его собеседника, тут же отворачивался с наигранным безразличием… Пожалуй, они и в самом деле стали объектом самого пристального внимания этого мальчишки – вот только он ничуть не походил на прожженного стряпчего, а для тайного агента по деликатным поручениям был чересчур неуклюж, неловок.
Пауза затянулась, и Бестужев сказал преспокойно:
– Увы, не имею никакого отношения ни к семейству леди Холдершот, ни к британской аристократии вообще… Иоганн Фихте, коммерсант из Германии.
– Полковник Капсков, – чуть склонил голову «бравый вояка». – Гвардейский вольтижерский полк его величества русского императора…
«Ах, вот как ты поешь, пташечка…», – ухмыльнулся про себя Бестужев. Ну откуда в российской армии возьмутся вольтижеры, присутствующие исключительно во французской? Даже если предположить, что этот субъект, как иногда случается, просто-напросто пытался подыскать близкое по смыслу слово… Да нет, в императорской армии не найдется таких полков, для именования коих по-французски пришлось бы употреблять слово «вольтижеры»… И эта нелепая фамилия, способная сойти за русскую только для тех, кто совершенно не знаком с русским языком и русской действительностью… Трудно сказать наверняка, но очень похоже, что пташка эта в чужом оперении выпорхнула отнюдь не из России, о которой имеет самые приблизительные представления…
– Очень рад знакомству, – сказал Бестужев.
У него был сильный соблазн заговорить по-русски и посмотреть, какова окажется реакция. Мало ли германских коммерсантов, ведущих дела с Россией, владеет русским в совершенстве? Нет, не стоит торопить события, этак можно и спугнуть…
– За столом миледи я оказался чисто случайно, волею корабельной администрации, – продолжал Бестужев непринужденно. – Значит, вы из России… Мой дальний родственник, барон фон Шантарски – российский подданный, лейтенант гвардейских улан. Быть может, вы встречались в Петербурге? Он служит в полку под названием как это… «Белый медведь»…
Почти без заминки «полковник» ответствовал с приятной улыбкой:
– О, как же, как же. Знаменитый полк. К сожалению, меж нашими полками, как это в гвардии случается, существует некоторая давняя неприязнь, и мы практически не общаемся. Я, увы, не слышал о вашем родственнике…
И с той же хорошо скрытой тревогой впился взглядом в Бестужева: ну-ка, как проглотит сие белыми нитками шитое объяснение немецкий купчина?
Немецкий купчина проглотил, глазом не моргнув, разве что похохатывая про себя вовсе уж откровенно: положительно, теперь и вовсе никаких сомнений, что пташка, точно, к России не имеет ни малейшего отношения…
– Да, эти ваши гвардейские обычаи… – сказал Бестужев. – Я слышал что-то о них краем уха, но, признаться, бесконечно далек от мира военных, не говоря уж о том, чтобы знать русский язык. Он невероятно сложен для меня, хорошо еще, что мои дела никоим образом с Россией не связаны, а ведь я знаю людей, которые именно с Россией дела и ведут, и им приходится с превеликими трудами овладевать вашим языком… Простите, он настолько сложен для немца…
– О да, – с некоторым даже самодовольством произнес «полковник», теперь окончательно успокоившийся. – Европейцам бывает очень затруднительно им овладеть, язык наш самобытен и сложен…
«Ах ты, сукин кот, – ласково подумал Бестужев. – Надо же, как вошел в образ…»
И с тем же самым простодушным выражением лица, сияя самую малость дурацкой улыбкой, нанес неожиданный удар:
– Простите, господин полковник… Я наслышан о мелодичности и богатстве вашего языка… Как будет, например, по-русски «Я вас люблю»?
«Туше!»[1]1
Фехтовальный термин, означающий касание оружием противника.
[Закрыть] – ликующе воскликнул он про себя. На лице «полковника» отразилась мгновенная растерянность, но он тут же взял себя в руки, притушил в пепельнице окурок, явно выигрывая какое-то время этим действием – чересчур уж долго и старательно тушил, с превеликим тщанием, словно сапер, возившийся со взрывным устройством…
И, подняв глаза на Бестужева, уже совсем спокойно произнес:
– Ах вы проказник! Чует мое сердце, вам эти слова понадобились не просто так… Наверняка есть какая-то русская девушка, на которую вы намерены произвести впечатление…
Бестужев старательно потупился:
– Вы угадали, господин полковник… Я хотел бы произнести это на ее родном языке…
– Она хороша? – с фривольным подмигиванием спросил «полковник».
