Читать книгу "Бешеная"

– Значит, вы и представления не имеете, как функционировал… механизм?

– А зачем мне это знать? Наоборот, не хотелось лишний раз вспоминать, что есть… механизм.

– Собственные предположения у вас есть?

– Ни малейших. А у вас?

– Аналогично, – сказала Даша.

– Вы что, в тупике?

– Ну, не совсем, я бы не сказала… Видите ли, ко всем этим делам так или иначе причастна масса людей. Кое-кого я уже вычислила, кое-кто прозябает в безвестности, что мне категорически не нравится. И такова уж обстановка, что не все смогут высидеть спокойно. Моя задача заставить всех – и преступника, и прочих – действовать. Так или иначе действовать. Чем больше вокруг движения, мельтешения, пируэтов, перемещений – тем больше информации потечет, пойдут глупости и ошибки, повысятся чьи-то шансы угодить под прожектор…

Сиротников усмехнулся чуть свысока:

– И вы хотите заставить меня включиться в это ваше… мельтешение?

– Помилуйте, в вашем положении несолидно – мельтешить… Я вам всего-навсего задам два вопроса. Могут ли ваши конкуренты или партнеры навешать вам «клопов»?

– Для вас что-то очень уж детский вопросик… Ну конечно, без всяких «может». Нынче не всегда и ясно, где кончается партнер и начинается конкурент, сущие танцы с волками…

– А спецслужбы? Я не о нас, скромных, затюканных ментах…

Его лицо мгновенно застыло:

– Что вы хотите сказать?

– Я туманно выразилась?

– Бог ты мой… Неужели Рита?

– Можете делать мне пакости, – сказала Даша. – Можете мне, как выражается полковник Бортко, делать Освенцим… Но, увы, факт остается фактом: Рита вас писала. При помощи весьма компактной и высококлассной техники, напрочь исключающей любительский уровень. Я не берусь гадать, частная это техника или все же государственная – нынче не сразу и определишь…

И всерьез ожидала, что в нее полетит бутылка с красочным бесштанным шотландцем на этикетке. Обошлось. Только взглядом пепелил. Что ж, в его возрасте и при его положении можно бы и вспоминать почаще избитую истину – крайне редко случается, чтобы юные красоточки любили пожилых королей, не затаив тройного подтекста в мыслях и поступках…

Он наконец взял себя в руки. Даже усмехнулся криво:

– Полагаете, будут какие-то комментарии на тему версии о спецслужбах?

– Ну что вы, – сказала Даша. – Вы не дитя, а я не Штирлиц…

– Ошибки быть не может?

– Хотите, покажу игрушку?

– Не надо. А вы жестокое созданьице, Дашенька…

– Соответственно окружающему миру.

– Я бы вас и в самом деле мог растоптать. Если бы вы существовали в единственном экземпляре – безжалостная молодежь. – Он попытался беззаботно улыбнуться. – Ничего, согласно печальному опыту человечества вы в конце концов когда-нибудь обнаружите, что играете в таком театре, где роли странствуют по кругу…

Даша невинно сказала:

– Вы полагаете, было бы лучше оставить вас в блаженном неведении? Мне-то казалось, я честно и деликатно оказала услугу…

– Благодарю от души, – с горечью поморщился Сиротников. – Могу даже премию выписать…

– Обойдусь.

– Знаете, даже операцию можно делать по-разному. Можно со скальпелем. А можно – с исполненным охотничьего азарта личиком… Значит, теперь мне предстоит действовать, а вам – с любопытством наблюдать? Вы уверены, что вам удастся? Или – что зацапаете в клыки нечто полезное?

– Ничего в этой жизни не случается просто так, – сказала Даша. – И классные магнитофончики без причины в пудреницах не прописываются, возможны самые неожиданные комбинации… Вы, обращаю ваше внимание, не отказались от предлагаемого разговора, хотя имели полную возможность вежливо уклониться…

– Теперь понятно, как вам удалось надавить на Эдика. Но вам не кажется, что переборщили?

– В смысле?

– Что, вы даже не в курсе? – слегка удивился он. – Эдик сейчас на Королева. Только не в ресторане «Воевода», а в психушке. Вчера мне сообщили, но я этого не связал тогда с вами…

– Вы серьезно?

