Текст книги "Цвет твоей крови"
![](/books_files/covers/thumbs_240/cvet-tvoey-krovi-255216.jpg)
Автор книги: Александр Бушков
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Что-то тут не складывалось. Очень уж быстро она нагрела воду. И мыло чересчур роскошное для деревенского сельпо, скорее уж недешевое городское, к тому же невиданного мной прежде цвета – ну, в конце концов, я тут не спец и не знаю все наперечет сорта… И вот что еще…
Присев на корточки, я осторожно взялся двумя пальцами за овальную ручку чугунной печной дверцы. Она оказалась совершенно холодной, я повернул ручку и дверцу открыл. Ни малейшим жаром оттуда не шибануло: на колоснике лишь кое-где горки сизого пепла. Ничуть не похоже, что печку только что топили, – к тому же нигде не видно ни поленьев, ни угля. И тем не менее вот она, теплая вода в ванне и в ведрах…
Я не стал ломать голову над всеми этими несуразностями – все тело зудело, особенно ноги, а тут налицо были теплая вода и мыло, так что следовало принимать все как есть. Снял первым делом портупею с кобурой и примостил поблизости от ванны – на случай, если в эту покойную тишину все же нагрянут немцы. Попасть в плен голым в бане будет вовсе уж унизительно…
Прикинул, как в случае чего драпать в редколесье, – успею, шум моторов будет слышен издалека, а пешком немцы не ходят… Снял гимнастерку, отвинтил оба ворошиловских значка. Комсомольского не было – я уже три месяца как был членом партии. Вот только мой партбилет, что особенно скверно, остался со всеми прочими документами у того дерганого старшего лейтенанта, которого, очень может быть, и в живых-то нет. Поди докажи потом, что партбилет я не закопал и не выбросил…
Залез в ванну и уселся там, как турецкий султан, разве что без лоботрясов с опахалами и, что грустнее, без гаремных красоток, которых показывали в кинокартине – то ли «Багдадский вор», то ли какая-то другая заграничная, сейчас и не вспомнить. Оказалось, сиреневое мыло отлично мылится, я быстро оказался по пояс в невесомой, хрупко-дырчатой, приятно пахнущей пене. Так что распрекрасно вымылся, покряхтывая от удовольствия. Облился из ведра, старательно вытерся и другим человеком себя почувствовал, бодрым и уверенным, ничуть не похожим душой на затравленного беглеца, – но, понятное дело, по-прежнему ни черта не понимал в происходящем, и не было никого, кто мог бы объяснить…
Кавалерийский старшина определенно был повыше меня ростом и в плечах пошире, так что его форма второго срока носки, в зеркало не смотрись, сидела на мне мешковато, и сапоги оказались великоваты – но все же не настолько, чтобы ноги в них хлябали. Главное, портупея моя, на меня подогнана…
Отнес свою форму Оксане, сказал, подумав:
– Как бы не увидели, что во дворе сушится… Деревенские сплетники, я так понял, тебя не напрягают, но если немцы нагрянут…
– Ничего, – сказала она спокойно. – Я все в сарае повешу, с улицы не увидят… Чаю хочешь?
– Вот от чаю не отказался бы…
Она ушла на кухоньку, вскоре принесла заварочный чайник, другой побольше, пузатую чашку с синими цветочками и вазочку с конфетами, забрала в охапку одежду (гусятину я, поразмыслив, вместе с жирным лопухом сунул в печку в бане) и ушла с напутствием быть как дома.
