Текст книги "Комбыгхатор"

Сведения, которые я получила в толпе, сцены, которым была свидетелем, факты, которым нашла объяснение, выводы, которые могу сделать в любой момент, ровным счетом никого не касаются!

Я вовсе не собираюсь записываться к кому бы то ни было на прием в ближайший приемный день!

Я вовсе не собираюсь сидеть по четыре часа в приемной и ждать, пока всякие там секретарши Мариночки соизволят похлопать глазками на тот якобы пустой стул, на котором кто-то сидит и ждет!!.

Все логические и нравственные посылки к выводу, что причиной моего отсутствия на занятиях является открытие статуи Комбыгхатора, считаю абсолютно недостаточными и буду кричать об этом всю свою жизнь, пока Луна ещё вертится и люди не будут разговаривать со мной по-нормальному!!!

=========================================================

Ректору Селеноградского исторического университета Сонцезатменскому Гало Нимбовичу

от студентки 4-го курса факультета прикладной истории Овиновой О.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ

Уважаемый Гало Нимбович!

Как я уже объясняла Вам в двух предыдущих своих объяснительных, 8-го октября мы с подругой вышли из общежития и пошли в университет. В небе светило солнце. Мужчины на пустыре не было. Собаки тоже. У Комбыгхатора был инсульт. Он ходил боком, как самолет с одним отказавшим мотором. Вечером мы с мужчиной выгуливали собаку еще один раз. После этого он предложил нам с Лизой по чашечке кофе. Мои колени были выше уровня журнального столика, и я видела, что мужчина иногда опускает на них свой взгляд. Я старалась казаться непринужденной, но всегда чувствовала коленями его взгляд.

«Вы знаете, нам надо домой», – проговорила я, когда мы допили кофе.

«Домой», – сказал он.

Я уже привыкла к тому, что он повторяет последнее слово, мое или Лизино, но сейчас он вдруг замолчал, и «домой» повисло в воздухе, как топор.

Лиза пошутила, что он говорит, как инопланетянин,.

«Ну, что вы, – проговорил он. – Не думайте обо мне настолько уж хорошо».

Он встал и начал собирать кофейные чашки. Лиза бросилась помогать. Две чашки они разбили. С кухни доносились их голоса, но я не вслушивалась. На письменном столе лежали листы бумаги, одни чистые, исписанные и исчерканные. Ещё лежали тетрадь и альбом – из тех альбомов для рисования, какие мы приносили в школу. Альбом был сильно потрепан, обложка круто оттопырилась вверх, и оттого казалось, что альбом наполовину открыт. На первой странице я увидела карту Луны.

Я видела множество карт Луны, но все они были обычные. Я сказала, обычные, потому что наш глаз не видит на них никаких искажений. Хотя они есть. Например, все те очертания, которым не повезло находиться внизу или вверху карты, всегда растянуты вширь. Тут действует закон отображения поверхности шара на плоскость. Из-за этого, например, получается, что река Полюсна даже в самых узких своих верховьях столь же широка, как и здесь, когда течет через город, а то болотное озерцо, из которого она вытекает, вообще не имеет границ, потому что законы проекции разворачивают его в северный полярный океан.

Другая карта состояла из двух полушарий, и в ней я узнала глобус уезда. Или глобус Луны, поскольку уезды отменены. Я знаю, что глобус Луны не бывает в свободной продаже, и подумала, что этот мужчина художник-любитель и рисует для себя. Старшее поколение все еще про себя верит, что Луна находится на Земле. Их можно понять. Им трудно говорить «луна-матушка» и хоронить себя в лунном грунте. На лекциях нам объясняют, что это у них генетическое. Их слишком долго пугали исторической безопасностью, потом туманили мозги исторической фантастикой, и сейчас они просто не верят, что история может быть необходимой наукой.

Карты в альбоме еще не кончились, как тут в кабинет прискакала Лиза – в фартуке и с тряпкой в руках. Увидев меня, она закричала: «Нельзя трогать не свои вещи!» – а после даже не улыбнулась. Лиза вытерла журнальный столик и еще раз оглянулась на меня из дверей. Я думала, что она извинится, но она только посмотрела.

Дождавшись, когда она уйдет, я закрыла альбом. Потом походила по кабинету. Подождала. В кухне было тихо. В квартире и во всем доме стояла неприятная тишина. Я снова взяла тот стул, на котором сидела, когда пили кофе, подставила его к журнальному столику. Села. Справа от меня было кресло, в котором сидел мужчина. Слева – Лизка.

Глупая Лизка. Я поняла, какая же она глупая еще в первый день. Когда мы с ней познакомились. Она сидела на кровати и красила на ногах ногти. Я сказала, что у нее красивые ногти. «Да, – сказала она и вытянула всю ногу. – И длинные. Как у пианистки». В этом вся Лизка. Из-за этого ей прощается многое.

Я так и сидела. Сидела одна перед чистым и пустым столиком. И только боялась, что они меня позовут, а я не успею встать. Или вдруг они входят, а я сижу.