– Нет, шучу от нечего делать, – поморщился Сиротников. – Увезли вчера утром из дома. Вот вы и дождались… мельтешений. Был в жутком состоянии, прятался под диван, лез в шкаф… – и резко встал. – У вас ко мне все?

– Пожалуй, – она тоже встала, довольная в душе, хотя достижения, признаться, были мизерные.

…Внутренний осведомитель на Королева у Воловикова имелся. Психиатрическая больничка, заведение на посторонний взгляд совершенно безобидное, на деле всегда бывает под присмотром у уголовки. Случается, из больницы утекают на продажу ампулы и таблетки – ибо иные медикаменты подходят как для гуманного лечения хворых душою, так и для наркотического кайфа. Случается, там за хорошие деньги или просто по дружбе можно отлежаться, надежнейшим образом избежав уголовного дела, или просто отсидеться, пока тебя за разные художества старательно ищут в совершенно иных краях. Случаются и другие коллизии, идущие поперек уголовного кодекса – от левого оформления «белых билетов» до старичков и старушек, упрятанных в психушку родственниками по причинам, с медициной ничего общего не имеющим, зато предельно сближенным с алчностью… Словом, полезно наблюдать изнутри жизнь психушника – никогда не знаешь, что тебе понадобится, что стрясется…

Кстати, милейшего пожилого доктора, второй год исправно снабжавшего уголовку подробной информацией о жизни родного коллектива, подсекли как раз на медикаментах – когда он попытался было составить конкуренцию басалаевским цыганам. У Воловикова в свое время были стойкие подозрения, что именно конкуренты и сдали операм пытавшегося подкалымить эскулапа, паскудившего своей интеллигентной рожей и дипломом о высшем образовании спаянные ряды торговцев «дурью», – но дела это не меняло…

Доктора она отыскала довольно быстро – благо оказался приемный день и в красном уголке психушки стояло сущее столпотворение: мудрые психиатры расселись по залу, и каждого окружала куча родственников, с печальными лицами слушавших невеселые подробности (правда, на паре-тройке лиц Даша подметила вовсе не скорбь, а одна замотанная бабенка, никого не смущаясь, орала в голос: «Доктор, вы этого алкана подержите до Нового года, хоть дети отдохнут!»).

Улучив интервал, когда очередной родственник отсел, а другой, опечалившись, пропустил момент, Даша рванулась в образовавшуюся брешь, плюхнулась рядом с благообразным седым доктором (везло ей сегодня на благообразных джентльменов, спасу нет…) и, пока он не успел удивиться, заторопилась:

– Вы меня помните, доктор? Я насчет Усачева…

Доктор ее конечно же помнил, но с полминуты моргал и жевал губами, пока не сообразил:

– Ах да, конечно… Вообще-то это не мой участок…

– А скоро освободитесь и сможете мне помочь? Я вас умоляю, доктор, такая неожиданность…

– Подождите с… – он обреченно окинул взглядом ждущих. – С полчасика… Раньше никак не управиться…

Пришлось убраться несолоно хлебавши. Она забралась в неприметный «москвичок», и они с сержантом Федей, перебрасываясь пустыми фразами, наблюдали от нечего делать, как люди покидают грустную больничку, непроизвольно ускоряя шаг, чтобы побыстрее оказаться подальше. Никому не хотелось, чтобы его ненароком приняли за пациента.

– Вот не дай бог угодить… – сказал Федя с кокетливым ужасом молодого здорового амбала.

– Не зарекайся, – сказала Даша отрешенно. – Я в прошлом году вела одно дело, пришлось кое-что почитать… Кажется, у одиннадцати человек из тысячи есть шанс загреметь независимо от прошлой жизни. Возрастные изменения сосудов мозга.

– Шутите?

– Ни черта. Статистика такая. А уж кто попадет в эти одиннадцать, неизвестно. Может, я, а может, ты…

– Мать твою…

Через сорок две минуты появился доктор, неуклюже влез на заднее сиденье, повозился, устраиваясь, страдальчески вздохнул по своему обыкновению (джентльмен в лапах грубых пиратов, понимать) и сообщил:

– Психоз с острым галлюцинозом. Акцент на ярко выраженной мании преследования – в карточке записано, странности проявились еще вечером, ночь он, вероятнее всего, не спал, а утром начался приступ, метался по квартире, пытался спрятаться у соседей, лез под диван…

– Белая горячка? – спросила Даша, сидя к нему вполоборота.

