Текст книги "Цвет твоей крови"
![](/books_files/covers/thumbs_240/cvet-tvoey-krovi-255216.jpg)
Автор книги: Александр Бушков
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Ну и сапоги – из мягкой черной кожи, высокие, чуть ли не по колено, с высокими каблуками и шпорами с зазубренными колесиками. По верху голенищ венчик из цветков золотистого колера – таких же, как на ножнах, но побольше, на ножнах они размером с двоячок, а на сапогах – с троячок.
Такие вот первые впечатления, ни на шаг не приближавшие к ответу на насущнейший вопрос: где это я оказался? Ясно уже, что это не знакомая мне Белоруссия, а какое-то другое место, – но где? Если вспомнить парочку известных фантастических романов о том, как люди нежданно-негаданно проваливались в далекое прошлое… Нет, отпадает. Я не историк, да и не большой любитель истории, но и книги исторические почитывал, и в музеях бывал, и старым оружием интересовался. Старинные люди и в самом деле носили мечи, сабли вошли в употребление гораздо позже, но вот одевались они совершенно иначе, видывал на картинках и картинах. Не берусь судить непреложно, но впечатление такое, будто его одежда, пусть и непривычного фасона, ничуть не похожа на средневековую, стиль другой. Между прочим, одежда не просто выглядит опрятной, чистой – она еще словно бы совсем недавно прилежно отглажена, а сапоги смотрятся хорошо почищенными, ни грязи, ни пыли…
Признаться, в первый момент, когда я очнулся, а он еще не заговорил и я не разглядел его толком, мелькнула догадка, – но я прогнал эту мысль и не собирался к ней возвращаться – не просто сумасбродство, полный абсурд… Мысль была – что я угодил в лапы к немецким диверсантам, охотившимся за командирами как наиболее предпочтительными «языками». Вот уж вздор… Диверсантов я навидался, в сорок первом они частенько лазали через границу, а с наступлением лета и вовсе пошли косяком, так что я участвовал в трех боестолкновениях. И пленных насмотрелся, допросы проводил, как и сослуживцы. Какой диверсант напялил бы такую вот одежду, моментально привлекающую самое пристальное внимание, да еще меч с кинжалом нацепил? Диверсанты либо ходили в нашей военной форме, либо в гражданской одежде, опять-таки старались не выделяться – колхозник, горожанин, сельский интеллигент… Но главное – диковинный коридор, открывшийся в хате Оксаны, и этот полумесяц в небе. Никакому диверсанту не под силу такое устроить. И если подумать, вокруг вовсе не далекое прошлое – ни в каких старинных книгах ни словечком не упоминается о такой вот луне диковинного цвета и очертаний…
– Насмотрелся? – спокойно спросил Грайт.
– Насмотрелся, – постарался я ответить так же спокойно – пусть не думает, что я растерян, подавлен, смят.
– И каковы же впечатления? – осведомился он с усмешкой.
Это была именно усмешка, а не улыбка – скупая, без особых эмоций, усмешка сильного, уверенного в себе человека, не склонного давить своим превосходством, торжествовать над собеседником. Что ж, такие люди гораздо опаснее чванливых гордецов, пусть умных и хитрых, но излишне дающих волю эмоциям, неуместным в серьезном деле…
И я сказал чистую правду:
– Ты производишь впечатление серьезного человека.
– Рад слышать, – ответил он без улыбки. – Со своей стороны могу сказать то же самое. Это искренняя оценка – ты не юная девица, млеющая от приятных хвалебных словечек… Ты очень хорошо держишься. Никаких истерик, даже не дернулся ни разу, спокойно лежишь… Ты ведь уже понял, что все это, – он повел рукой, – и я в том числе, тебе не снится, не мерещится от дурманящей отравы или умственной хвори? Ты, несомненно, удивлен и растерян, но сохраняешь спокойствие и выдержку… Это мне нравится. Понял ведь, что вокруг не сон и не видение?
– Предположим, – сказал я. – Так где я? Что это за место?
