Текст книги "Мера прощения"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mera-proscheniya-78966.jpg)
Автор книги: Александр Чернобровкин
Жанр: Современные детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
8
В курительной комнате на скамейках, привинченных к палубе у переборок, сидело девять человек, все из рядового состава. Они курили, стряхивая пепел на палубу и поплевывали в привинченную в центре комнаты пепельницу, похожую на гриб на тонкой ножке и с вогнутой шляпкой. Создавалось впечатление, что пепельница – жертвенник, а сидящие вокруг нее – исполнители ритуального обряда жертвоприношения. Обряд совершался усердно: дыму – хоть якорь под подволоком вешай. И весело: физиономии горели ярче жаринок на кончиках сигарет. Только Фантомас не смеялся. Я бы здорово удивился, увидев его смеющимся. Развлекал всех Гусев. Проделывал это с помощью собаки – кобеля с мордой и туловищем овчарки и длинными висящими ушами и кривыми короткими лапами таксы. Что кобелю досталось от папы, а что от мамы – затрудняюсь сказать, но, наверное, папой была такса: во-первых, так смешнее; во-вторых, кличка у него – Бацилла; а в-третьих, как вам во-первых?
Заметив меня, Гусев приказал кобелю:
– Бацилла, документы!
Кобель преданно посмотрел на него и лениво помотал длинным пушистым хвостом, подметая пепел.
– Кому сказал, покажи документы!
Бацилла нехотя завалился на спину, широко раскинув лапы. В паху, там, где розоватая шкура почти лыса, синел оттиск судовой печати. Остроумно…
Курицы захихикали, хитровато поглядывая на меня: рассержусь или нет? Конечно, нет. Со временем узнаю автора «шутки» и, если он провинится передо мной, накажу еще и за нее. А сейчас я искренне смеюсь. Смеется и народ.
– Кстати, знаете историю о печати с «Победы»? – спрашиваю я, сев рядом с Гусевым и предложив всем угоститься моим «Ротмансом».
Берут Гусев и Бахтияр. Я закуриваю и продолжаю:
– Так вот, пришло наше судно из рейса и стало под выгрузку в порту Новоросийск. Пароходство решило сходить навстречу экипажу, повезло их жен бесплатно на пассажирском судне «Победа» на свидание с мужьями. Жены как-то незаметно для себя оказались в каютах экипажа «Победы», где их быстренько накачали водкой и вином. К сожалению, ни одна не досталась второму помощнику капитана. С горя он взял судовою печать, прошелся по каютам и проштамповал задницы вырубившихся жен. Утром «Победа» пришла в порт, целомудренные жены кинулись на шеи заждавшихся мужей. Примерно через полчаса вся надстройка сухогруза была наполнена звуками оплеух и бабьим ревом. Не пострадала только жена старшего механика: ей было под шестьдесят, безобразна, как жизнь ее мужа. В итоге оскорбленные мужья развелись с женами, а второго помощника «Победы» уволили из пароходства. «За неслужебное использование судовой печати», как значилось в приказе.
Курцы вежливо похихикали. Видать, концовка рассказа немного смутила их. Несколько человек посмотрела на Гусева. Значит, разукрасил кобеля он. Я заметил, что об этом догадался и Фантомас. Но и Гусев просчитал Фантомаса и быстро нашелся:
– Ну, Бацилла у нас холостяк, может и с печатью бегать. Хотя, конечно, незачем баловать пса. Больше так не делай, Дрожжин, понял?
Фантомас уставился на него оловянными глазами, а остальные курцы весело заржали.
Я собирался уже уходить, когда в курилку зашел Миша Ершов. Улыбнувшись Бахтияру, он сел рядом со мной. От него пахло блинами, которые были на ужин.
– Закурим, Миша? – спросил Гусев.
– Не курю, – ответил повар.
– А-а… Ну да, если бы Бахтияр предложил… Сигару. Толстую, – Гусев подмигнул мотористу.