Ну, я и взялся чаевничать. Снова пошли странности: оба чайника были горячими – а ведь я не слышал, чтобы растапливала печку, да и не успела бы за столь короткое время. И конфеты оказались невиданные: шарики шоколадного цвета (и шоколадного вкуса) размером с вишню, и в них какой-то таявший во рту крем. Я снова не стал ломать голову: дареному коню в зубы не сморят. Тем более что заварка была правильная, чуть ли не дегтярного цвета. Так что я, оставив ворот гимнастерки незастегнутым (все равно был великоват, не по моей шее), выдул три немаленьких чашки и подобрал почти все непонятные конфеты. Кавалерийский старшина смотрел со стены сурово, словно хотел рявкнуть: «Чаи гоняешь, орел товарища Берии? А по дорогам немцы прут, как у себя по штрассе!» Ну посмотрел бы я на него на моем месте – мало было бы толку, кинься он в лихую атаку с клинком наголо на немецкие танки… Как у них там все же дела в Одесском военном округе? Это мы, очень похоже, оказались на направлении главного удара, а в других округах, хочется верить, дело обстоит не так уныло…
Покурить опять пошел на крыльцо. На сей раз Оксаны не было гораздо дольше – отсутствовала примерно столько времени, сколько и требуется, чтобы старательно все постирать. (Что у нее все же за фокусы с водой? Вот так и подумаешь: может, колдовство какое? Не пойдет. Во-первых, я, воспитанник советской школы, пионерии и комсомола, член партии, в колдовство решительно не верю. Во-вторых, о подобном и в детстве в сказках не читал. Не было там ничего о бытовом, так сказать, колдовстве, которым можно вскипятить воду или сделать вкуснющие конфеты, каких я в жизни не пробовал. С колдовством в сказках обстоит гораздо завлекательнее… а порой и гораздо страшнее…)
Оксана отнесла в баньку охапку одежды, потом подошла к крыльцу: рукава закатаны повыше локтя, белая блузка спереди во влажных пятнах, волосы чуть растрепались. Тыльной стороной ладони отвела с глаз выпавшую прядь:
– Заждался?
И снова в ее голосе и взгляде проявилось легкое кокетство, оставленное мною без мысленных комментариев… Я подумал и ответил нейтрально:
– Да не так чтобы… Спасибо, что для меня так старалась.
– Да какие это труды… – откликнулась она весело. – В кои-то веки настоящей хозяйкой себя почувствовала, со всеми прежними хлопотами… Покуришь еще или пойдем ужинать?
– Я б поужинал…
– Вот и пошли, хватит дымить на пустой желудок, как это у вас, мужиков, заведено…
Ужинали в горнице. Оксана надела другую блузку, синюю в белый горошек, застелила стол чистой белой скатертью с бахромой и стала проворно хозяйничать. Снова обозначились странности. Суп был как суп – с мясом, макаронами, морковкой-лучком и даже с перчиком, но опять-таки горячий, хотя у нее не было бы времени растопить печку и согреть. Хлеб необычный – вроде бы свежий белый, но не обычные буханки, а этакие каравайчики размером с чайное блюдце, духовитые, с хрусткой поджаристой корочкой. И свежайшая ветчина, как раз такая, какую я любил: сочная, почти без сала, во рту таяла, как мороженое прямо. Неоткуда взяться такой в деревенском сельпо. Ну, может, деревенские умельцы-свинобои такую делают. Хотя ветчина свежайшая, а ведь не пришло еще время резать свиней, не нагуляли еще мяса-сала. Да и на свинину не похоже, скорее уж на говядину, – но временами кажется, что и не говядина, и уж точно не баранина: из баранины сроду ветчины не делали…
Но вкусна была – язык проглотишь. И я, вспомнив совет чеховского героя «лопай, что дают», не задавая лишних вопросов, наворачивал за обе щеки, стараясь, впрочем, соблюдать правила хорошего тона за столом и не чавкать на всю деревню, как из голодного края.
Вот малосольные огурчики, тугие и хрустящие, были самые обыкновенные, с укропом и дольками чеснока. Оксана спросила, не дерет ли рот сухая ложка. Не особенно раздумывая, я ответил, что есть немного. Она вышла и вернулась с литровой примерно бутылкой, чуть ли не по пробку полной прозрачной светло-розовой жидкости. Поставила стеклянные чарочки и пояснила:
– Местные умельцы гонят…
Чокнулась со мной и осушила свою, не закашлявшись. И не удивительно: опрокинув свою чарочку и прислушавшись к организму, я подумал: местным умельцам следует памятник поставить, хотя бы нерукотворный! Не самогонка, а нектар, впервые в жизни такую пил – в брюхо пропутешествовала, как компотик, и не было привычного легонького ожога от крепкого спиртного, и не было знакомого ощущения в глотке. Вопреки пословице первая пошла соколом, да и вторая тоже.