– О да… – протянул Бестужев, мечтательно уставясь в потолок. – Через месяц, когда вернусь в Берлин, я увижу ее вновь…
При последней фразе лицо «полковника» стало вовсе уж невозмутимым.
– Запоминайте хорошенько, мой милый, – сказал он дружелюбно. – До диабля пиесья крейв. Запомнили?
– Моментально, – кивнул Бестужев.
Так-так-так. Русским мы не владеем совершенно, ваше фальшивое высокоблагородие, разве что с превеликими трудами отыскали в памяти парочку польских ругательств, но и они искажены настолько, что о поверхностном даже знании польского и речи не идет. Европейской породы пташечка…
Он видел, что «полковник» полностью потерял к нему интерес – как только убедился, что имеет дело не с британцем и не с добрым знакомым миледи. Видел краешком глаза, что странный молодой человек по-прежнему то косится на них, то с деланным безразличием отворачивается. Странно, но этот юнец чрезвычайно кого-то напоминает, вот только кого…
– Вы, быть может, хотите быть представленным леди Холдершот? – осведомился Бестужев с невинным видом.
– Я? Пожалуй, нет. Терпеть не могу спиритизма, а эта почтенная дама на нем, простите, помешана…
– Да, я заметил.
– Простите, я вынужден откланяться. Меня ждет дама…
– Приятно было познакомиться, – кивнул Бестужев.
Глядя вслед осанистому прохвосту, Бестужев вздохнул: вот бы в Шантарск его, к Мигуле при ассистировании Зыгало и Мишкина, надолго отбили бы охоту изображать из себя невесть что, не зная ни языка, ни обычаев…
Глава третья
Безмятежные будни высшего света
Погасив папиросу, он встал и неторопливо покинул салон. Ни Штепанек, ни Луиза здесь так ни разу и не появились. Он не помнил, курит ли американка – со столь эмансипированной девицы станется – но инженер дымил, как паровоз, значит, теоретически рассуждая, может здесь появиться. С тем же успехом объявиться может в турецкой бане, в одном из ресторанов или кафе, на палубах… но ведь не разорвешься же!
Прихватив с собой купленную у стюарда газету, Бестужев направился на шлюпочную палубу, где еще не был – в надежде, что там, может, и повезет. Ничего другого не оставалось: болтаться там и сям в надежде на счастливый случай, на чудо…
Интересно! Очень быстро он обнаружил за собой, если можно так выразиться, слежку. Настолько неискусную, что происходящее и не заслуживало столь серьезного обозначения… Просто-напросто молодой человек из курительной последовал за Бестужевым – старательно выдерживая некую дистанцию, то ускоряя шаг, то замедляя, опять-таки держась чрезвычайно неуклюже. Разумеется, возникни такое желание, от этого чудака можно было избавиться вмиг, проделав это столь искусно, что юнец и не понял бы происшедшего, остался бы стоять с разинутым ртом, гадая, куда Бестужев мог деться. Но, с другой стороны, зачем? Никакой необходимости в том нет, наоборот, если к тебе прилепился кто-то непонятный, лучше подольше потаскать его за собой, авось что-то и прояснится…
Он поднялся на шлюпочную палубу, самую верхнюю, под открытое небо. Над головой вздымались исполинские трубы, из жерл которых сносило вправо густые шлейфы дыма, небо казалось ясным, гладь океана – безмятежной. Какое-то время Бестужев постоял у борта, меж двумя зачехленными шлюпками, бездумно глядя в море и не испытывая никаких особенных чувств от столь необычной обстановки: необозримая морская гладь, наблюдаемая с верхней точки гигантского корабля, неудержимо вспарывавшего волны, безграничный свод небес, необычно пахнущий океанской свежестью воздух… В другое время он, возможно, проникся бы поэтикой окружающего, безусловно здесь присутствовавшей, но не теперь, когда в голове досадливой занозой сидел один-единственный вопрос, на который не удавалось подыскать ответа…
Он добросовестно прошелся круговым маршрутом вдоль всей доступной пассажирам палубы – столь же неспешно, как прочие обитатели первого класса, гулявшие здесь. И не увидел среди них ни Штепанека, ни Луизы. Сплошь незнакомые лица. Уныние подкрадывалось нешуточное. Все выглядело бесполезным, нелепым, ненужным – самонадеянный мальчишка, вздумав разыгрывать великого сыщика, столь опрометчиво поднялся на борт этой громадины, где нужного человека отыскать оказалось не легче, чем иголку в стоге сена. А потом придется пересекать океан в обратном направлении, ничего не добившись, имея не один день для печальных размышлений о поражении и собственной глупости…
Он попытался взять себя в руки – как-никак пара дней еще оставалась в его распоряжении. С тоской посмотрел вперед, в сторону корабельного носа, туда, где шлюпочная палуба заканчивалась запретным для пассажиров ходовым мостиком. Там рулевая рубка, там каюты капитана и офицеров – тех, кто только и мог помочь ему в поисках, но власти над ними у Бестужева нет никакой, принудить их невозможно, а придумать какую-нибудь хитрую уловку, когда они совершенно добровольно покажут список пассажиров и дадут необходимые пояснения, представляется уже совершенно невыполнимым… Ну, что здесь можно придумать, господи?
