Читать книгу "Небосвод несвободы. Стихи"

Он, она и Паоло

 
Он любил её (не пытаясь составить пару
и стесняясь своей неловкости, комплексов и очков)
в тот утренний час, когда цокали по тротуару
мушкетёрские острые шпажки её каблучков.
Он думал о ней (по ночам, по утрам, в сиесту;
сам себе говорил: «Пропадаю. Ведь так нельзя ж!»).
Хоть и жил совершенно рядышком, по соседству,
но, встречая её, исчезал и врастал в пейзаж.
Ей впору б спешить на пробы к Феллини и Копполе —
омут гибельных глаз и татарская резкость скул,
лёгкость быстрого шага, балетная стройность тополя…
Только он – умирал и не мог подойти. Олд скул.
А она, а она тускло в офисной стыла рутине,
каждый день был расписан. На всё был размеренный план;
а в квартирке на стеночке – фото Паоло Мальдини,
гениальнейшего защитника клуба «Милан».
За зимою зима, время мчалось, взрослели школьники,
Михаэль Шумахер царил на этапах «Гран-При»…
Как странно бывает: в любовном простом треугольнике
стороны треугольника невидимы изнутри.
Мегаполис печально богат разобщённостью жителей
и трагически скучной похожестью каждого дня…
Своему я герою кричу и кричу:
«Будь решительней!» —
только он ведь не слышит. Давно как не слышит меня.
 

Кроссворд

 
Я с ней не был знаком, даже имени я не знал.
Чуть припухшие губы, лёгкие босоножки…
Был в руках у неё на кроссворде раскрыт журнал
с молодою ещё Андрейченко на обложке.
Я лишился привычной лёгкости Фигаро;
я слагал варианты, но не сходилась сумма…
До чего ж малолюдно было в тот день в метро
в два часа пополудни, в субботу, в районе ГУМа.
Эта встреча казалась даром от Бога Встреч,
даже воздух вокруг стал пьянящим, нездешним, горним…
Но куда-то, не зародившись, пропала речь,
встав задышливым комом, дамбой в иссохшем горле.
А когда она вышла, досрочно сыграв финал,
что осталось во мне —
ощущенье беды, тоска ли?
И глядел в потолок незакрытый её журнал
с неразгаданным номером двадцать по вертикали.
 

Send

 
Ведь ничто не мешает: ни шум, ни работа, ни лица…
Надо, надо бы сесть-написать-объяснить-объясниться.
Зря себе говорил он: молчи, мол, скрывайся, таи;
вновь бетонными сваями кажутся точки над i,
а в мозгу – непокой, неуют и разброд. Психбольница.
 
 
Он сидит и слова выгребает из пыли и сора;
над бессвязной строкою летают качели курсора.
Но попробуй, поди, в грубый невод из слов улови
истончившийся пульс уходящей из сердца любви…
Но молчание – мелкая месть, не достойная Зорро.
 
 
Словно в зеркало, он всё глядит в монитор до рассвета,
никому не желая прощаний, похожих на это…
За бессонным окном никнут тени окрестных фазенд,
и никак, и никак не нажать эту клавишу «Send»,
покаянную правду даря уходящему лету.
 
 
Скоро кончится ночь. День начнётся бренчащим трамваем,
молодым ветерком и собачьим восторженным лаем.
День, забитый делами, его опьянит, как вино,
и в который уж раз он внушит себе только одно:
малодушия нет.
Есть, возможно, проблемы с вайфаем.
 

Снег

 
Снег идёт и идёт. Ни запрета ему, ни этики.
Снег идёт и идёт, возведённый в квадрат и в куб.
У зимы на лице – ни малейших следов косметики,
лишь нетающий иней на тоненькой нитке губ.
С ней сражаться – как в гору, на пик колесо везти:
колесо ускользнёт. И начнёшь, как всегда, в низах…
Снег идёт и идёт. Ни стыда у него, ни совести.
Да от белого, вечного белого – резь в глазах.
Мы мечтою о лете с тобою навек обмануты.
Лета больше не будет. И лучше о нём забудь.
А пока – в ледники по бивни врастают мамонты,
и в термометрах – там, за окном – замерзает ртуть.
В небесах – ни вечерней звезды нет, ни солнца рыжего.
Снег идёт и идёт. Нагло лезет в дверной проём…
Снег идёт и идёт. Но мы выживем. Точно выживем,
если ближе мы будем.
Ближе.
Совсем вдвоём.
 