В голову, как и следовало ожидать, вскоре ударило, – но легко, приятственно, совсем не так, как обычно ударяет самогонка. Точно, памятник нужно здешним умельцам поставить хотя бы мысленно…
Болтали мы непринужденно, но вскоре я стал замечать, что застольный наш разговор принял оборот… не подберешь определения с ходу. Интересный такой оборот. Многозначительный. Словно по уговору, мы оба не касались тягостных и непонятных событий, грянувших на рассвете двадцать второго июня. Говорили исключительно о довоенной жизни, она вспоминала забавные случаи из жизни и учебы своих школьников, а я, соответственно, забавные случаи из жизни во время службы на границе – там и смешное бывало не так уж редко. Ровным счетом никаких игривостей – и тем не менее вскоре я всерьез почувствовал этот многозначительный оборот – не в ее словах, но безусловно во взглядах, улыбках, интонациях. Именно так и обстояло, я себе ничего не нафантазировал, та самая лукавая игривость, на которую женщины мастерицы чуть ли не сызмальства, определенно присутствовала. Как-никак я вовсе не был невинным гимназистом и некоторые вещи просекал быстро. С Наташкой во время моего отпуска наконец произошло и происходило весь отпуск. Да и до того у меня еще в бытность курсантом случался, как выражался лейтенант Федя Шандыбин, тот еще ухарь насчет женских сердец, «полный и бесповоротный флирт». Не женат он был и не монашествовал, ухитряясь при этом ни разу не влипнуть в какие бы то ни было коллизии, житейские сложности и неприятные истории разной степени тяжести, – такое вот везение было у парня. Некоторые ему откровенно завидовали…
Ничего личного мы не затрагивали. Она ни словечком не обмолвилась о муже, ни разу не спросила, есть ли у меня жена или невеста, о тех самых игривых темах речь ни разу не зашла, – но все равно с некоторых пор я стал понимать, в каком направлении могут развернуться дальнейшие события. И уже не сомневался: если я хлопну еще чарочку и начнется то, что Федя, цинично переиначив идеологически выдержанную песню, называл «пойдут зеленые фуражки в яростный поход», никакого сопротивления не встречу, вовсе даже наоборот…
Однако как раз этого мне и не хотелось. Феде легче – он, по его собственному выражению, «ни разу сердцем не затрепетал», а у меня с некоторых пор обстояло совершенно по-другому. Когда мы с Наташкой окончательно решили, что поженимся в скором времени, я в последнюю ночь перед отъездом твердо пообещал хранить ей верность – и намеревался обещания не рушить. Так что держался, учено говоря, индифферентно – притворялся, что ничего не понимаю, не усматриваю потаенного смысла в ее взглядах, улыбках, интонациях. Пусть считает толстокожим чурбаном, переживу…
А потом (в бутылке оставалась еще примерно половина) я так и сказал с наигранной прямотой:
– Оксана, извини уж… Прилечь бы, намаялся за эти дни выше крыши и дальше некуда. А уж как подумаю, что спать мне на настоящей кровати, да еще чисто вымытому… – и старательно зевнул.
(Она сама говорила, что у нее в двух комнатках есть две кровати – от прежней хозяйки остались, к ней часто приезжала какая-то родственница из дальней деревни, то погостить, то просто оставалась ночевать.)
– Ну что ты, какие тут извинения, – сказала Оксана. – Я все понимаю, не бесчувственная. Нужно тебе отдохнуть как следует, неизвестно, какая дорога выпадет…
Она ничуть не выглядела ни обиженной, ни разочарованной – хотя на ее месте иные женщины именно это бы и чувствовали. Встала из-за стола, взяла керосиновую лампу (мы уже не менее часа сидели при лампе), сказала:
– Пойдем. Нет, вон в ту дверь…
Добрую половину комнатки занимала аккуратно застеленная кровать – с никелированными спинками, довольно новая. Именно такую мы с Наташкой видели две надели назад, когда укрылись от неожиданно хлынувшего «слепого» дождя в ближайшем магазине, оказавшемся мебельным. И смешливо переглянулись, явно подумав об одном и том же. Дождь кончился быстро, как всегда бывает со слепыми дождями, и я сказал, что такое брачное ложе вполне по деньгам лейтенанту погранвойск. Кто б знал, что до войны всего неделя…
– Слишком для меня роскошно, – сказал я. – А ты как же?