Усевшись в оставленный кем-то у борта раскладной шезлонг, он развернул газету под названием «Атлантик дейли бюллетин». Газета была объемистая, в двенадцать страниц, и издавалась здесь же, на пароходе, благодаря все той же размашистой поступи технического прогресса. Самые свежие и интересные новости сообщались с берега посредством радиотелеграфа и ежеутренне обнародовались с помощью судовой типографии. Достаточно было выложить несколько шиллингов.
Одна маленькая закавыка: эти чертовы британцы в спеси своей как-то совершенно не задумывались над тем непреложным фактом, что по всей Европе (которую они высокомерно именовали «континентом») основным языком для общения меж представителями самых разных народов служит французский. И газету, соответственно, печатали на своем родном языке, которым Бестужев не владел совершенно. Так что он и сам толком не знал, зачем ее приобрел – разве что для дальнейшего поддержания образа беспечного, праздного путешественника; очень многие каждое утро покупали газету у стюардов, вот и он собезьянничал, машинально как-то…
Сердито хмурясь, перелистал страницы, чувствуя себя неграмотным крестьянским мужиком из какой-нибудь Олонецкой губернии, угодившим в стольный град Петербург и не способным прочитать ни единой вывески. Опознав слово «Париж», а чуть позже «Россия» и «полиция», добросовестно проштудировал, если можно так выразиться, всю заметку. Судя по всему, это были новые известия о тамошней пикантной ситуации, возникшей после разоблачения Гартунга – ну да, вот его фамилия красуется. Скандал в высших политическо-полицейских сферах явно еще бушует – но поди пойми, что тут англичане на своем наречии накорябали… Китайская грамота, и все тут…
Спуститься вниз, кликнуть очередного безропотного стюарда привыкшего выполнять самые причудливые прихоти гостей, велеть перевести? Он, конечно, переведет, но к чему все это? Даже сейчас, не владея английским, можно безошибочно угадать содержание статьи: новые отставки и новые разоблачения, виновники неуклюже оправдываются, стоящие у власти политики пытаются все затушевать, а политики оппозиционные, как им и положено, нагнетают страсти, не истины и справедливости ради, а из своих мелконьких шкурных интересов… Эта страница жизни бесповоротно перевернута, главное, все обошлось, удалось покинуть Францию целым-невредимым и даже вяло позлорадствовать над проигравшим Гартунгом…
В конце концов он отложил газету и смотрел на море – долго, но отнюдь не бездумно.
Лишь два пути предстают – либо искать Штепанека самостоятельно, что является уже задачей непосильной, либо обращаться за содействием к местным властям, то есть к капитану… вот только с чем прикажете?
Безусловно, не стоит представлять себя сыщиком, а Штепанека обвинять в совершении какого-то уголовного деяния – во-первых, подкрепить этакое самозванство нечем, во-вторых, даже если при самом фантастическом исходе авантюры ему и поверят каким-то чудом, то Штепанека до прибытия в порт назначения просто-напросто посадят под замок, уж на таком-то гиганте найдутся помещения, которые нетрудно приспособить на роль узилища… Не годится.
Тогда? «Господин капитан, я русский доктор Иоганн Фихте, ускользнувший от меня подопечный, нуждающийся в незамедлительном продолжении курса лечения… Что за больной? Обладатель некоей экзотической заразной хвори, которую может передать другим пассажирам? Не годится – такая паника поднимется… Душевнобольной, ради его же собственного блага нуждающийся в душеспасительной беседе наедине со своим доктором, пустившимся вслед через океан? Вот это гораздо более предпочтительно, нежели вариант с бациллоносителем…
Так… Цинично рассуждая, внешних признаков у психических болезней не существует, и обвинить человека в том, что он умалишенный, гораздо проще, нежели…
Нет. Любая авантюра с «врачом», преследующим беглого пациента, отпадает бесповоротно. По тем же примерно причинам, что и вариант с «сыщиком». Снова решительно нечем подтвердить свою причастность к славной когорте эскулапов, к тому же на столь роскошных кораблях непременно есть собственный лазарет, а значит, и опытный врач, быть может, и не один… Уж перед ними-то ни за что не сыграть убедительно настоящего доктора.