Чужой

 
У нас и общего, по сути – ничего.
Тебе я чужд, как кроманьонцу – карта вин.
Глядел бы так на Ионеску Мариво,
взирал бы так на бабуина бедуин,
как смотришь ты.
И два опаловых огня
насквозь пронзают беззащитного меня.
 
 
Я лишь асфальтовая тень, я солнца блик,
я перекатная растерянная голь.
Идёт игра. Но мы – команды разных лиг.
Прошла минута, но ведёшь ты десять – ноль.
Ну, убивай же, добивай, круши, кроши —
ведь всё равно же на трибунах ни души.
 
 
Минута эта, ты б тянулась целый век,
в глазах синел бы неба медный купорос…
Шаг влево, вправо – всё считается побег,
и я к земле чугунной статуей прирос,
в душе моля: «Не исчезай, не уходи…»
И жизни нет ни впереди, ни позади.
 

Люби меня

 
Люби меня, люби, пока я есть —
покуда в тихом небе звёзд не счесть,
покуда сердце не отполыхало,
покуда я, держа баланс, стою,
покуда поражение в бою
не шлёт за мной валькирий из Валхаллы.
 
 
Люби меня, пока я не погас,
вплети меня в рассказ, в былинный сказ,
в движенья рук, в сердечные движенья,
в душевный и другим не зримый пыл,
чтоб был тот факт, что я на свете был,
непроницаем для опроверженья.
 
 
Небытие, лавины снежной ком,
всё слижет, как корова языком,
размоет очертания предметов…
Но кто его поймёт: в потоке лет
на семь пришедших из пословиц бед,
возможно, мы отыщем семь ответов.
 
 
Нам друг от друга незачем скрывать,
что быть тому, чему не миновать.
Но даже если обмелеют строчки,
и инеем укроет провода —
люби меня. Возможно, что тогда
и смерть, вздохнув, попросит об отсрочке.
 

Комедия

 
Всё закончилось. Се ля ви…
Есть твоё, есть моё. Нет нашего.
Всепогодный костюм любви
будет кто-то другой разнашивать.
Все свои – за грядой кулис.
Против Крамеров – только Крамеры.
Словно выкачан воздух из
нам назначенной барокамеры.
Одиночество. Ночь без сна
бьёт по темени, словно палица.
Память прежде была нужна.
Ну, а нынче нужней беспамятство.
Под ногами дрожит земля;
спят игрушки и спит масс-медиа…
 
 
Вот такая финита ля
человеческая комедия.
 

Синема

Стам

 
От хлещущего ветра за окном
грустней глаза. И хмурый метроном
поклоны отбивает ночи чёрной…
Мне так хотелось принимать всерьёз
всю эту жизнь, весь этот мотокросс
по местности, вконец пересечённой —
 
 
увы. И попугаем на плече
сидит смешок. Всё ближе Время Ч
по воле непреложного закона.
Но даже при отсутствии весны
все времена практически равны,
включая время Йоко. В смысле, О́но.
 
 
Хоть сердце увядает по краям,
храни в себе свой смех, Омар Хайям,
он для тебя – Kастальский ключ нетленный.
Ведь только им ты жизнь в себе возжёг,
и только он – недлинный твой стежок
на выцветшей материи Вселенной.
 
 
И думаю порой, пока живой,
что, может, смерти нет как таковой.
Она – извив невидимой дороги;
а я, исчезнув Здесь, возникну Там,
и кто-то свыше тихо скажет: «Ста-ам!»11
  Стам (иврит) – идиома, в одном из своих значений призывающая не принимать всерьёз сказанное/совершённое перед этим, свести всё к шутке.


[Закрыть],
насмешливо растягивая слоги.
 