Тот посмотрел на него так, как, наверное, смотрят на орущего без умолку ишака, и, выкинув окурок в пепельницу, вышел из курительной комнаты.
– Чего ты пристаешь?! – взвизгнул вдруг повар. – Что я тебе плохого сделал?! Сволочь ты!..
Кричал повар, размахивая руками и подпрыгивая на скамейке, отчего напоминал крышку кипящего чайника. Пользуется моим присутствием, чтобы спровоцировать Гусева на драку. Что ж, посмотрим, как матрос выберется из этой ситуации.
– Помело придержи – не на базаре! – умудрился Гусев вставить в истеричный монолог Миши.
Совет только подзадорил повара. А ведь, действительно, напоминает базарную торговку. Даже голос женский. Видимо, кем выступаешь в постели, того пола признаки и приобретаешь. Не хватало, чтобы Ершов вцепился Гусеву в волосы или поцарапал лицо.
Видимо, и у матроса появилось такое опасение. Уходя, Гусев плюнул в пепельницу так зло, что мне показалось, будто она пошатнулась. Следом за ним ушли и другие курцы.
– Из-за него хоть из каюты не выходи, – пожаловался Миша, проводив матроса взглядом, в котором застыла обида, причем непонятно какая: то ли на намек на «голубизну», то ли на сорвавшуюся попытку отколотить Гусева, то ли как на отвергнувшего поварскую любовь.
– Язык у него острый, – согласился я.
– Таким языком только задницы брить, – произнес Ершов и провел рукой по щекам и подбородку, словно это была задница, а он проверял, не отросла ли щетина. – Противный мужчина. Ведет себя так, будто один здесь, все не по нему…
Я слушал жалобы повара, давая ему время успокоиться, а сам думал, почему его терпят на судне. К гомосексуалистам на флоте относятся так же, как и по всей стране, – враги и никаких но… Кстати, повар из Миши не очень хороший. Наверное, сработал, как я называю, закон экипажной приживаемости. Продержался человек один рейс, не списали, значит, и дальше будет работать, какими бы недостатками не обладал. Знакомый педик лучше незнакомой женщины.
– Что завтра на обед приготовишь? – меняю я тему разговора. Завтра праздник, Седьмое Ноября.
– Секрет. Но вам скажу. – Он наклоняется к моему уху и громко произносит: – Пирог с фруктами, орехами и медом – пальчики оближите! – и трясет у меня перед носом пухлой кистью, будто демонстрирует, какие именно пальцы я буду завтра облизывать.
– Теперь не засну. Всю ночь буду предвкушать, – сказал я.
– Любите пироги? – спрашивает Миша, расплывшись в довольной улыбке. Женщины тоже любят, когда хвалят их стряпню.
– Спрашиваешь!
– Ну ладно, вам как… – он не заканчивает и подозрительно оглядывает курилку, в которой кроме нас никого нет, – … дам попробовать. Пойдемте ко мне.
По всей Мишиной каюте была разбросана одежда, будто у привередливой модницы. На переборке над кроватью приклеены синей изолентой вырезанные из журналов фотографии Алена Делона, Жана Марэ и неизвестных мне мордоворотов, демонстрирующих безобразные глыбы мышц. Из неплотно задвинутого ящика стола выглядывал пакетик импортного презерватива. Неужели повар боится забеременеть?
Перехватив мой взгляд, Миша торопливо задвинул ящик до упора и предложил мне сесть на стул у кровати, видимо, специально предназначенный для гостей-мужчин.
– Сейчас я пирог принесу.
Вообще-то я не любитель пирогов, но надо о многом поговорить с поваром, поэтому предложил:
– Тогда я за бутылкой схожу.
– Не беспокойтесь, у меня найдется кое-что.
Кое-что оказалось бутылкой армянского коньяка из «Альбатроса». Под такой коньяк я готов съесть что угодно, даже пирог. К тому же, испеченный поваром оказался получше тех, что варганит моя жена, по крайней мере, первый кусок я слопал не без удовольствия. По такому случаю я предложил Мише обращаться ко мне на «ты». Счастлив советский начальник: всегда имеет дармовую возможность наградить подчиненного.