Где-то рядом витает идея, а в руки не дается, в слова не облекается, снова совершеннейший тупик…
Тяжко вздохнув, словно фамильное привидение старинного замка, Бестужев встал с шезлонга, подошел к борту и, опершись на перила, долго смотрел на море – но на сей раз уже совершенно бездумно.
Он отвлекся, лишь сообразив, что человек справа от него не просто чинно прогуливается, а ведет себя крайне странно – или по меньшей мере предельно загадочно.
Пониже Бестужева на голову, пожилой, одет безукоризненно, как и подобает пассажиру первого класса, но пронизанная нитями седины бородка изрядно взлохмачена, а шевелюра, почти совсем уже седая, нуждается в услугах гребня уже довольно долгое время. Поперек жилета протянулась солидная цепочка отнюдь не «самоварного» золота, в галстуке, на булавке, поблескивает острыми лучиками крупный натуральный брильянт, костюм определенно шит дорогим и умелым портным, одним словом, вполне респектабельный господин интеллигентного вида, вот только ведет себя несообразно платью и облику…
Незнакомец остановился у соседней шлюпки, весь какой-то напряженный, словно туго натянутая струна. Полное впечатление, что он, склонив встрепанную голову к левому плечу, прислушивается к слышным только ему голосам… левую руку отвел назад, а правую, с зажатым в ладони длинным темным предметом, поднял чуть повыше собственного лба… всецело поглощен своим странным занятием, не видит никого и ничего вокруг…
Бестужев на всякий случай приготовился отойти подальше – мало ли что может разыграться, если сей господин не в ладах с рассудком, а такие подозрения закономерно возникают при вдумчивом рассмотрении.
Незнакомец упредил – он одним плавным движением балетного танцовщика оказался рядом с Бестужевым, бок о бок и, словно сейчас только заметил чужое присутствие, сказал сварливо, властно:
– Вас не затруднит чуть отодвинуться?
– Куда? – растерянно спросил Бестужев.
Незнакомец разговаривал с ним на неплохом французском, так что сложностей с общением не возникало.
– Все равно. Лишь бы с этого места. Оно мне необходимо, простите…
Все это время странный господин вовсе на Бестужева не смотрел – и вроде бы не намечал его мишенью для безумного нападения. Бочком-бочком Бестужев отодвинулся, но не ушел, охваченный любопытством.
Проворно вставши на его место, незнакомец разжал кулак – зажатый в нем продолговатый предмет оказался какой-то диковиной статуэткой из ноздреватого темного камня, изображавшей стоящего человека в странном головном уборе и с какими-то загадочными предметами в руках, поднятых на уровень пояса. Поставив каменного человечка на левую ладонь, незнакомец крепко сжал ее, придерживая ноги, а указательным пальцем правой сосредоточенно водил вдоль спины фигурки.
Если вызвать в памяти полузабытый гимназический курс… У Бестужева возникли некие смутные аналогии с Древним Египтом – касаемо диковинной фигурки. И аналогии эти удивительным образом пересекались с другим образовательным курсом, волей-неволей пройденным в компании леди Холдершот и ее личного мага… Ну да, вот именно…
– Изволите быть психометристом, сударь? – вежливо осведомился Бестужев в надежде кое-что понять.
Незнакомец бросил на него быстрый, цепкий взгляд:
– Ого! Я не ожидал встретить в этом скопище мешков с золотом посвященного человека…
Бестужев скромно поклонился – оказалось, он первым же выстрелом угодил в «яблочко». Психометристами, по авторитетным разъяснениям миледи (подтвержденным господином магом), звались субъекты, которые, взявши в руку некий предмет, оккультным способом извлекали из него знания об истории данного предмета, сколько бы веков она ни насчитывала, да вдобавок, изволите ли видеть, о том, что вокруг сей вещички века и десятилетия назад происходило. По твердому убеждению Бестужева, подобные субъекты звались несколько иначе, в чисто медицинских определениях, но он, разумеется, вслух свое мнение высказывать не стал…
– Вот, извольте! – так быстро, что Бестужев не успел ничего предпринять, незнакомец сунул ему в ладонь свою странную фигурку и заставил сжать вокруг нее пальцы. – Как на ваш взгляд? Сосредоточьтесь и скажите…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?