Бессонное

 
Ни зги, ни зги. Четвёртый час утра.
Ночь напоследок выверяет гранки.
А в комнате – пришедший из вчера
невыветренный запах валерьянки.
Тьма бьётся в окна, словно в волнорез,
и отступает с деланным испугом.
И стены, словно Пушкин и Дантес,
неторопливо сходятся друг с другом.
Спит кошка у окна. И видит Бог —
всеведущ, всепрощающ, всепогоден, —
как дышащий покоем чёрный бок
той темноте за окнами угоден.
И ты бы так, и ты бы так хотел:
спокойно спать сумняшеся ничтоже,
не прозревая горестный предел,
случайный, как пупырышки по коже.
Но вдруг сверкнёт, как дрогнувший лорнет,
стекло окна – по логике земного
вращения – и ночь сойдёт на нет,
как безвозвратно сказанное слово.
 

Излечение

 
Осень – странное время. В нём трудно искать виноватых.
Улетают надежды, как дикие гуси и Нильс…
Дождь проходит сквозь сумрачный воздух, как пули сквозь вату,
бьёт аллею чечёточной россыпью стреляных гильз.
От скамейки к скамейке, подобно пчелиному рою,
мельтешит на ветру жёлтых листьев краплёная прядь…
 
 
Я, возможно, однажды свой собственный бизнес открою:
обучать неофитов святому искусству – терять.
И для тех, кто в воде не находит привычного брода,
заиграет в динамиках старый охрипший винил…
Я им всем объясню, как дышать, если нет кислорода;
научу, как писать, если в ручках – ни грамма чернил.
Я им всем покажу, как, цепляясь за воздух упрямо,
ни за что не сдаваться. Я дам им достойный совет:
как спастись, в темноте провалившись в глубокую яму,
как карабкаться к свету, завидев малейший просвет.
Нарисую им схемы, где следствия есть и причины,
и слова подберу, в коих разум и сердце – родня…
 
 
Я себя посвящу излечению неизлечимых,
ибо что, как не это, однажды излечит меня.
 

Плацебо

 
Остаются слова. Словно ампула с дозой лекарства
(впрочем, вряд ли лекарства. Скорее, простого плацебо).
Понимающий это – возможно, особая каста
разучившихся ждать и с надеждою пялиться в небо.
К океану сползает закатного солнца тонзура.
Всё идёт и пройдёт по придуманной кем-то программе…
Остаётся стиха бесполезная акупунктура —
слабый шанс поддержать синусоиду в кардиограмме,
остаётся стиха невесомо-аморфное тело,
заполняя пространство собой, как сбежавшее тесто…
Ну, а собственно жизнь – это лишь стихотворная тема,
неизменно выламывающаяся из контекста.
 

Синема

 
Каждый день – словно явь, только чем ты себя ни тешь,
но циничный вопрос возникает в мозгу опять:
ну, а вдруг это просто кино, голливудский трэш,
и слышны отголоски выкрика: «Дубль пять!»?
Вдруг ты сам лишь мираж, одинокая тень в раю,
пустотелый сосуд, зависнувший в пустоте?
Ты сценарий учил, ну, а значит, не жил свою,
заменяя её на прописанную в скрипте.
Дни летят и летят бездушною чередой —
так сквозь сумрачный космос мчатся кусочки льда…
И невидимый Спилберг выцветшей бородой
по привычке трясёт, решая, кому куда.
Спецэффекты вполне на уровне, звук и цвет,
и трехмерна надпавильонная синева…
Жизнь прекрасна всегда, даже если её и нет.
А взамен её, недопрожитой —
синема.
 

Смена сезона

 
На древесном стволе, как колье – паутинные нити;
лето сбросило темп, приближаясь к законной фините;
ртутный столбик устал и не ставит рекордов уже́.
Траектории птиц – словно линии в школьной тетрадке.
По прозрачному небу в художественном беспорядке
проплывает, смеясь, облачков белорунных драже.
 
 
Оставайся подольше, продлись просто так, без резона,
этот странный сезон, называемый «сменой сезона»,
в одноцветие лета вплетающий огненный цвет.
Этот мир сам себе – наподобие главного приза.
Подставляя себя под порыв океанского бриза,
он стоял, и стоит, и стоять будет тысячи лет.
 
 
Ну, а ты, человек… Этот мир ты ничем не украсил
(впрочем, Бертран об этом твердил то же самое, Расселл).
Ты так часто себе самому то охотник, то дичь…
Остаётся, уйдя от раскатов последнего боя,
замереть хоть на миг на змеящейся кромке прибоя,
мимикрируя в мир —
тот, который вовек не постичь.
 