– Ты очень хорошо держишься, Костатен, – повторил он одобрительно, с усмешкой. – Это позволяет питать определенные надежды… Ну, ничего удивительного, ты, я уже знаю, порубежный стражник, а туда всегда набирали сметливых и сообразительных. У нас давно нет порубежников, но мой отец и дядя когда-то служили не в войске, а как раз в порубежниках – старая семейная традиция, знаешь ли… Что это за место? Ответить, с одной стороны, просто, а с другой – невероятно сложно… Видишь ли, это другой коэн. Коэн, как бы тебе объяснить доходчивее… Знаешь, я сам не могу обсказать учеными словами, я в них не силен, как и ты, наверное. Коэн – совершенно другой мир, лежащий где-то… в общем, совсем не там, где твой. Невероятно далеко – причем я не про обычные расстояния, которыми меряют путь. Как-то по-другому далеко… и в то же время близко. Ага! Это как страницы книги – они тесно прилегают друг к дружке, существуют бок о бок, но ни одна буква не может попасть на соседнюю страницу. С коэнами обстоит несколько иначе – есть Тропы, по которым можно пройти. Что я и сделал, а потом мы оба прошли по Тропе… правда, я своими ногами, а ты у меня на плече, как мешок зерна, но это не меняет сути… Ты что-нибудь понял?
Я постарался допустить в голос побольше язвительности:
– Может, тебя это и удивит, но я понял все.
– Меня это не удивляет, а радует, – сказал Грайт бесстрастно. – Позволяет упростить дело, обойтись без лишних слов. Итак, пользоваться Тропами в вашем коэне не умеют, но какое-то представление о них имеют. Не стану тебя спрашивать, как так вышло, – совершенно бесполезные сейчас подробности. Гораздо важнее то, что ты меня понял с лету, и долгих растолковываний не потребуется… Время нас нисколечко не торопит, но терпеть не могу излишнего многословия…
Я и в самом деле прекрасно его понял – благодаря своим литературным пристрастиям. Класса с четвертого полюбил научную фантастику, – а у дяди в чулане откопал в свое время подшивки старых журналов, не издававшихся давненько, делавших упор главным образом на приключения и фантастику. Не помню уже, «Всемирный следопыт» это был или «Мир приключений», но помню хорошо, что подшивка была за двадцать пятый год, когда я еще в школу не ходил и вообще читать не умел. Кажется, фамилия автора была Земкович или Зеликович – позже мне его вещи не попадались. А рассказ назывался «Следующий мир». Следующие миры как нельзя лучше подходили под описание того, что Грайт назвал коэнами. Там некий ученый изобрел аппарат, позволяющий в следующие миры попадать, – и пустился со своим ассистентом по ним путешествовать. Отличие только в том, что тем ученым не попались обитаемые следующие миры, где обитали бы чертовски похожие на нас люди, – а мне вот повезло… как утопленнику…
– Давай без многословия, Костатен, – сказал Грайт. – И говорить буду безо всяких уверток, чтобы ты не начал видеть во мне врага, мы должны с самого начала стать пусть не друзьями, но безусловно сподвижниками. Именно так. Вот так уж вышло… Ты нам нужен, чтобы участвовать в серьезном, важном и, поверь на слово, благородном деле. Я понимаю, ты сердит на то, что тебя так бесцеремонно… захватили. Но что было делать? По некоторым причинам ты крайне подходящий для нас человек. Вот и пришлось… как пришлось. Вряд ли бы ты согласился добром, если бы я тебе открылся и попросил содействия, верно ведь? Вот и пришлось… применить немного насилия. Я не добрый и не злой. – Его лицо было жестким, а глаза холодными. – У меня просто-напросто не было другого выхода. Цель, что перед нами стоит, – благородная и, не сочти за высокие слова, великая. Ради нее я пошел бы и на что-то большее, чем силком прихватить человека из другого коэна. Выбора, скажу тебе честно, не было. Ты по некоторым причинам подходил как нельзя лучше. Искать другого было бы слишком долго, и неизвестно, когда бы еще нашли такого же подходящего. Еще раз повторяю – у меня… у нас просто-напросто не было другого выхода. Это меня в какой-то степени извиняет, я думаю. Очень уж ты нам подходил…
– Интересно, почему? – саркастически бросил я.