– Не надо, мне так привычней. Язык не поворачивается обращаться к старпому на «ты», – отказался Ершов, но был польщен.
Пусть мне будет хуже. А то еще вместе с формой обращения изменит и отношение.
– Я слышал, у тебя в прошлом рейсе были напряги с помполитом?
Разумеется, ничего я не слышал, но не ошибся. От страха Мишино лицо заострилось, даже стало похоже на мужское. Отвечать он не собирался.
– Говорят, порядочная был сволочь, – добавил я.
– Да, – нехотя ответил Миша.
– Слава богу, что в этом рейсе его нет.
– Да.
Кажется, не с той стороны заехал. Попробуем исправиться.
– Ты с Ивлицким не работал?.. Жаль! Вот кто первых помощников на дух не переносит. Дольше рейса у него ни один не держится, а недавно, слышал, прямо из-за границы забрали в сумасшедший дом. Умеет Ивлицкий расправляться с ними, боятся уже направлять к нему. При мне прислали бывшего кагэбешника. Ну, думаю, такого волчару Ивлицкий не сожрет. Капитан долго подбирал к нему ключик, все никак не получалось. А помполит против него роет и свое дело знает: застукал, что капитан с буфетчицей спит. Однажды ночью возвращается она к себе в каюту от капитана, а помполит под дверью ждет, с вечера сидел. Так и так, где вы были? Она тык-мык – не получается от него отвязаться. Тогда заскакивает в каюту и запирается. Помполит тарабанит: открывай, такая-сякая! Она звонит Ивлицкому. Тот посоветовал подержать Помпу под дверью еще минут пять. Через пять минут он пришел туда со мной и начальником рации – парторгом судна. Помполит стоял в коридоре раком, заглядывая в замочную скважину. Ивлицкий ласковым голоском спрашивает: «А что вы тут делаете ночью?» Пока помполит разгибался, открывается дверь, выскакивает буфетчица и ну орать, что ее пытались изнасиловать, и показывает синяки на руках. Мне бы могла не показывать, я их еще вечером видел. В общем, Помпа был разоблачен и отправлен в отдел кадров пароходства.
– Женщины – они стервы, ничего хорошего от них не жди, – сделал вывод повар. – Все неприятности из-за них, тварей вонючих.
– Что, с женой не повезло? – прикинулся я несведущим.
– Ну, от жены меня бог миловал… Так, в общем говорю. Вот дневальная, Нинка, в прошлом рейсе человек-человеком была, а в этом дня не проходит, чтоб не полаялись. И обязательно какую-нибудь пакость скажет. Сегодня замешиваю тесто…
Слушать о бабьих скандалах у меня особого интереса не было, поэтому перебил:
– Наверное, любовник в отпуск ушел, а нового не нашла.
– Да нет, с третьим механиком она и в том, и в этом рейсе. В отпуск из-за него не пошла: боится, что другую заведет. Какую это другую она боится, когда у него жена есть?! Жена, между прочим, из блатных, такую не бросают, тем более ради чмуровки кособокой. – Миша довольно потер пухлые руки, наверное, представил, как когда-нибудь третий механик пошлет к черту дневальную и как бы отомстит за повара.
Так вот откуда мне знакома фамилия третьего механика. Жена упоминала: мол, родители были против, а дочка настояла на своем, вышла замуж за курсанта мореходки, простого парня, полюбившегося ей. Я пока не знаком с ним близко, но даже по внешнему виду могу сказать, что моего поля ягода. Я думал, что моя жена – единственная дура среди блатных деток, а оказывается…
– Она ведь в том рейсе забеременела. Аборт сделала, стерва, только чтоб в рейс с третьим механиком пойти. Другие мечтают иметь детей, а эта…
Уж не от Бахтияра ли собрался он иметь детей? Я представил толстого лысого Мишу в роли кормящей матери и чуть не поперхнулся коньяком.