– За меня не беспокойся. В другой комнате кровать тоже не старая, очень удобная, хоть и односпальная. А вот лампа всего одна. – И поинтересовалась с хмельным лукавством: – Костя, ты не боишься спать в темноте?
– Я и в детстве не боялся, – сказал я чистую правду.
– Какой ты бравый…
– Спокойной ночи… и спасибо за все.
– Благодарить будешь потом, а пока ты еще здесь… Спокойной ночи.
И вышла, унося с собой чуть колышущийся свет. Не похоже, чтобы она сердилась из-за того, что я себя показал бесчувственным пентюхом, не способным понимать нехитрую дипломатию женской души. Вот и прекрасно. Если бы она на меня обиделась, было бы чуточку неловко – так радушно приняла, а я оказался чурбаном бесчувственным. На кровати две подушки – ну конечно, супружеская постель, неизвестно сколько времени простоявшая, как выразился бы наш старшина Еремеич, заведовавший каптеркой, укомплектованной наполовину. Возможно, Оксана так легко уступила мне супружескую спальню оттого, что о браке у нее сохранились не самые приятные воспоминания, – ну да что тут гадать, совершенно ни к чему. Завтра утром я пущусь в дорогу, в полную неизвестность и вряд ли когда-нибудь увижусь еще с Оксаной…
Я немного постоял, и глаза привыкли к темноте. Правда, темнота была не такая уж чернильная – небо ясное, безоблачное, и где-то слева высоко на небе появилась полная луна, – окно выходило на зады, от баньки, сарая и шеста со скворечником протянулись четкие тени, отчетливо был различим недалекий редкий лес. Что ж, это только к лучшему, можно просчитать пути отхода, то есть бегства со всех ног прямиком через картофельные ряды. Ночью немцы не ездят, это я уже уяснил, но могут нагрянуть на рассвете, заскакивали ж они в Жовтяны, до которых всего ничего…
Окошко было узковатое, но оборудованное на городской манер – две створки и шпингалеты. Я опустил нижний и поднял верхний, чтобы не возиться потом, в случае появления немцев, не потерять ни секунды. Приоткрыв одну створку, не спеша выкурил папиросу, пуская дым за окно, в ночную прохладу. Притворил окно, снял портупею и, особенно не раздумывая, на всякий случай спрятал пистолет под подушку. Разделся до исподнего, лег под свежую простыню, под тонкое одеяло, вытянулся, расслабился и почувствовал себя на седьмом небе – в чистой постели, сытно поужинал, в голове еще легонько шумит великолепная здешняя самогонка. Наташку бы сюда… Нет, тут же подумал я, прекрасно просто, что она далеко отсюда, там, куда не долетит и самый дальний немецкий бомбардировщик (чью дальность я прекрасно знал). Даже если учитывать, насколько далеко немцы за считаные дни прорвались, – не долетит. К тому же по пути немцев наверняка встретили бы сталинские соколы – не могла же наша славная военная авиация провалиться сквозь землю? А если еще предположить…
Я сбился с мысли – дверь тихонько скрипнула, а там и распахнулась. В комнату вторгся круг неяркого света. Лицо Оксаны в колышущемся пламени керосиновой лампы казалось совсем юным и загадочным – и чертовски красивым, еще более, чем днем.