– Родные говорят, не пил. Такая картина наблюдается не обязательно после злоупотребления алкоголем. Просто симптомы крайне схожи. Преследователи, от которых следует скрываться, враги… Его вовремя увезли. Здесь все возможно – от прыжка в окно до нападений с топором на семью.

– А кто были эти враги? – спросила Даша. – Насколько я помню по делу Лифантьева, в таких случаях более-менее подробно описывается…

– Убийцы – вот и все, что там значится. Страшные, беспощадные убийцы, которые слоняются вокруг дома, трогают дверь, цинично переговариваются под окном… Знаете, что любопытно? Убийцы – девушки. Три молодые, красивые девушки. Это несколько не вписывается в стандартную картину. Обычно бывают мужчины – соседи, даже друзья, эсэсовцы, натовские парашютисты, сотрудники КГБ… А у него – три девушки. Весьма нетипично.

– Как сказать… – проворчала Даша. – На наркотики проверяли?

– Разумеется. Сделали все обязательные анализы. Но ничего не нашли. Возможно, чисто возрастное, изменения сосудов мозга… (Федя дернулся и уставился на него с ужасом). Пока еще рано о чем-то определенном говорить.

– А побеседовать с ним можно?

– Смеетесь? Он зафиксирован на койке. Когда его привезли, купировали возбуждение аминазином и тизерцином в ударных дозах, но отдельные проявления сохраняются до сих пор…

– Девушки за ним и сюда последовали? – усмехнулась Даша.

– Да. Все замыкается на девушках – они выследили, догнали, твердо намерены убить… Когда с ним можно будет поговорить, я совершенно не представляю. Иногда это затягивается. Попробуйте позвонить дня через три, возможно, что-то и определится…

– А вы уверены, что анализ не проморгал наркотиков?

– Ручаться, конечно, на все сто процентов нельзя. Вы же понимаете, при нашей спешке и запарке… Пациенты Кашпировского давно схлынули, зато волной пошли вкладчики МММ и аналогичных заведений… Вчера даже Мавроди привезли – ну, самозванца, понятно.

– Так, – сказала Даша. – А можете вы у него одноразовым шприцем откачать капельку крови, да мне шприц и принести?

– Это бессмысленно. В крови у него сейчас столько нейролептиков, что никакой анализ не отличит следов лечения от чего-то принятого ранее. Я перекинулся парой слов с завотделением – он на наркотики не грешит. Совершенно не тот анамнез. Все прекрасно укладывается в картину острого галлюциногенного психоза.

Даша лихорадочно размышляла. Потом энергично тряхнула головой:

– Санитары там в комплекте?

– У нас же вечно недокомплект.

– Будет вам санитар, – сказала Даша, решив использовать на всю катушку временное обилие подчиненных. – Он к вам через часок приедет, и вы, кровь из носу, моментально его туда устроите как племянника жены брата соседки тестя, скажем. И сделаете так, чтобы он как можно быстрее вышел в смену…

Глава 14
Прыткий кузен

Дверь распахнулась, когда Даша снимала пуховик с вешалки, а сержант Федя топтался рядом, галантно пытаясь помочь и не уронить при этом зажатых под мышкой учебников (ибо твердо решил, очарованный крутыми операми и Дашей конкретно, на будущее лето поступать в Шантарскую милицейскую школу).

Появился бородатый тип с просветленнопугливой, слегка опухшей физиономией индивидуума, которому удалось благополучно, без «белки» выскользнуть из длительного запоя – но маяться болями в организме и тягостной бессонницей предстояло еще с недельку. Диагноз при взгляде на такую рожу бывалый опер ставил с лету. Даша решила сначала, что это какой-то антиобщественный элемент вновь перепутал двери – что случалось в среднем раза три в неделю, поскольку поблизости от Дашиной резиденции располагался ведавший участковыми майор Акимушкин, – но тут же следом вошел веселый Косильщик, хлопнул бородатого ладонью по спине:

– Заходи, Веласкес, не тушуйся…

Честное слово, он прямо-таки сиял – не отрекомендованный Веласкесом, а Косильщик. Была в нем этакая усталая гордость, прекрасно Даше знакомая. Она, выжидательно держа пуховик на руке, спросила:

– Ты кого привел? Ему бы в пивбар, болезному…

– Перетерпит, – безжалостно сказал Косильщик. – Садись, Веласкес, покури…

Даша за локоть оттащила его в сторону:

– Что за улов? Мне ехать надо…

– Куда?