По ту сторону

 
Предугадай-ка: осознáешь, нет ли,
бесстрастный, словно камни пирамид,
когда в последний раз дверные петли
земного скрипа истощат лимит.
Невидная окончится эпоха,
и в пригоршне едва звучащих нот
прозрачный иероглиф полувдоха
собою нотный стан перечеркнёт.
Твой путь земной – не шаткий и не валкий —
на этой гулкой точке завершив,
взлетят куда-то к потолочной балке
растерянные двадцать грамм души,
где и замрут, как мир окрестный замер,
и где, платки в ладонях теребя,
глядятся в ночь опухшими глазами
немногие любившие тебя.
 

На перроне

 
…и вроде бы судьбе не посторонний, но не дано переступить черту.
Вот и стоишь, забытый на перроне, а поезд твой, а поезд твой – ту-ту.
Но не веди печального рассказа, не истери, ведь истина проста,
и все купе забиты до отказа, и заняты плацкартные места.
 
 
Вблизи весна, проказница и сводня, сокрытая, как кроличья нора.
Но непретенциозное «сегодня» не равнозначно пряному «вчера»,
а очень предсказуемое «завтра» – почти как сайт погода точка ру.
Всё, как всегда: «Овсянка, сэр!» – на завтрак.
Работа. Дом. Бессонница к утру.
 
 
Но остановка – всё ещё не бездна.
И тишь вокруг – пока ещё не схрон.
О том, как духу статика полезна, тебе расскажет сказку Шарль Перрон.
Солдат устал от вечных «аты-баты», боёв и аварийных переправ…
«Движенья нет!» – сказал мудрец брадатый.
Возможно, он не так уж и неправ.
 
 
Ведь никуда не делся вечный поиск.
Не так ли, чуть уставший Насреддин?
Не ты один покинул этот поезд. Взгляни вокруг: отнюдь не ты один.
Молчание торжественно, как талес: несуетности не нужны слова.
Уехал цирк, но клоуны остались. Состав ушёл. Каренина жива.
 

Александр и Иосиф

 
От стены до стены по извечной бродя тропе,
все пределы свои отмерь самому себе.
Закорючка на первой стене: Александр П.
На второй деловитый автограф: Иосиф Б.
Ни окон, ни дверей. Топография такова,
что взамен потолка и пола везде слова —
сквозь меня летят, и текут, как вода в реке,
на любимом, немного варварском языке.
 
 
Всё случилось уже́. В этом царстве огня и льда
тени сказанных слов так изысканны, так просты…
А излучина Чёрной Речки ведёт туда,
где на кладбище Сан-Микеле кресты, кресты.
Ну, а я – как умею: вброд, по-пластунски, вплавь,
но слова мои вновь и вновь отторгает явь.
Я экзамен сдаю. Я стараюсь. Но вновь, смотри,
в аттестате чернеет, горбясь, оценка «три».
 
 
От стены до стены – мифотворческий древний Рим,
в нём занозу стиха из себя тяжело извлечь…
Александр с Иосифом создали свой Мальмстрим.
Для того ль, чтобы брёл я, постыдно теряя речь?
Я давно бы упал, но всесилен двойной магнит.
Отчего эпигонство так сладко меня пьянит?
И я снова взращу свой нездешний, избитый пыл,
чтоб начать свои «Стансы к Августе» с «Я Вас любил…».
 

На кромке

 
Там, где не терпит пустоты
природа, на сквознячной кромке
устало разместился ты
как часть чужой головоломки,
и, тривиален, как бином,
плывя меж ноябрём и маем,
ты, словно бы сосуд – вином,
чужою болью наполняем.
И, эту боль бессильно тщась
держать в назначенных границах,
ты с ходом лет утратил связь
событий, воплощённых в лицах.
Сполна вступив в свои права,
над головою мгла повисла…
И сбились в тусклый ком слова
на бельевой верёвке смысла.
 