Она была в ночной рубашке выше колен. Чтобы дойти до кровати, ей понадобилось всего-то два шага. Стоя надо мной, совершенно спокойным голосом, словно мы были сто лет женаты, сказала:
– Подвинься, ты на моем месте лежишь…
Я отодвинулся к стене, не был ни ошеломлен, ни даже удивлен – еще за столом сообразил, в каком направлении она, не особенно и маскируясь, направляет события. В башке был полный бардак. Оксана оказалась совсем близко, от нее приятно пахло тем самым шикарным мылом и гораздо сильнее – духами. Уже другими, но такими же незнакомыми и словно бы даже чуточку дурманящими…
Хотелось сквозь землю провалиться – и из-за Наташки, и из-за орла с кавалерийскими петлицами. Какой бы там у них ни случился разлад, не похоже, что они официально разведены (иначе зачем держать фотографию на стене?), значит, она все еще жена военного, который сейчас, очень может быть, не драпает, как я, а дерется с немцами. А я хоронюсь по лесам, лежу на его постели с его законной женой, в его великоватом мне исподнем… Есть из-за чего себя презирать…
Показалось, что она прочитала мои мысли: придвинулась вплотную, так что я чувствовал все ее горячее тело под тонкой рубашкой, шепнула на ухо:
– Не казнись, дурачок. У нас с мужем давненько уже все разлетелось вдребезги и бесповоротно. Не упомню уже, когда вместе и спали, – он, правда, порывался, а мне было категорически не по душе. Только потому и не разводилась, что его должны были послать на командирские курсы. Развод ему помешал бы, член партии к тому же. Чуть не на коленях просил повременить до осени, вот я и пожалела лихого конника, он, в общем, человек неплохой, обид я от него не видела, врать не стану…
Не скажу, чтобы эти признания меня так уж утешили и ободрили. И я ответил тихонько:
– У меня невеста есть.
Сам понимал, что прозвучало это скорее жалобно, чем убедительно.
– А ты с ней уже спал? – спросила Оксана и тихонько рассмеялась. – Спал-спал, у тебя лицо стало этакое важное… И, наверное, был у нее первым? По лицу видно, был. Неумелая, я так полагаю, или уже набралась умения? Ничего, мы ей не скажем. А я тебя поучу такому, что невесте обязательно понравится. Скажешь, в дореволюционной книжке прочитал, она и поверит…
Я сердито молчал, вспомнив одного парня из Библии, попавшего примерно в ту же ситуацию, – и от этого разозлился еще больше и на себя, и на нее. Библию нас побуждали читать в училище – пограничнику, по долгу службы вынужденному общаться с самым разным народом, знание Библии может пригодиться (и ведь пару раз пригодилось). Разница только в том, что парень от искусительницы сбежал, а мне и бежать некуда. Федя этого парня, истины ради, называл придурком, а один раз и вовсе непечатно…
Оксана смеялась:
– Ну вот в жизни не поверю, будто ты не знаешь на практике, что надо делать с красивой женщиной, которая к тебе сама в постель пришла… Ну что ты лежишь, как чурбан? Невесте верность блюдешь? А ты уверен, что она сейчас ни перед кем стройные ножки не раздвигает? – Ее ладонь проделала нечто довольно бесстыжее, и Оксана рассмеялась: – Не знаю уж, что ты там блюдешь, только ты в полной боевой готовности…
Глупо было бы противоречить очевидному – природа, черт бы ее побрал, поневоле брала свое. Словно бы в том же дурмане я повернулся к ней и крепко прижал к себе, ругал себя, но ничего с собой поделать не мог. А там и ночная рубашка на пол порхнула…
Проснулся я поздненько, в десять – ничего удивительного, уснул, когда за окном уже посерело той рассветной серостью, которая вот-вот должна перейти в синеву. Оксаны рядом не было, но через спинку кровати были переброшены моя форма и исподнее, и тут же стояли сапоги. Прошло не так уж много времени, и я подумал, что обмундировка должна быть еще сыровата – что же, Оксана спешит меня выпроводить? Однако, пощупав гимнастерку, я обнаружил, что она не просто сухая, как песок в пустыне, а еще и, сразу видно, старательно выглажена, как и мои парадные синие галифе, – что ж, Оксана должна была как следует постараться, а ведь в такой глуши в ее распоряжении наверняка был только утюг старого примитивного образца, куда сыплют раскаленные угли. Отглажено не хуже, чем в нашей командирской прачечной, которой заведовал мастер с дореволюционным стажем, вольнонаемный Самуил Маркович Лейзерович…
Хорошо, что не пришлось с облегчением стягивать старшинское исподнее, – я и так был гол, как Адам на картинах великих живописцев старых времен. Существенное отличие в том, что Адам был таковым до грехопадения, познания плотских страстей, как выражался Федя, а я этой ночью изрядно нагрешил.