– Понемногу сам поймешь, а сейчас мне хотелось бы избежать лишнего многословия. Пока что скажу одно: ты нам очень нужен, и тебе предстоит стать равноправным участником некоего предприятия. По-моему, ты ухмыляешься с явной насмешкой. Я правильно понял?
– Как нельзя правильней, – сказал я. – Красивые слова ты говоришь – равноправный сподвижник… Только где тут равноправие, если ты свободно сидишь, а я валяюсь…
Я не закончил – и не знал, как и назвать опутавшую меня сеть из неяркого света. В нашем языке таких слов вообще не было.
– Разумная предосторожность, – сказал Грайт. – Неизвестно было, как ты себя поведешь. Я боялся даже не того, что ты сдуру на меня набросишься, – сумел бы отбиться. Ты ведь мог и сломя голову припустить в чащобу, и гоняйся за тобой потом…
К этому времени я окончательно убедился: ощущения меня не обманывают, вокруг шеи и в самом деле что-то вроде бы надето, словно узкий ошейник. Эта непонятность не душила, но, пока я лежал навзничь, легонько давила на шею, будто не так уж мало весила и отнюдь не из бумаги сделана. Кожей чувствовался металл. Но в расспросы я не пустился – всему свое время…
– Ну что же, и в самом деле пора тебя освобождать, – невозмутимо произнес Грайт. – Ты себя показал человеком хладнокровным, так что, очень надеюсь, глупостей не наделаешь. – Он усмехнулся все той же усмешкой, словно по-другому и не умел. – Как-никак должен понимать, что я – единственная твоя опора в этом коэне, и в свой ты без меня ни за что не вернешься…
Он достал из кармана нечто вроде большой желтой стекляшки круглой формы, встал, склонился надо мной и провел ею от моей шеи к ногам, словно резал что-то. Опутавшая меня «сеть» моментально исчезла, и я почувствовал себя свободным. Встал, потряс руками, прислушался к себе – тело ничуть не затекло; если не врали часы, – а они у меня отличные, швейцарская «Докса», некоторым образом трофейные, – с той поры, как началась вся эта чертовщина, прошло не больше двадцати минут.
Пока Грайт усаживался на прежнее место, я оценил обстановку. Пояс привычно оттягивала тяжесть пистолета, и положение мое было самое выгоднейшее: огнестрельного оружия при нем не видно, меч и кинжал против ТТ не пляшут. Могу, как учили, грамотно отпрыгнуть, даже грамотно упасть с перекатом, выхватить пистолет и взять его на прицел…
А вот дальше-то что? Требовать, чтобы он отправил меня назад? Ясно, что мужик твердый, может и под дулом пистолета не дрогнуть. Да и как я узнаю, что он в самом деле отправляет меня назад? Вновь шарахнет светом, свяжет вмиг… Выходило, он прав – единственная моя опора здесь, так что рано рыпаться…
И я остался стоять. Поднял руку к шее – тяжесть вокруг нее по-прежнему чувствовалась, – взялся за верхнюю пуговицу гимнастерки, уже чувствуя под воротом что-то жесткое.
– Не трудись, – сказал Грайт. – Вот, посмотри.
Он расстегнул верхние пуговицы кафтана – буду уж называть это кафтаном простоты ради. Под ним обнаружилась белоснежная рубашка в синюю полоску, без пуговиц, явно сшитая из одного куска, с вырезом наподобие тех, что на майках, – и там, в вырезе, на сильной шее я увидел нечто вроде ожерелья из прямоугольных звеньев, с синими и желтыми камнями посередине, скрепленными колечками того же серебряного цвета.
– Вигень, – сказал Грайт. – У тебя на шее такой же. Потому мы и понимаем друг друга.
– А что это?
– Как бы тебе объяснить… А! Это такая магия. У нас магия в ходу, правда, не таком уж большом. – Он похлопал ладонью по стволу дерева. – Садись, разговор будет не такой уж короткий.
Я сел. Достал из нагрудного кармана пачку «Корда», привычно примял двумя пальцами картонный мундштук и чиркнул спичкой. И курить зверски хотелось после всех этих чудес, и любопытно было, как этот хрен с мечом отреагирует на сие зрелище.