– На Каландаришвили, – сказала она шепотом. – Интересное кино закручивается – наша малолетняя Анжелика и в самом деле та, за кого себя выдавала, вот только нет у ее родителей еще и старшей дочки Нади. Один пацан Витя десяти лет. А Надежда из «Шантарск-Телестар», что живет рядом с Житеневым, носит совершенно другую фамилию и в родстве с Изместьевыми не состоит ни с какой стороны…

– Подождут, никуда не денутся, – так же тихо ответил Косильщик. – У меня нашелся гриб поинтереснее. Свидетель по Шохиной… По тому утру.

Даша, не тратя времени на восторженные реплики, повесила пуховик на вешалку, жестом отослала Федю «погулять» и еще раз обозрела «Веласкеса», сидевшего на краешке стула так, словно стул был хрустальный, и благостно смолившего сигаретку, зажатую меж большим и указательным пальцем трясущейся руки. При одном взгляде на него хотелось пивка. С одной стороны, полагаться на таких свидетелей иногда выходит весьма опрометчиво. С другой же – давно известно, что порой лучшие свидетели получаются из одержимых бессонницей старушек, равно как запойного народа и влюбленных – две последние категории сплошь и рядом оказываются в самых неожиданных местах в самое неожиданное время…

– Ладно, – сказала она напарнику. – Посмотрим… Он что, в том доме живет?

– Ага. Только в другом подъезде. Веласкес – это не кличка. Он у нас – Веласкес Степанович Тихомиров.

– Понятно, – сказала Даша. – Папа был художник?

– Искусствовед, – тихо поведал в пространство Веласкес без кавычек. – В областном музее работал.

– Бывает, – кивнула Даша. – В школе не дразнили?

– Разве что Вилкой…

– Ну, это еще ничего, – дружелюбным тоном сказала Даша, подсаживаясь поближе и сделав самую располагающую физиономию. – Знала я одного Лагшмивара, честное слово, – Лагерь Шмидта в Арктике – так у того школьное прозвище без содрогания и вспомнить нельзя… А вы сами, часом, не художник будете?

Он кивнул, но тут же уточнил:

– Непризнанный.

– Бывает, – понятливо кивнула Даша. – Я в прошлом году вела дело по убийству в мастерской, предмет изучила. Интриги и зависть или безжалостная поступь рынка?

– Все вместе. Плюс изобилие алкоголя в круглосуточной торговле.

Даша окинула его откровенным взглядом:

– Ну, не скажешь вообще-то, что на вас лохмотья…

– Оформительством подрабатываю, кормлюсь при новых русских и старых инородцах…

– Дальше попробую угадать, – сказала она. – Ради тренировки дедукции. Сдали заказ, получили денежку…

– Ага. Магазин на Котовского. Раньше там была бакалея, а потом закрыли и устроили салон мебели…

Распахнулась дверь, что-то весело договаривая на ходу, влетели Славка с Толей. Даша яростным жестом приказала им убраться в уголок и притихнуть.

– Салон я уделал в западных стандартах, им понравилось. И не обманули, надо заметить. Отдали все до копеечки, и еще добавили парочку бутылок, у них там закупили гору алкоголя для презентации. Пошел я домой и стал тешиться алхимией – перегонял разрисованную бумагу в спиртное. Благо нет у меня дома препятствий для таких опытов – то бишь юбок. Я человек вполне гетеросексуальный, – поторопился он уточнить. – Только стараюсь их у себя не селить, а то не успеешь оглянуться, как их растащит стенку покупать и моющиеся обои клеить… В общем, проснулся я, глянул вокруг и определил, что сосуды все опустели, а за окном темнота – то ли утро, то ли вечер. Взял денежку и пошел в ларек. Хорошо этак идти, когда есть деньги и знаешь, что ларек открыт, как на крыльях тебя несет над собачьими какашками, просветленный ты и добр душою ко всему сущему…