Амиго

 
…а в ведёрке для рыбы – всё жальче улов;
стала низшею высшая лига.
Впрочем, стоит ли тратить соцветия слов?
Ты всё сам понимаешь, амиго.
В саксофонах у нас корродирует медь,
безвозвратно кончается лето…
Остаётся, скучая в партере, глазеть,
как становится тыквой карета.
Не всегда удавалось заплыть за буи,
стать героем, допустим, Эллады…
Но ведь каждого ждали хоть раз, но свои
Монте-Кристо достойные клады,
и рубины надежд тяжелили карман,
и любовь разгоняла бураны —
словно кем-то писался отменный роман,
удостоенный школьной программы.
И не скажешь, что были со счастьем поврозь,
что вот-вот – и захлопнется книга…
Ну, а что не всегда и не всё удалось —
так ведь мы же не боги, амиго.
 

Прямой эфир

 
Было время глупейших ошибок и вечной любви,
и мозаика жизни казалась подвижной, как ртуть.
Ночь стояла в окне, как скупой на слова визави,
и надежда, живущая в пульсе, мешала уснуть.
На промашках своих никогда ничему не учась,
я не спас утопавших, а также гонимых не спас…
Так и сталь закалялась, и так познавалась матчасть,
убавляя незрелой романтики хрупкий запас.
Это было смешно: я играл в саркастичный прикид
в мире радостных флагов и детских реакций Пирке.
Я был словно учитель из старой «Республики ШКИД»,
кто хотел говорить с гопотой на её языке.
Опыт крохотный свой не успев зарубить на носу,
на дорогах своих не найдя путеводную нить,
я всё слушал, как «лапы у елей дрожат на весу»
и мечтал научиться с любимою так говорить.
Всё прошло и пройдёт: звуки плохо настроенных лир,
ожиданье чудес да июльский удушливый зной…
Репетиции нет. Есть прямой беспощадный эфир.
То, что было со мной – то уже не случится со мной.
 

Монолог над чашкой чая

 
Вновь не спится. Ничего не ново: от созвездий до земной трухи.
Ночь. О, сколько раз с такого слова начинались глупые стихи!
Сумрак воспалился, как флегмона, на нечётком профиле окна…
Безмятежным ломтиком лимона в чайной чашке плавает луна.
 
 
Схоронясь под черным капюшоном, дробные, как цокот кастаньет,
в бой идут мечты о несвершённом, думы, от которых спасу нет.
Не в ладах с бушующим столетьем, в мартобре, сто первого числа
я хотел бы стать и тем, и этим, но, как в анекдоте: «Не шмогла».
 
 
Трезво понимаю суть событий; вижу, где причина, где итог…
Из меня философ мог бы выйти! Выйти, словно Каменный Цветок:
я б сидел под кипарисом, типа, чуть поодаль от цветущих нив,
слушая, как голосит Ксантиппа, гения во мне не оценив.
 
 
Мог бы стать я дивным финансистом (и не угодить потом в тюрьму),
мог бы стать политиком речистым, преданным народу своему,
мог бы стать врачом я. Авиценной. Скажем, исцелять миокардит,
возвращая в жизни полноценной пенисорождённых Афродит.
 
 
Будучи повсюду – в Лиме, в Гродно, —
жил бы я, как страждущий Тантал,
становясь в мечтаньях кем угодно, только, боже мой, не тем, кем стал:
приземлённым саркастичным малым,
ни во что не верящим ни в грош…
 
 
Через час восход сияньем алым, схожим с одеянием вельмож,
озаряя тихим светом крыши, тьме не оставляя ничего,
сбросит всё изложенное выше в урны подсознанья моего.
День, лукавый символ несвободы, снова у дверей меня встречай!
 
 
В чайной чашке – тёмные разводы от иллюзий, выпитых, как чай.
 

Конкиста

 
Мир почти окончательно съехал с ума
от капризных вождей да невиданных бедствий.
В корабле перепутаны нос и корма,
и причины задавлены тоннами следствий.
Мир от поезда века бездарно отстал.
Совесть – больше не ноша. Не мука Тантала.
Оружейный металл на презренный металл
обменяет любой обладатель металла.
Здесь хорош только ты. Всяк другой нехорош —
он не так и не тем отбивает поклоны…
И помножена аудиовидеоложь
на вскипающий мозг потребителя оной.
Новый день, на осколки нам души дробя,
громыхает, как танк, по дорогам Конкисты…
Словно бог, поистративший веру в себя,
просто плюнул на всё и ушёл в атеисты.
 