Зря я рассчитывал его поразить или по меньшей мере удивить. Он преспокойно достал из кармана короткую черную трубочку с прямым чубуком и матерчатый мешочек с завязками, в котором моментально угадывался кисет, распустил тесемки и принялся набивать трубку совершенно так, как это делали все знакомые мне курильщики. Настал мой черед удивиться: он достал нечто вроде синей полусферы с металлическим ободком, накрыл ею трубку и повернул ободок. Почти сразу же вырвался клуб дыма.
– Вот так. Чуточку по-другому, и не более того. – Судя по его глазам, он разгадал мой нехитрый замысел и вмиг поставил меня на место. – Перейдем к делу? А дела складываются так: время назад… по вашему счету лет тридцать назад, когда я был еще мальчишкой, нашу страну одолели захватчики. Не обычные завоеватели – невиданные прежде создания из какого-то другого коэна. Сопротивление они сломили очень быстро, пустили в ход оружие, которому наши отцы не смогли ничего противопоставить. И с тех пор господствуют, и отнюдь не милостиво. Сопротивляться до последнего времени не было возможности. А теперь такая возможность появилась… Хочешь что-то спросить?
– Я смотрю, они оставили вам оружие, – сказал я, кивнув на его меч. – Значит, не так уж и угнетают? Насколько я знаю историю войн, победители всегда отбирали у побежденных оружие. Или вы партизаны? – Увидев легонькое недоумение на его лице, я постарался отыскать подходящие слова. – Те, кто борется против захватчиков, укрываясь в лесах?
– Вот уж нет, – сказал он. – В лесах прячутся только разбойники, а это совсем другое. Никаких пьортызан у нас нет, потому что их и быть не может. Почему так, объясню по дороге. Сейчас жаль тратить время. А оружие… Видишь ли, на них наше оружие совершенно не действует. Потому его нам и оставили.
– И магия тоже не действует?
– И магия тоже. Еще и оттого, что вся наша магия, как это сказать, мирного, повседневного характера. Вроде бы в незапамятные времена была и боевая, но никто не знает, правда это или легенды. Даже если правда, ее давным-давно нет… Словом, открытый бой невозможен. Но есть не так уж мало людей вроде нас. Мы не воюем открыто, иначе быстро оказались бы перебиты все до одного. Мы потихонечку, в глубокой тайне и с величайшей осторожностью готовим планы полного уничтожения захватчиков. – Его лицо прямо-таки озарилось хищной радостью, голос стал звонким от волнения. – И мы нашли возможность, Костатен! Оказалось, она есть. Ватаки… захватчики ее не предусмотрели, а мы обнаружили только в самое последнее время. Мы всерьез рассчитываем перебить их начисто… но тут есть свои тонкости. Перебить их можно, но нахлынут новые. Существует такое место, сооружение, приспособление… я не могу подобрать слово, потому что его попросту нет. Простоты ради мы называем это Мост. Кто-то несколько лет назад придумал название, и оно со временем прижилось. Не хуже и не лучше любого другого, суть не в названии… Это не просто Тропа – скорее уж широко распахнутые ворота в другой коэн, большой надежный мост вроде наших каменных. Если его разрушить, ватаки окажутся отрезаны от своего коэна и не смогут быстро создать новый мост – это выяснено совершенно точно… – Он покривил губы. – Ценой не одной человеческой жизни… Ватаков у нас не так уж много, несколько сотен. Мы их перебьем раньше, чем они успеют получить подмогу. Главное – разрушить Мост. Вот в этом ты нам и поможешь.
– А у вас самих, значит, силенок не хватает? – не без иронии спросил я. – Непременно нужен кто-то из другого… коэна?
– Представь себе, примерно так и обстоит, – сказал Грайт. – Слишком долго было бы объяснять, скажу просто: далеко не каждый может проникнуть в замок, где расположен Мост. Ты – можешь. А потому я тебя и уволок безо всяких церемоний. Мы поедем к Мосту все вместе, и ты туда пойдешь, сделаешь все так, как я тебе расскажу. Это будет не так уж трудно, поверь.