Миша посмотрел на меня настороженно: не над ним ли смеюсь?
– А мне говорили, что она от помполита забеременела, – нашелся я. – Ну и сплетники!
– Помполита?! – Ершов брезгливо поморщился. – Его женщины не интересовали.
– У каждого свой вкус. Нельзя осуждать человека, если он не такой, как ты, – произнес я. – В развитых странах регистрируют браки между лицами одного пола. Это мы, с нашей вечной отсталостью…
– Если бы это… Он же вообще был какой-то непонятный.
– Коммунист – существо бесполое, – подсказал я.
– Во-во, – согласился повар, – партийного пола. Сколько я из-за него выстрадал, хотел даже на берег списываться.
– А что такое?
– Да так… – Он тяжело вздохнул. – Не убей его третий помощник, я бы взял грех на душу.
– И не страшно было бы?
– Лучше уж сразу отмучиться, – произнес Ершов немного патетично, разлил по рюмкам остатки коньяка из бутылки и достал из рундука полную. – На праздник берег, но ради хорошего человека, – он посмотрел на меня то ли льстиво, то ли заигрывающе, – начнем праздновать сегодня.
Я не отказался, хотя уже понял, что напрасно теряю время с поваром. И когда он, захмелев, начал, размазывая по безволосым щекам слезы и сопли, читать вслух письмо от брата, я попрощался, сославшись на службу. Какое мне дело, что брат прощает ему «голубые» грехи и приказывает вернуться домой? Главное, что Миша Ершов в убийцы не годится. Таким, как он, нужна публика, втихую они не умеют творить ни плохие дела, ни хорошие, а натворив, ищут грудь-подушку, чтобы раскаяться и выплакаться. Убей он помполита, через неделю об этом знало бы, как минимум, семь человек.
В каюте меня поджидала Раиса. Она сидела на диване, закинув ногу на ногу. Ножки у нее – единственное, к чему трудно придраться, ну разве не помешали бы еще пять сантиметров длины, но я не встречал женщины, которой эти сантиметры помешали бы.
– О чем можно было так долго болтать с поваром?! – раздраженно спросила она. – Было бы с кем!
– Ревнуешь? – отбил я нападение встречной атакой.
Рая промолчала, но окурок раздавила так, словно пепельница – рот Миши. К кому-к кому, а к мужчинам меня еще ни разу не ревновали. Не знаю, радоваться или нет? Вопрос настолько позабавил, что чуть не упустил из виду налаженность слежки на судне. А ведь никто не видел, как я заходил к повару. Прямо на пароход, а деревенька в десяток домов! Повинуясь интуиции, я прокрался к двери и распахнул ее.
У порога стоял Фантомас – руки по швам, уши-локаторы странным образом направлены в одну сторону – к замочной скважине, а оловянные глаза едят начальство, за которым подсматривали.
– Свободны. Идите отдыхать, – спокойно и строго произношу я и захлопываю дверь.
9
Всходит солнце, и в первых лучах покрытые дымкой пальмы, мечети и дома Порт-Саида кажутся размытым кадром из сна-мечты. Такие сны и приводят людей на флот, а когда человек просыпается, то вдруг узнает, что жизнь прошла мимо. Счастливы непроснувшиеся…
Я захожу на мостик с крыла. Четвертый помощник и Гусев уже приняли вахту. Первый что-то записывает в черновом судовом журнале, положив его на подыллюминаторник, а второй курит сигарету и ковыряется спичкой в зубах.
– Вообще-то не рекомендуется совмещать два приятных дела, – сказал я матросу.
Гусев не понял юмора и испуганно забычковал сигарету и спрятал в карман рубашки. Следовательно, за мной признают роль тирана, ведь самодурами нас делает не наше желание властвовать, а согласие остальных подчиняться нам беспрекословно.
– Какими по счету идем? – спросил я четвертого.
– Седьмыми.
– Хорошее число.