Что оставалось? Я оделся, тщательно привинтив значки, замотал привычно чистейшие портянки, обулся и застегнул портупею с кобурой. На улице никаких тревожащих звуков не услышал – все так же собаки побрехивали, корова замычала, прошли люди, громко разговаривая о каких-то мирных деревенских пустяках, немцами, сразу можно определить, и не пахнет… Все равно нужно побыстрее отсюда убираться, после ночных забав тут тем более неуютно.
Не скажу, чтобы я так уж терзался раскаянием, – в конце концов, не мальчик, которого развратная красотка изнасиловала, все это надо как-то по-другому называть и безвинной жертвой себя не выставлять. Выходит, прав был ухарь Федя, когда говорил, что верность одной-единственной хранят только импотенты и покойники, да и у импотентов есть возможность верность нарушать…
Оксана сидела за столом в горнице и безмятежно чаевничала. Осведомилась с интонациями заботливой супруги:
– Выспался?
Вид у нее был самый невинный, словно и не она розовыми губками проделывала шалости, о которых я раньше только слышал, главным образом от Феди. Ну, женщины это умеют – после самых разнузданных ночных забав выглядеть форменными монашками. И такова уж мужская натура, что я вместо самобичевания поймал себя на игривой мысли: интересно, что выйдет, если предложить это Наташке? Если только получится ее увидеть, выбраться из проклятых мест, где по дорогам, куда ни глянь, – немцы, немцы…
– Садись чай пить, – предложила Оксана с той самой интонацией заботливой – и хозяйственной – жены.
– Сейчас, только выйду ненадолго… – сказал я.
Навестил аккуратный деревянный нужник под высокой двускатной крышей, выкурил папиросу на крыльце и вернулся в горницу. Оксана налила мне чая. Снова маленькие непонятности: хлеб – вчерашние каравайчики, а вот красиво нарезанный сыр странноватый – темно-желтый в паутине синих прожилок. В жизни такого не видел, но не пустился в расспросы. На вкус оказался очень даже ничего – как и увиденные в первый раз овальные печенюшки, таявшие во рту, как вчерашние конфеты. И только покончив со второй чашкой, обратил внимание на непонятный предмет: возле правого локтя Оксаны – стеклянное на вид полушарие, полное красивых ажурных словно бы снежинок, не походивших одна на другую. Нечто подобное я видел на столе начальника одного из погранотрядов, он сказал, что это пресс-папье заграничной работы, найденное им в тридцать девятом во время освободительного похода в кабинете офицера некоего учреждения, чьими бумагами наши очень интересовались, – и за красоту прихваченное в качестве военного трофея. Только там были не зеленые снежинки, а синие, желтые и красные завитушки, каким-то образом заделанные в стекло.
На пресс-папье я посмотрел мельком, оно меня нисколечко не занимало. Вплотную встал более насущный вопрос: как бы запастись провизией на дорогу? Судя по тому, чем Оксана меня щедро потчевала вчера и сегодня, запасы у нее есть, и она над ними не трясется. Надо подумать, в какой форме это высказать, – и хорошо бы найти что-то в виде емкости для воды…
И я дипломатично начал:
– Я тебе ужасно благодарен за… все. Только не могу я в своем нынешнем пиковом положении долго здесь рассиживаться…
– Собрался в путь-дорогу? – спросила она спокойно.
– Конечно, – сказал я. – Я же присягу давал. Где-то наши наверняка налаживают оборону, мне там самое место…
– Тянет повоевать?
– Присяга, – сказал я. – И враг на нашей земле…
– Понятно. Только вот что, Костя… Я тебя прямо сейчас познакомлю с одним человеком…
С совершенно спокойным видом она положила ладонь на пресс-папье – и по горнице прошел странный долгий звук, словно тронули струну великанской гитары. И за спиной у меня раздался переливчатый, мелодичный аккорд, словно бы в ответ, – но таким звукам неоткуда взяться в простой деревенской хате, и непонятно, что может их издавать. Ясно только, что это глубоко неправильно…
Оксана, убрав руку со стеклянного полушария, смотрела куда-то за мою спину, словно бы радостно. Я обернулся – и едва не заорал от дикой непонятности происходящего.