– Шел той дорожкой сквозь гаражи, – вмешался Косильщик. – Где ее потом нашли…

– Такоже, – кивнул Веласкес. – Истинно. И хоть был я добр душою ко всему сущему, только все равно дал пинка под задницу тому паскудному китайскому собаку с синим языком – когда он меня по своему гнусному обыкновению рванул за штаны. Есть у нас в соседнем подъезде одна жутко рыночная банкирша, а у нее – этот самый омерзительный собак. Мы с ним друг другу моментально пришлись поперек души, и оттого он меня при любой возможности норовит цапнуть, а я, грешен, и пнуть могу. Хоть и стараюсь обойтись словесами – дамочка вонять начинает моментально, участковым пугает, банковскими охранниками, хорошо еще, не киллерами…

– Значит, вы ее встретили?

– Истинно. Стал обгонять, шатнуло меня, хворого, занесло немного, чуть я на нее не упал, собак рванул за штаны, а я пнул его пониже хвоста и увеличил скорость…

– Когда это было? – спросила Даша.

– В темную пору, – исчерпывающе объяснил Веласкес. – Понял уже, что это не вечер, а раннее утро, но насчет часов, минут и секунд лучше не пытайте, все равно не вспомню. У меня часы самозаводящиеся, только я, начиная кушать водочку, их снял и засунул куда-то, они и остановились, завод вышел…

– Дальше?

– Дошел я до ларька, сделал стратегический запас и пошел обратно. И возникла потребность души в немедленном глотке. Бывает такая. На улице-то не станешь, «луноходы» шмыгают, до дома терпеть нету моченьки, а в школе, в ограде, кто-то уже прихлебывал с шумом и матерками, я туда идти испугался – с похмелья всего боишься, а нынче тем более… И пошел я назад опять-таки через гаражи. Есть там удобная щель меж двумя рядами, даже не особенно и загажено, поставил я на землю аккуратненько свой стратегический запас, оторвал пробочку с «Белой вороны», глотнул немного, зажевал чипсом креветочным – такое умиротворение ауры настало… Уходить не хотелось. Тут прошла банковская дамища, возвращалась из сквера, и ее китаеза, тварь чуткая, меня учуял, даже облаял. Она, конечно, в пограничника Карацупу играть не стала и прошла себе мимо. А я стал понемножку прихлебывать «воронушку» – отхлебну и чипсами заем, отхлебну и заем, такая благодать… – Он уже обрел уверенность в себе, и речь стала плавной, с примесью игры на публику. – И уж совсем было собрался вернуться под крышу дома своего, как вдруг произошло явление влюбленных. Я, знаете ли, из своей щели наружу не смотрел, вниманье разделено было меж бутылкой и чипсами, следил, чтобы пакет не уронить в окружающие кучки – и заметил их, когда они уже дернулись от укрытия моего. Словно хотели его навестить, да увидели меня – и, понятное дело, передумали. Только и далеко не ушли. Я осторожненько выглянул – а они стоят гаража через три, стоят, нежно прильнув друг к другу, и нашептывает он ей что-то, как все мы, грешные, фантазирует ее, ласточку, а она глазки прикрыла и, такое впечатление, всему верит… Коса по шубке струится, что твой ручей… И так мне, похмельному, грустно стало, господа, от вида чужой безмятежной и трезвой романтической жизни, что собрал я свои запасы, вылез из щели и двинул домой – кося, конечно, одним глазком на сии амуры… Света там было – одна лампочка над соседним гаражом, да за время сидения моего в гнусной щели глаза к темноте пообвыкли. Бог ты мой, как они непринужденно слились в объятии, господа, вы бы видели…

– А потом?

– Вернулся домой и продолжил истребление, – сказал Веласкес уныло. – Там вскоре под окнами началась суматоха, машины замелькали в несказанном количестве, милицейские замелькали в еще более жутком числе, я это тогда никоим образом не связал с той длиннокосой прелестью, и жить стал по обычному ритму – кушал, спал, просыпался…

– И когда до его квартиры добрались наши, он, бедолага, уже спал, – кивнул Косильщик.