До первой плавательной практики я не верил ни в бога, ни в черта, ни в черную кошку, а теперь суеверен, как институтка в Рождественскую ночь. Видимо, корабельные щели – идеальное место для размножения микробов суеверности.
– Палубную команду поднял? – спросил матроса.
– Да.
– Капитана?
– Он не спал.
– Пьяный?
– Как обычно.
– Интересно было бы посмотреть, каков он трезвый.
– Лучше не надо, – посоветовал Гусев. – Зануда страшная.
– Поверим тебе на слово… По Суэцкому каналу доводилось рулить?
– Конечно.
– Ну и отлично, – сказал я, взял бинокль и вышел на крыло мостика.
Примерно в кабельтове от нас дрейфовал катерок, размалеванный, как портовая проститутка. Из рубки катера вышел араб, высокий и плотно сбитый. Он так смачно потянулся, что у меня заныли плечи и хребет. Араб задрал майку, почесал черное от густых волос брюхо, затем расстегнул штаны и достал из них свое обрезанное богатство, которое было размером с мою руку по локоть. Открыв пинком лацпорт, он начал подсолонивать Средиземное море. Отливал долго, потом зябко передернул плечами и стукнул головкой по темному пятну, набитому, наверное, им же, на белой поверхности лацпорта.
Ко мне подошел боцман – сухощавый старик с вытянутым птичьим лицом. Ему семьдесят восемь лет, а бодр, как пионер на утренней линейке, и кожа у него чистая, без пигментных пятен. Говорят, начинал с юнг еще до революции, под какими только флагами не плавал, и нет в мире такого порта, в котором бы не бывал. Один из его сыновей – механик-наставник пароходства, два других – капитаны, а бесчисленное количество внуков и правнуков уверенно торят тропинки к этим должностям. Из его семьи можно составить полноценный экипаж. Ко всем членам нашего экипажа, кроме меня, боцман относится с плохо скрытым презрением и напоминает этим сиамскую кошку, которая уважает и подчиняется лишь самому сильному – хозяину дома.
– Доброе утро, – поздоровался он и произнес то ли вопросительно, то ли утвердительно: – В канал пойдем.
– Да, – сказал я. – Пробки закрутили?
– Крути – не крути, все равно сопрут, – ответил боцман беззлобно.
Перед входом в канал надо принять на борт две шлюпки с двумя гребцами в каждой, чтобы в случае аварии они завезли на берег швартовые концы. Эти гребцы отличаются повышенной склонностью к воровству, а особой их симпатией пользуются бронзовые пробки, которыми закручиваются трубки, ведущие в двойное дно теплохода. Матросы закручивают пробки вдвоем с помощью специального инструмента, а босой араб потопчется на ней минут пять, ни разу не наклонившись, отойдет – и пробки нет, говорят, выкручивают пятками – но какие же пятки надо иметь?!
– Янки правильно поступают, – сообщает боцман. – Очертят мелом круг на палубе, поставят негра с дубинкой, и если араб переступит черту – негр дубинкой его!
К сожалению, мы не янки, мы строители коммунизма. За что нас и презирают все. Как-то стояли мы в Александрии. Провернул я с арабом небольшую торговую операцию и, когда обмывали ее, спросил, почему они любят американцев, которые их за людей не считают, и плюют на нас, которые братья всем угнетенным и обездоленным.
– Американец в морду даст и доллар даст, а вы… – Араб пренебрежительно махнул рукой.