На стене, наполовину обрезав фотопортрет бравого кавалериста, открылся высокий, аркообразный проход, длинный коридор с покрытыми мерцающими фиолетовыми огоньками стенами. И там стоял человек в какой-то странной одежде.
Я ничего не пытался понять – сработала пограничная хватка. С грохотом опрокинув стул, вскочил и схватился за кобуру. Иногда непонятное нужно, не раздумывая, встречать пулей или, по крайней мере, брать на прицел…
Человек поднял правую руку – и с его ладони ко мне метнулись полосы зеленоватого света, а прямо в лицо ударил желтый, слабо светящийся луч – показалось, в лицо с размаху выплеснули полведра воды…
Сознание померкло.
…Вернулось сознание, можно так сказать, толчком, я открыл глаза и почувствовал себя так, будто проснулся трезвым и выспавшимся, – я всегда так просыпался, когда на сон хватало времени и голова не побаливала с похмелья, что пару раз случалось. Моментально взял себя в руки и попытался в темпе оценить окружающее. Все, что произошло, я помнил прекрасно: неведомо откуда взявшийся проход в самой обыкновенной стене деревенской хаты, странный человек, которого я не успел разглядеть толком, лучи света, метнувшиеся от его ладони, желтое сияние, ударившее в лицо, как выплеснутая из ведра теплая вода, – и все это произошло наяву…
Первые ощущения и впечатления… Крайне похоже, я лежал на земле – твердой, летней, лежал прямо-таки по стойке «смирно», вытянутые руки прижаты к бокам. Наклонив голову, прижав подбородок к шее, увидел свою гимнастерку, галифе, сапоги, ремень и кобуру на нем. По обе стороны от меня и далеко впереди за носками сапог росла высокая ярко-зеленая трава, толстые стебли, заканчивавшиеся пучками длинных остроконечных листьев и цветками наподобие ландышей, только не белого, а оранжевого цвета. А дальше стеной стояли деревья в зеленой листве. Никогда раньше не видел таких цветов, да и в деревьях почудилось что-то незнакомое.
Но главное не в этом. Главное, я, как младенец в пеленки, был с головы до ног укутан в некое подобие рыбацкой сети – только ячейки в виде полукругов и сеть словно бы целиком из зеленоватого света, полупрозрачного, сквозь который четко просматривались и гимнастерка, и галифе, и портупея, и голенища сапог. Попробовал пошевелиться – и не смог, словно был связан с головы до ног. Эта чертова «сеть» не давила, ее вообще не чувствовалось, – но пошевелиться не удавалось, свободны были только голова и шея…
Солнца я не видел – такое впечатление, будто вокруг было раннее утро или вечер, а ведь только что стояло не такое уж раннее утро, день близился к полудню, и солнце должно вылезти высоко. Но вместо солнца…
Но вместо солнца высоко в небе (чуточку не такое небо, не просто синее, а чуточку зеленоватое) почти надо мной стояла предельно странная луна: ярко-коричневого цвета полумесяц рожками вверх – луна такой бывает либо на пределе ущерба, либо на пределе рождения, – но это насквозь неправильная луна, какой не должно быть, никак не должно!
Слева раздался спокойный мужской голос:
– Я вижу, опамятовался?