– Что, придется воевать?
– Могу тебя заверить, что нет. Главная опасность для нас – сама дорога.
– Вас разыскивают?
– Можно сказать с уверенностью: пока нет. Но ехать нам несколько дней, и все может измениться. В тайну посвящено не так уж много людей, но и не столько, чтобы их можно было пересчитать по пальцам одной руки и даже двух. Предательства уже случались, шпионов и наушников у ватаков хватает. Далеко не так опасен Мост, как дорога к нему. – Он усмехнулся. – В последнее время это превратилось прямо-таки в поговорку, правда, имеющую хождение среди узкого круга посвященных. Ну вот вкратце и все, что тебе следует знать. Остальное расскажу по дороге, когда будет свободное время. Отсюда пора уезжать: место безопасное, но осторожности ради не стоит надолго засиживаться на одном месте…
– И ты так уверен, что я с тобой поеду?
– Прости за прямоту, а куда ты денешься? – усмехнулся Грайт. – Слишком многое поставлено на кон, чтобы отпустить тебя с расшаркиваниями и вернуть назад. Говорил уже: я не злой и не добрый. У меня нет другого выбора, вот и все.
– Принуждать будешь?
– Какие глупости, Костатен, – поморщился Грайт. – Принуждением тут ничего не добьешься. Если откровенно, я в крайнем случае доставил бы тебя к месту связанным и в повозке, но это не годится. В первую очередь оттого, что так можно привлечь внимание и все провалить. Если ты поедешь добровольно, ничем не отличаясь по внешнему виду от окружающих, риск гораздо меньше…
– Ну а если я все же категорически откажусь?
– Боишься смерти? Ты воин, да вдобавок порубежник…
– Не боюсь, – сказал я. – Но у меня – своя война, от которой я не собираюсь прятаться, наоборот…
– Это недолго, – сказал Грайт. – Мост не так уж и далеко. Несколько дней, по вашему счету не более недели. Потом я отправлю тебя назад. Вряд ли это нарушит твои планы на жизнь. Не будешь же ты меня уверять, что исход войны зависит исключительно от тебя? У нас давно нет ни войны, ни войска, но кое-какие знания сохранились, да и отец с дядей были воинами, рассказывали. Ты один из превеликого множества роберов… командиров невысокого чина. Неделей раньше, неделей позже – какая разница? Насколько я могу судить, война у вас разворачивается грандиозная, в нее втянуты с обеих сторон леадры… миллионы людей, и это надолго. Успеешь еще навоеваться…
– Ну если уж совсем откровенно… – сказал я. – Как-то не особенно и тянет выступать на одной из сторон, ничего не зная ни о той, ни о другой. И откуда я могу знать, что по миновании во мне надобности ты меня и в самом деле отправишь назад? Пока что все это не более чем слова.
– А тебе не остается ничего другого, кроме как верить словам, – спокойно сказал Грайт. – Какие тут жуткие клятвы… Откуда тебе знать, что это и в самом деле клятвы, которые нельзя нарушать, а не словесная шелуха, которую я выдумал на ходу? Придется уж верить мне на слово. – У него был вид человека, только что осененного свежей идеей. – Как насчет этого?
Он достал из кармана другой кисет, замшевый, распустил завязки и высыпал на ладонь груду зазвеневших монет размером с пятак, но чуть более грубой чеканки. Встряхнул пригоршней и сообщил:
– Это золото. Я могу после уничтожения Моста дать тебе очень много золота, столько, что еле унесешь. Я немного освоился в вашем коэне. У вас в некоторых смыслах удивительная страна. Деньгам у вас придают гораздо меньше значения, чем в других странах вашего коэна… но ведь и у вас есть люди, должным образом ценящие золото. Я точно знаю, такие люди есть. Золото у вас обращается потаенно, но имеет хождение, и на него можно приобрести много хороших вещей. Согласен, что так и обстоит?