Он прав: плюнет тебе обездоленный брат в левый глаз (а они частенько это делают) – подставь правый, иначе за границу больше не попадешь. Как-то, в бытность мою четвертым помощником, выгружали мы в одном африканском порту бронетранспортеры и боевые машины пехоты. Договорился я с маклаком загнать ему предметы ихней роскоши – одеколон, зубную пасту, мыло. Зашли мы за надстройку, чтоб с причала никто не видел. О цене договорились днем раньше, поэтому показываю я маклаку пакет с товаром и требую деньги. А маклак мнется: денег не дает, но и от сделки не отказывается. Чую я, не так что-то. Оборачиваюсь – а ко мне сзади полицейский подкрадывается. Я моментально высыпаю содержимое пакета за борт. Как они – маклак и полицейский – взвыли! Можно было подумать, что я их грудных сыновей утопил. Пока они любовались кругами на воде, я убежал в рубку. Там сидел приемщик груза, капитан местных танковых войск, окончивший училище на Украине. По-русски он хорошо понимал. Мы с ним пару раз поболтали за бутылкой и прониклись взаимной симпатией. Я ему и пожаловался, как маклак и полицейский хотели кинуть меня. Капитан вышел на крыло, крикнул что-то часовому, охранявшему выгруженную технику, показал на Маклака, сошедшего с судна. Часовой подбежал к мошеннику и как врежет ему в голову прикладом автомата. Маклак час валялся на причале в луже собственной крови, облепленный мухами, потом переполз в тень под навес из пальмовых листьев, провалялся там до ночи, очухиваясь, и пошкандыбал домой. Через два дня он пришел ко мне с деньгами и забрал товар не торгуясь.
На крыло вышел Сергей Николаевич. Он уже третий день празднует Седьмое Ноября, и вихры на его макушке поникли, как трава под знойным солнцем.
– Душно. К шторму, наверное, – сказал капитан. От него шел противный запашище, как от тряпки, которой вытирают пивную стойку.
– Чайки садятся на воду – жди хорошую погоду, – вспомнил я флотскую примету и кивнул на покачивавшихся на волнах серо-белых птиц. – Это у вас в животе штормит.
– Да, – согласился капитан то ли с приметой, то ли с намеком на его пьянство.
– Пойду я на бак, – брезгливо посмотрев на капитана, сказал боцман. – В подшкиперской буду.
Сергей Николаевич проводил его обиженным взглядом и пожаловался мне:
– Странный он какой-то. И не пьет. Нормальные люди все пьют.
– И чем больше пьют, тем нормальнее? – спросил я серьезно.
Капитан обиженно глянул и на меня и пошел к четвертому помощнику, наверное, жаловаться на нас с боцманом. Есть такая категория людей – мальчики для битья. Вроде бы все у них в порядке, по службе двигаются, хоть и медленно, но уверенно, а вот счастливыми их не назовешь. Постоянно бьют их все, кому не лень. Я раньше думал, что виноваты неленивые, которые любят нападать на слабых, а потом догадался, что грешны сами мальчики, потому что хватают куски, которые не могут проглотить. Вот и колотят их – кто по спине, помогая отрыгнуть застрявшее, кто по рукам, чтоб больше не хватали. Останься Сергей Николаевич третьим помощником, был бы на своем месте и счастливым, никто бы его не трогал, так нет, считает себя самым умным и хитрым – и получает пинки со всех сторон.
Вскоре по рации передали приказ сниматься с якоря. На подходе к каналу приняли на борт лоцмана и шлюпки с гребцами. Гребцы сразу же расстелили на палубе у третьего трюма коврики, на которых разложили товары на обмен: знают, что советским морякам валюту дают только в портах. Обычно предлагают дешевые шмотки, а взамен просят болгарские сигареты, шарикоподшипники, цветные металлы. Матросы из авральной команды уже «обходят ряды».
Заметив мой интерес к «базару», Гусев сообщил:
– В прошлом рейсе помполит весь канал торчал здесь, следил в бинокль, кто и что покупает.
– Проще было бы пойти к артельщику и узнать, кто и сколько блоков сигарет взял, – поделился я опытом.
– Он потом так и сделал, какая-то падла подсказала.
Одним этим поступком Помпа нажил себе почти четыре десятка врагов – попробуй найди убийцу! А вообще-то Гусев молодец: натолкнул меня на мысль, что надо пройти этот рейс, так сказать, глазами и делами покойника. Наверняка он наткнулся на что-то очень серьезное, покруче ченча сигарет на маечки.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?