Вздрогнув от неожиданности – точнее, будто током тряхнуло, что уж там, – я повернул голову в ту сторону. Там лежало поваленное дерево толщиной примерно в обхват, на нем сидел мужчина в странной одежде и разглядывал меня с совершенно спокойным выражением лица, словно бы даже и хозяйским. Как ни в чем не бывало поинтересовался:
– Как себя чувствуешь? Надеюсь, не перепуган до смерти? Если что, у меня при себе успокоительные капли, прекрасно действуют…
В голове у меня клокотал совершеннейший сумбур, я и не пытался пока что строить никаких догадок, где очутился, каким образом и для чего все затеяно, – но кое-какие рефлексы заработали. Никак нельзя было показать слабость – особенно в таком положении. И я сказал, очень надеясь, что в голосе звучит должная язвительность и он не дрожит:
– Спасибо, нет необходимости. Обойдусь без ваших капель…
– Отлично, – сказал он без тени насмешки, спокойно и деловито. – Рад, что вы оказались достаточно хладнокровным, это нам сбережет время и труды…
Любопытная вещь наблюдалась: он словно бы неплохо говорил на чистейшем русском языке, – но в то же время слышалась, гораздо тише, какая-то иностранная речь, незнакомая, так что я не понимал ни словечка, но ошибиться не мог – так и обстояло…
– Прекрасно, – повторил он. – Давайте знакомиться. Нам с вами не один день предстоит заниматься делом, без имен просто не обойтись. Меня зовут Грайт. Тебя я уже знаю, Костатен…
Очень может быть, иначе моего имени он выговорить не мог.
– К тебе я уже присмотрелся, – сказал назвавший себя Грайтом. – И к другим, которые выглядят в точности как ты. Твой черед присмотреться ко мне как следует – я не сомневаюсь, что в твоих глазах выгляжу диковинно… как сначала выглядели в моих глазах твои соплеменники. Но я уже привык, а ты – пока нет… Присмотрись. Я не юная купальщица и смущаться не буду.
Я и без его, изволите ли видеть, позволения смотрел на него во все глаза, пытаясь догадаться, что это за тип.
Ему, так я думаю, было лет сорок. Решительное, волевое и этакое хищно-красивое лицо, чуть вытянутое. Светло-серые холодные глаза, черные, густые, тщательно причесанные волосы до плеч. Чистейше выбрит, без бороды и усов. Особых примет нет, но в толпе безусловно не затеряется, выразительное лицо, запоминающееся. Чувствуется в нем этакая спокойная, уверенная властность, присущая старшим командирам. Все это я в темпе прокачал, как человек, знакомый со словесными портретами и сам умевший их составлять. Добавить ему вместо теперешней одежды латы – и получится сущий рыцарь со старинной картины, жесткий и безжалостный, с равным успехом способный и прекрасную даму спасти от любой напасти, и преспокойно изрубить противников, – а то и повесить пленников прикажет без малейших колебаний…
Да, одежда… Интересная одежда. Темно-коричневый то ли камзол, то ли кафтан с широким отложным воротником, застегнутый под горло массивными пуговицами цвета серебра (а может, и серебряными), без кружев и украшений, с двумя боковыми накладными карманами, большими, квадратными, и еще одним, поменьше, впереди с левой стороны над талией, и от него к пуговице тянется массивная цепочка золотого цвета (а может, и золотая) – часы? Такого материала я прежде не видел – наподобие вельвета, но рубчики раза в три пошире. Темно-коричневые штаны из того же материала, не в обтяжку, но и не мешковатые, ничуть не похожие на казацкие шаровары былых времен. Я, разумеется, не портной, но его одежда показалась мне дорогой и хорошо пошитой. Но самое интересное – пояс и то, что на нем. Пояс крайне напоминает кольчугу – точно так же состоит из множества мелких колечек искусного плетения, с массивной вычурной пряжкой золотистого цвета (неужели золото?), и посреди нее – большой, с вишню, камень густо-зеленого цвета – отшлифованный, чуть продолговатый (неужели какой-нибудь самоцвет? Когда-то их не умели гранить, только шлифовали). Слева – ножны из темно-вишневой кожи, во всю длину крест-накрест перевитые черными лентами со множеством маленьких бляшек золотистого цвета, очень похожих на неизвестные мне цветы о шести лепестках. Меч, конечно, – солидный эфес с затейливой крестовиной, выгнутой вверх и кончавшейся чем-то вроде когтистых птичьих лап, с затейливой формы навершием, увенчанным таким же крупным зеленым камнем. Поближе к пряжке – кинжал в таких же ножнах, с такой же рукоятью и зеленым камнем; такое впечатление, что и меч, и кинжал вышли из одной мастерской, очень уж похожи по стилю исполнения. Слева – плоский футляр из коричневой кожи, с массивной застежкой, прямоугольный, вытянутый в длину, похожий на подсумок для винтовочных патронов, но не такой толстый.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?