Я поневоле вспомнил паскудного зоотехника, у которого мы три месяца назад делали обыск и нашли жестянку из-под дореволюционного печенья «Эйнем», до половины заполненную золотыми монетами, колечками-сережками. Действительно, золото любил, с немцев брал исключительно золотыми царской чеканки, и они платили – старый был агент, полезный, немало напаскудил, почему и под расстрел пошел…
– Согласен, что скрывать, – кивнул я. – Но вот меня золото совершенно не привлекает, хоть ты его бочку насыпь…
– Ну, тогда остается последний довод… – Он усмехнулся той усмешкой, к которой я стал уже привыкать. – Что ты так напрягся, Костатен? Я не собираюсь причинять тебе ни малейшего вреда, наоборот. Я тебя отпущу, иди куда глаза глядят, не буду препятствовать. Я даже не буду забирать у тебя вигень, он сам по себе делает тебя преступником, подлежащим смерти. Если у тебя найдут вигень, неторопливо сдерут кожу на площади при большом стечении народа, обожающего такие зрелища. Право же, я тебе не вру. Но это в городе, а ближайший город далеко отсюда. В окрестности лишь деревни. Места тут глухие. Крестьяне – народ своеобразный, особенно в глуши. Чужака в диковинной одежде они, могу тебя заверить, быстренько и без затей припорют вилами. Ради пущего душевного спокойствия – а вдруг ты какой-нибудь злой дух? В городах уже не верят особенно в злых духов, но в такой глуши все иначе. Впрочем, тебе и в городе придется несладко. Предположим, ты окажешься оборотистым, скажем, убьешь одинокого путника и заберешь его одежду. И что это тебе даст? При том, что ты не знаешь о здешней жизни ничегошеньки, будешь хуже ребенка и очень быстро выдашь себя. В этом случае только два пути: либо с тебя сдерут кожу за вигень, а предварительно будут долго пытать, чтобы установить, где ты его взял, один из самых запрещенных предметов. Либо судья окажется мозговитым и уведомит о тебе ватаков. Они, будь уверен, заинтересуются твоей персоной и, как только сдерут вигень – а они непременно сдерут, – обнаружат, что ты за пташка. И в этом случае начнутся долгие вдумчивые расспросы с пытками. Так что изволь, иди куда хочешь, ковром дорога! – Он сделал широкий жест левой рукой.
В его голосе не было ни злорадства, ни торжества, только усталая радость победителя в поединке.
– В конце концов, никак нельзя сказать, что ты уникален и незаменим, – добавил Грайт. – Спешить мне некуда, небо не падает на землю. Рано или поздно подыщу другого подходящего, который окажется сговорчивее тебя… или это сделают другие, я не единственный, кто по Тропам ходит в ваш коэн. Потеряем некоторое время, и только. Меж тем, я уже говорил, поездка займет не больше вашей недели. А потом я отошлю тебя назад. Что решишь?
Я угрюмо ссутулился на стволе поваленного дерева. Прекрасно понимал, что он загнал меня в угол, не оставив ни выбора, ни выхода. Некуда мне было деваться. Даже если он изрядно преувеличил грозящие мне в большом мире опасности, мне суждено остаться здесь навсегда…
– У меня нет выхода, – сказал я угрюмо.
– Надеюсь, ты не впадешь в черную тоску и не повесишься при первом удобном случае?
– Не дождешься, – сердито бросил я. – Ладно, я еду с тобой и подчиняюсь твоим приказам. Будь уверен, не сбегу по дороге – некуда…
– Вот и прекрасно, – облегченно вздохнул Грайт. – Я понимаю, сейчас ты зол, как демон Факата, но, надеюсь, успокоишься и перестанешь дуться… Вот что, Костатен, – сказал он уже другим тоном. – Я знаю, у тебя в этом кошеле – оружие. Можно посмотреть? Никогда в руках не держал…
В его голосе звучало неподдельное любопытство, я бы даже сказал, совершенно ему не свойственное, прямо-таки мальчишеское. С таким лицом и таким голосом просил у меня «подержать револьвер» пионер-племянник. И я поступил как тогда с Тошкой – достал ТТ, выщелкнул обойму, а за ней и патрон из ствола.
– Э нет! – воспротивился Грайт. – Положи эти штуки назад и покажи, как выстрелить!
– У вас, я так понимаю, такого оружия нет?