Март

 
Не так черны и безнадёжны тени,
уже тепло проклюнулось с утра…
Религиозных птичьих песнопений
приходит к нам пора, мой друг, пора.
Почти весна. Простудные напасти,
колючий бриз, свирепые дожди…
Надрывные штампованные страсти
уже на низком старте, погляди.
Смотреть на небо больно, как в июле,
как будто мы – в касании, вблизи…
И яростные солнечные пули
взрезают лад оконных жалюзи.
Ни слова правды нет в погодной сводке,
но свеж и вкусен воздуха глоток.
И снега полинявшие ошмётки
улитками сползают в водосток.
Весна как жизнь. Дождись, ещё немножко,
своих надежд не отправляй на слом…
 
 
Жаль, время, как шагреневая кошка,
бесстрастно исчезает за углом.
 

Деструктив

 
меня отражать не желает зеркальный овал
и маятник бьет по вискам в равнодушии мерном
рождая вопрос коим гамлет себя убивал
хоть знали достойный ответ розенкранц с гильденстерном
бездумно скольжу по венозному тонкому льду
я был и я есть но возможно что больше не буду
натыкал в моих двойников гаитянский колдун
колючих иголок и вывел на чистую вуду
никак не спасают мечты алкоголь и ушу
бесплотно-бессильна и злая и добрая фея
в итоге я верю лишь только тому что пишу
как некто писавший евангелие от матфея
 

Modus operandi

 
Перелопатив весь рунет, загнав такси и три трамвая,
я понял: смысла в жизни нет. Есть только жизнь как таковая.
Она сплелась в цепочку дней, ни разу не прося антракта,
и нам давать оценки ей – по сути, несуразно как-то.
 
 
Мы не позна́ем жизни суть, уйдя однажды днём весенним,
но всё равно в кого-нибудь мы наши души переселим.
Заката розовый подбой, последние объятья стужи…
Но не грусти: без нас с тобой весь мир подлунный был бы хуже.
 
 
Житейских истин угольки нам озаряют путь недлинный,
даря венозный блеск реки на белом бархате равнины,
туман, арктические льды, Париж, и Питер, и Памплону,
и аритмичный свет звезды, летящей вниз по небосклону.
 
 
Сиди, травинку теребя, философичный, словно Ганди,
не выбирая для себя тревожный modus operandi;
воздавший должное вину средь тихо шелестящих клёнов,
люби одну, всего одну, одну из сотен миллионов.
 
 
Не испещряй судьбы листы смятенным перечнем вопросов,
я не философ, да и ты, мой друг, ни разу не философ,
давай всё так и сохраним – закатный луч и свет на лицах —
пока едва заметный дым из трубки времени струится.
 

Временный

 
Я временщик, коль посмотреть извне,
и сердце всё, как есть, принять готово.
Как ни крути, оставшееся мне
незначимей и мельче прожитого.
Мне больше не войти в свои следы;
всё чётче ощущаю что ни день я
себя на ветке капелькой воды,
набухшей ощущением паденья.
Стираются и боль, и благодать.
Как ни хрипи натруженной гортанью,
но стало невозможно совпадать
со временем, сменившим очертанья.
Услышу вскоре сквозь тугую вязь
словес, недосложившихся в поэзу:
«Которые тут временные? Слазь!»
И я скажу: «Я – временный».
И слезу.
 

Наполовину

 
Стакан наполовину полон, стакан наполовину пуст.
Не вей над нами, чёрный Воланд, как пар в морозный день из уст.
И небо, как «блины» на штанге, нам давит на́ души с утра…
Не рей над нами, добрый ангел, творец стерильного добра.
 
 
Мы вместе составляли сумму, ровняли взбрыки амплитуд.
Наверно, съели фунт изюму и, без сомнений, соли пуд,
познали влажный смрад колодца и мощь бетховенских сонат;
мы были два канатоходца, один делившие канат.
 
 
Мы не в печали, не в обиде, но где ж они, цветные сны?
Давно никто из нас не видит отличий мира от войны.
В глазах – бескрылое смиренье, кричащая больная тишь.
Двух наших ярких точек зренья и в микроскоп не разглядишь.
 
 
Нет сил ни с саблею на танки, ни в омут чистого листа
на том буранном полустанке, где смачно бьют под дых полста,
и ты знакомишься с распадом, сжимая в точку свой объём…
Стакан – наполовину с ядом.
Но мы его допьём.
Добьём.