– Полагать надо, – кивнул Веласкес. – «Белый орел» с похмелья хорошо валит… А впоследствии, я так прикидываю, существовал я в состоянии полного несовпадения с вашими сыскарями: когда они звонят, я сплю, как их нет, оживаю. Два дня назад решил, что пора немного и притормозить, пока из шкафа Гоген с Рубенсом не полезли, купил «Обозреватель» – а там статья с хорошими фотографиями. Узнал я девочку, и снова от тоски причастился. И ломал голову: неужели тот паразит и есть неуловимый Чикатило? Так и не решил я для себя, господа…

– Одежду он мне описал в точности, – сказал Косильщик. – И фотографию Шохиной узнал из нескольких.

– Ты что же, до сих пор рыскал по тому двору? – удивилась Даша.

– Рыскал, – скромно сознался Косильщик. – Сам не знаю отчего. И правильно сделал, как видишь…

– Значит, вы его видели? – спросила Даша. – Того человека?

– Я, конечно, косился в первую голову на девочку, но и его немного рассмотрел. Совсем немножечко – интересно ведь было, что за мужики успешно кружат головы юным девам…

– Описать можете?

– Не смогу, боюсь. Попробовать намалевать разве что…

– А одежда?

– Черный кожаный плащ, респектабельный, новенький. И черная шапка – похоже, из какого-то дорогого зверя.

– А вы уверены, что дама с собачкой уже вернулась в дом, когда они там стояли?

– Не знаю, куда она вернулась, только видел я ее дважды – когда шла в сквер и возвращалась из оного…

«Интересно, – подумала Даша. – Весьма. Показания Казминой рассыпаются, как карточный домик… если ему верить. А можно ли ему верить – вопрос поистине гамлетовский…»

– Значит, нарисовать сможете? – спросила Даша.

– Попытаться не грех. Может, в руках будет больше памяти, чем в хмельной голове, лишь бы не подвели рученьки… А вы, господа, меня на полчасика не отпустите ли перед столь ответственным сеансом?

– Нет уж, – сказала Даша. – Вдруг да не рассчитаете? Ладно уж, сейчас придумаем… Пару минут в коридоре посидите, а? – Она многозначительным взглядом велела Славке присмотреть за клиентом и, едва оба вышли, обернулась к оставшимся: – Это что же получается, соколы? Что банкирша наша брешет?

– Все к тому, – сказал Косильщик твердо.

– А какой ей смысл брехать? – пожал плечами Толя. – Что-то меня этот клоун не убеждает…

– Меня тоже, если откровенно, – задумчиво протянула Даша. – И не потому, что банкирша респектабельнее, а оттого, что при таком запое можно родить сорок бочек самых изощренных фантазий. И верить в них совершенно искренне… Орлы, вы мою заначку не выжрали? Отлично, достаньте-ка из сейфа…

Когда Веласкес вернулся, на столе его ждал граненый стакан миндальной настойки, а отправленный на рекогносцировку Федя доставил пяток разномастных карандашей и несколько листов сероватой бумаги, предназначенной для писания протоколов.

Пить художничек умел. Работать, впрочем, тоже – Даша, тихонько наблюдая за ним, видела, что скверный карандаш в похмельных рученьках действует довольно профессионально. В кармане у Славки запищала рация, Даша жестом выставила его в коридор, чтобы не мешал вдохновению (которое и подкрепить-то было больше нечем, настоечки оставалось ровно на стакан). Вернувшись, Славка шепотом доложил:

– С Каландаришвили. Взяли какого-то типа, толкался у двери и пытался пройти в гости, а его не впускали… Некий Шохин.

– Скажи, пусть подержат в машине, – шепнула Даша. – Все равно я туда сейчас еду… Ну, что у нас?

Набросок с чуточку угловатыми линиями, в растушевке, Дашу разочаровал. Нет, сделано было профессионально, и Риту Шохину даже можно было узнать – но лицо ее кавалера, как Даше отчего-то показалось, выглядело скорее воплощением некоей идеи, а не портретом конкретной личности: профиль волевого, удачливого, сильного духом мужика, лишенный, похоже, всяких индивидуальных черт. Что тут же подтвердил сам чуточку распохмелившийся Веласкес, заявив:

– Вроде бы он, но и не совсем…

– А если еще раз попробовать?