– И не бывало. Я знаю, там есть какой-то горючий порошок, который бросает кусочек металла так быстро, что его не видно глазом, в отличие от стрелы… Костатен!
И вновь это не прозвучало приказом – он мне снова напомнил Тошку, просившего «дать стрельнуть». Я не дал – но тут как-никак был взрослый человек, мой командир в загадочном предприятии… Так что я вставил обойму, загнал патрон в ствол, снял курок с предохранительного взвода и рукояткой вперед протянул ему пистолет, кратенько пояснив, где нажимать, и предупредив ни в коем случае не направлять дуло ни на себя, ни на меня.
Грайт выпрямился во весь рост, держа пистолет в вытянутой руке, – довольно, как и следовало ожидать, неуклюже, но твердо. Интересное у него стало лицо – словно бы пылавшее воодушевлением, не вязавшимся с его прежней холодной невозмутимостью. Сжав губы, прицелился в ближайшее дерево, росшее метрах в пятнадцати, незнакомое, с торчащими вверх ветками и пучками овальных листьев, со стволом словно бы в крупной ромбовидной чешуе. Нажал на спуск – как случается с новичками, слишком резко, пистолет подпрыгнул у него в руке. В дерево он все-таки попал, брызнули щепки, так обильно, словно туда не пистолетная пуля угодила, а крупнокалиберная или даже малокалиберный снаряд. Выстрелил вторично, снова взлетели щепки. Когда я понял, что он в азарте пальнет и в третий раз, одернул без колебаний:
– Эй, погоди! У меня осталось мало… зарядов.
Он, как ни удивительно, послушался. Протянул мне пистолет рукояткой вперед, держа пальцы подальше от спускового крючка – учился на ходу, ага, – выдохнул все с тем же восторженным видом:
– Прекрасно…
Я вложил пистолет в кобуру, пожал плечами:
– Вот так и живем…
Снова став прежним, жестким, собранным, невозмутимым, он сказал непререкаемым тоном:
– Не стоит жалеть, что патронов у тебя мало. Все равно твое оружие придется оставить здесь. Может попасть в чужие руки…
Очень интересно! Огнестрельного оружия у них нет и никогда не было, но слово «патроны» он произнес по-русски без малейшей запинки, не произнося вместо него, как уже было несколько раз, местный эквивалент…
– А какая разница? – спросил я. – Если и за вигень, ты сам говорил, с нас так и так сдерут шкуру? Или нас это не касается?
– Это всех касается, – отрезал Грайт. – Но о вигене ватаки знают, а о том, что у нас есть такое оружие, знать не должны. Я ясно выразился?
– Уж куда яснее… – проворчал я. – Ты командуешь…
Мы вновь уселись на поваленный ствол, я закурил папиросу, он – трубку. Потянулся к кармашку. Это и в самом деле оказались часы, золотые, циферблата я не видел, но обратная сторона была усыпана прозрачными шлифованными камнями, синими, красными и желтыми.
– Пора собираться в дорогу, – сказал Грайт. – Докурю только… У тебя есть какие-нибудь вопросы?
– Пожалуй, – сказал я. – Из чистого любопытства… Теперь совершенно ясно, что вы с Оксаной не первый день знакомы: то-то и еда у нее слишком роскошная для деревни, и эта стеклянная штука, и то, что она нисколечко не удивилась, когда ты появился из стены… Она ваша или просто с тобой сотрудничает?
– Сотрудничает, – сказал Грайт. – Так получилось, что одна из Троп заканчивалась в ее доме. Конечно, она сначала испугалась, но мы с ней быстро нашли общий язык…
– А вот интересно, она тоже это делает ради золота?
Казалось бы, какая мне разница? Но все равно неприятно было думать, что красавица Оксана вульгарно работает на Грайта ради золотых монет, как тот зоотехник на немцев.
Резко повернувшись ко мне, Грайт чуть ли не прорычал:
– Не смей так говорить! Не все меряется золотом, вот тебя хотя бы взять…
Он тут же взял себя в руки, проворчал, отвернувшись:
– Извини, не сдержался… Но ты неправ касательно Саны.