– Наверняка то же самое и получится…

– Ну, а увидите – узнаете?

– Попробую…

– Ладно, – сказала Даша. – Ребята, возьмите показания, чтобы все было честь по чести. Я полетела на Каландашку…

…Шохин сидел на заднем сиденье штатской зеленой «Волги» и, по всему видно, не чувствовал себя особенно угнетенным статусом военнопленного. Один оперативник не сводил с него глаз, устроившись рядом, второй наблюдал за подъездом.

Конвоир подал Даше паспорт:

– Документы. Оружия при нем не нашли.

– Да откуда оно у меня… – беззаботно блеснул зубами Шохин. – Не резать же я ее шел, в самом-то деле…

Даша хладнокровно упрятала его паспорт себе в карман и распорядилась:

– Двигай-ка, голубь, в «москвичок»…

Села с ним рядом на заднем сиденье и выжидательно помолчала. Так и не дождавшись объяснений, резковато начала сама:

– Ну, и что ты тут потерял?

– Да хотел поболтать с Анжеликой.

– С какой?

– А то вы ее не знаете… С Изместьевой.

– Мы-то ее знаем, – сказала Даша. – А вот откуда ты ее знаешь?

– В глаза не видел.

– Не свисти. А то ведь недолго и на семьдесят два часа… Привлекает перспектива?

– Да не особенно.

– Вот и исповедуйся. Зачем пришел, что вынюхал?

– Ладно, – сказал Шохин спокойно. – Эта кукла, Анжелика, трудилась в той же «фирме», что и Ритка.

– Откуда дровишки?

– Ритка мне присылала фотографию – они вдвоем, держатся за дверцу неплохого «мерса», а на заднем плане благодушно ухмыляется весьма прикинутый пожилой дяденька. А в письме сообщается, что подружка рядом с ней – некая Анжелика, и они с этой самой Анжеликой на пару подрабатывают секретаршами в какой-то богатой фирмочке, и хозяин настолько любезен, что разрешил им щелкнуться на фоне тачки… Я уже тогда подумал, что дело пованивает. В секретарши таких соплюшек если и берут, то – в ночные…

– Где фотография?

– В Томске. А номерок «мерса» я на всякий случай записал. Я же говорил: как-никак – родная кровь, не хотелось, чтобы пацанка влипла в дерьмо… Тогда же созвонился кое с кем здесь у вас, в Шантарске, дядечку они мне быстро вычислили. Только потом навалились срочные дела с командировками, было не до того. А сейчас пригодилось…

– Тряс дядечку? – усмехнулась Даша.

– Немного. С соблюдением правовых норм. Никакими секретаршами они у него не работали. Зато в сауне с ним пару раз кувыркались. Он мне Анжеликины координаты и сдал. Не столь уж и крутой дядечка, хоть и на «мерсе»… Торгаш среднего пошиба. Не станет он на меня «крышу» спускать из-за таких пустяков, расстались вполне полюбовно, я ему пулеметом в брюхо не тыкал. Он сам малость трясется, как бы не всплыли пикантные подробности… Договорились, что он сдает Анжелику, а я про него забываю начисто. Даже бокальчик налил на прощанье.

– Слушай, Филип…

– Игорь. Забыли?

– Филип Марлоу, имею в виду… Объясни ты мне толком – чего, собственно, добиваешься? Выйти на хозяина фирмы? Так он, могу тебя порадовать, в психушке. Честное офицерское. На клиентов? А они-то тут при чем? Непохоже, чтобы твою кузину на эту веселую работенку заманивали битьем по почкам или паяльником, уж извини… Чего ты добиваешься?

Он помолчал, чуть смущенно пожал плечами:

– Сам не знаю. Что-то тут не складывается.

– Что? Где?

– С этими тремя убийствами.

Даша уже начинала понемногу шкварчать, как разогретая сковородка, но старательно сдерживала себя.

– Слушай, умник, – сказала она спокойно. – Я в эти игры играю дольше тебя. У меня опыт, контора, стукачи… И не надо меня учить. Все я понимаю, но если еще раз перейдешь дорожку – пеняй на себя. В этом городке, между прочим, располагается штаб-квартира Сибирского управления внутренних дел на транспорте. Обнимающего и ваш Томск. Суну в поезд, попрошу группу сопровождения последить как следует – и покатишь прямым ходом до малой родины. Так что ты уж лучше собирай вещички и сам возвращайся домой. Еще одного трупа мне не хватало…

– Откуда ж труп, если девочек режет сексуальный маньяк? – усмехнулся он.

Даша растерялась на миг, но тут же опомнилась:

– Э нет, давай без демагогии. Девочки – другое дело. Будешь и дальше приставать к дядькам из «мерседесов», рано или поздно нарвешься на сердитого, в чужом городе такие игры чреваты сломанными ребрами, а то и чем похуже, тебе ли не знать… Ну, на чем мы поладили? Сегодня в десять вечера как раз есть поезд на Томск, я выясняла.

– Уматываю, – глядя в сторону, сказал Шохин. – Тут и правда глухой тупик. Но эта Анжелика – та еще стервочка, точно вам говорю.

– Проверим, – сказала Даша. – Значит, она дома сейчас?

– Ага. Только не впускает. Прокатила на матах.

– Ладно, давай координаты дядечки с «мерседесом» – и будем прощаться без слез и объятий…

Он вздохнул, отдал Даше вынутую из блокнота карточку с записями, неловко кивнул и вылез из машины. Тут же распахнулась дверца «Волги», бдительно высунулся опер – но Даша успокоила его жестом. Прочитала записанное на карточке, хмыкнула:

– Стоило время терять…

Эту торговую фирмочку она прекрасно знала, и все, что за ней числилось противозаконного (покажите такую фирму, за которой ничего не числится…), могло интересовать лишь налоговую полицию и ОБЭП, но уж никак не уголовку. В самом деле, глухой тупик – еще один любитель юных милашек, для порядка поломавшись и поотнекивавшись, будет ронять слезы и распускать сопли, напирая особенно на то, что никого он не принуждал. Теоретически можно его и привлечь за склонение несовершеннолетних к известным прегрешениям, а практически – не стоит результат стоптанных сапог. Разве что отложить в памяти, вдруг кому-то из смежников понадобится компромат на этого деятеля…

– Выходит, и эта кукла – голимый эскорт? – не без охотничьего азарта спросил сержант Федя.

– Хведор, охолонись трошки, – скучным голосом сказала Даша. – Если свидетель не лжесвидетель, его облико морале никакой роли не играет… Ну, я пошла.

Она уверенно нажала стальные кнопочки кодового замка (код был раздобыт путями, которые отчего-то принято именовать «неисповедимыми»). Поднялась на восьмой этаж в чистеньком лифте. Из-за двери житеневской квартиры доносились вопли магнитофона, некая приблатненная песенка – скрипка, баян и пропитой бас под Розенбаума. «Затянувшиеся поминки, должно быть», – констатировала Даша, звоня в соседнюю квартиру.

Брякать пришлось долго. После первого же звонка к двери примчался Джой и радостно, с веселым привизгом залаял, однако хозяйка следом не спешила. Даша придавила кнопку большим пальцем и не отпускала, пока не лязгнул замок. Дверь чуточку приоткрыла, не снимая цепочки, блондинка Дашиного возраста в черном кимоно, привычно подставила ногу, чтобы песик не выскочил.

– В чем дело? – спросила она резко.

– Капитан Шевчук, уголовный розыск, – с ходу отметив весьма неприветливое лицо, Даша прилежно предъявила удостоверение в развернутом виде.

– И что вам нужно?

– Да с Анжеликой бы поговорить.

– О чем?

– Ну, вы же знаете…

– Насколько мне известно, для несовершеннолетних существуют особые правила допроса – только в присутствии родителей…

– Я же не допрашивать пришла, а просто поговорить, – сказала Даша. И продолжила с простецкой, открытой улыбкой: – А впрочем, вы все верно сказали насчет правил… привезти, что ли, родителей? – наклонилась и сделала «козу» красавцу кокеру, просунувшему-таки мордашку меж точеной икрой хозяйки и стеной. – Здравствуй, Джой…