– Ладно, – сказал я примирительно. – Честное слово, не собирался ее обидеть. Просто интересно стало, почему она с тобой сотрудничает.
– Сана – совсем другое, – сказал Грайт. – Она – каптош. Как это по-вашему… Книжный Человек. Мало того, что знает грамоту и читает книги, но и учит этому детей.
– А у вас что, грамоте не учат?
– Вот уже тридцать лет… – Его лицо было злым. – Ватаки очень быстро покончили с грамотностью. Ее не знают даже готанги.
– Это кто?
– Дай подумать… Благородное сословие. Только они имеют право владеть землей и крестьянами, носить меч. Тебе понятно? В вашем коэне есть подобные, только, Сана говорила, не в вашей стране.
Ничего непонятного – дворяне, ага. Что интересно, он говорил о привилегиях не в прошедшем времени, а в самом что ни на есть настоящем: не «имели право» владеть землей и крестьянами, а «имеют». Насколько можно судить, захватчики далеко не на все устои здешней жизни покусились…
– Я – готанг, – сказал Грайт. – И Алатиэль тоже. Тебе, кстати, тоже предстоит выступать в облике готанга, так для тебя гораздо выгоднее и избавит от многих хлопот. Вот насчет грамотности… Меня успели обучить грамоте. А вот следующие поколения… Алатиэль грамоты не знает вообще.
Он уже дважды произнес это имя – с таким видом, словно это имело сейчас какое-то значение. И я спросил:
– А кто такой Алатиэль?
– Кто такая, – поправил Грайт. – Девушка. Двадцати лет, но полагаться на нее можно всецело. Во время Вторжения погибли ее родственники, а готанги таких вещей не забывают, правда, не все… Алатиэль едет с нами. Надеюсь, у тебя нет предрассудков касаемо участия молодой девушки в столь серьезном деле?
– Никаких, – сказал я.
Откуда взяться предрассудкам? Женщины – иногда совсем молодые – в истории революции широко отметились. Речь идет не только о тех, кто в Российской империи стрелял в царских сатрапов и вел пропаганду. Группой бомбистов, упокоивших императора Александра Второго, руководила молодая женщина Софья Перовская, а в Гражданскую отлично себя показала героический комиссар Лариса Рейнер. Ну а в более близкие к нам времена достаточно вспомнить Пассионарию, Долорес Ибаррури.
Увы, хватает и примеров, когда женщины выступали на стороне контрреволюции. Одного из вождей Великой французской революции Марата зарезала кинжалом юная дворянка Шарлотта Корде. И в Ленина на заводе Михельсона стреляла в восемнадцатом году женщина…
– Ватаки очень быстро истребили каптошей, – продолжал Грайт. – Запретили не только учить грамоте, но и держать дома книги. Кое-кто, конечно, запреты нарушал – у нас дома было целых десять, в тайнике, конечно. Любого, у кого найдут книгу, ждет… нечто похуже смерти. Грамоте и счету разрешают учиться только лугенам… купцам. Торговлю ватаки, в общем, не тронули, а ее вести невозможно без знания грамоты и счета. Ну и еще лекари – приготовление лекарств часто связано с расчетами. Еще часть судейских и стражи. Все остальные безграмотны. Безграмотными гораздо легче управлять…
Тут я был с ним совершенно согласен. Правда, в Средневековье, да и позже, крупные крестьянские восстания и городские мятежи проходили без всякой грамотности, вспыхивали исключительно благодаря усилиям тех, кого бы мы сегодня назвали агитаторами и пропагандистами. Вот только они всегда кончались поражениями. Как только широко распространились книги, брошюры, газеты и листовки, революции стали одерживать победы: и Великая французская, и Великий Октябрь, и много других помельче…
– Сана – Книжный Человек, – сказал Грайт. – Когда она отошла от испуга и у нас наладился разговор, ее очень заинтересовало все, что я рассказал. Так что она мне помогает не за золото, а по велению души. Вот только я в последние дни всерьез за нее беспокоюсь – у вас началась большая война и уже достигла ее деревни. Пожалуй, если все благополучно кончится, я ей предложу забрать ее сюда. Здесь ей будет гораздо безопаснее…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?