Но никто не вошел. Я слышала, как они вышли в коридор и стали кормить Комбыгхатора. Я пошла туда.

Он начал есть, еще лежа на боку и вылакивая еду из плоской неглубокой тарелки, но потом ему помогли разобраться с лапами, и он смог лежать прямо. Но всё равно приходилось придерживать. Еда была бедная, какая-то невнятная кашица, но он ел ее с жадностью, и при каждом глотании его острая, почти птичья, грудина гулко стукала о пол. Каши было немного. Съев, собака снова опрокинулась на бок и вылизала тарелку снизу. Тарелка под языком прокручивалась и с каждым разом отъезжала все дальше. Потом Комбыгхатор вздохнул и закрыл глаза. Следующего вдоха мы ждали, казалось, вечность.

Покормив собаку, мужчина начал одеваться, стали одеваться и мы. Он не просил, а мы не напрашивались, и все же так получилось, что через пять или десять минут мы все сидели в машине. Он за рулем, Лиза рядом с ним, я – на заднем сиденье, держа на коленях голову лежащего Комбыгхатора. Пес был тяжелый и, когда машина неожиданно тормозила, все время норовил упасть на пол.

В машине с мужчиной произошла перемена. До этого он казался вполне сдержанным человеком, но когда включил скорость и выжал сцепление, с ним что-то произошло. Я сама садилась за руль и знаю, как это бывает с иными людьми. Машина рванула с места, как на гонках на выживание.

Через минуту я потребовала меня высадить, он вежливо извинился, но медленнее от этого не поехал, зато стал останавливаться на светофорах. Это тоже было нехорошо, потому что он тормозил слишком резко, как при аварии, с визгом тормозов и клевком носом, но, главное, он не предупреждал, когда будет останавливаться, а когда нет. Я видела, что Лизу тоже мутит. Она улыбалась и в чем-то поддакивала ему через силу.

Мужчина сказал, что мы едем к одному человеку, который принимает животных у себя дома. Я решила, что это ветеринар, и мне почему-то показалось, что он должен собаке сделать какой-то укол, от которого Комбыгхатор уснет и уже не проснется. Почему-то мне так казалось. Собаке тоже было тревожно. Ей тоже ничего заранее не сказали.

Лиза вскрикнула, когда мы вылетели на площадь. Она увидела статую Комбыгхатора и попросила ехать чуть-чуть не так быстро. Статуя оставалась по-прежнему неоткрытой. Брезент накрывал ее вместе с постаментом и одним краем свисал почти до самой земли. Наверно, за этот край сегодня и предполагалось тянуть.

От площади за нами увязалась машина с синей мигалкой, но быстро потерялась на поворотах.

Вскоре мы выскочили за город и быстро понеслись по шоссе. Потом какое-то время мы ехали лесом, внутри освещенной фарами колоннады деревьев, и вдруг свернули на боковую дорогу. Нас сильно трясло и кидало из стороны в сторону, а потом машина остановилась.

«Приехали, – сказал мужчина. – Выгружайтесь».

Я выползла в темноту и оттащилась подальше от света фар. Мне было плохо, так плохо, что я даже не боялась уйти в темноту. А потом долго потом стыдилась вернуться обратно. Хотя, может быть и недолго. Но достаточно долго, чтобы спуститься к реке и умыться. Когда я вернулась к машине, их еще не было. Лизе, я думаю, тоже хотелось побыть одной. Комбыгхатор лежал на заднем сиденье и смотрел сквозь стекло на звезды.

Это были какие-то дачи – несколько линий домов, смотрящих фасадами на реку. Дома стояли на большом расстоянии друг от друга и на каждом участке росли березы, сосны и ели. Их было хорошо видно, потому что над лесом уже взошла большая Земля и ярко всё освещала.

Они пришли вместе. Мужчина молча полез в машину, взял Комбыгхатора на руки и толкнул ногою калитку. Из-за деревьев не было видно, куда он идет, и мы побежали следом.

Дом был высокий, крепкий, бревенчатый, двухэтажный, сбоку от него стояла высокая, выше дома, непонятного назначения пирамида, околоченная белым, сверкающим в земном свете.

Мы были на полпути от калитки до дома, когда навстречу нам выскочил дог, очень большая и невоспитанная собака с длинным и мясистым хвостом. Дог не лаял, он радостно прыгал и рассекал своим хвостом воздух. Вот поэтому все кусты по обе стороны от дорожки были скошены, словно роторною косилкой. Вихрем на нас летели ветки и листья. Мужчина, как мог, спасал себя от хвоста, а, когда получал, то едва не ронял Комбыгхатора. Мне тоже один раз досталось, и я знала, что буду счастлива, если отделаюсь синяком. Спасение ждало за дверью.

Мы попали в дом через сад и поэтому сразу оказались в гостиной. Это же была главная комната нижнего этажа.

«Ваша дача?» – первой освоилась Лиза и пошла подыскивать себе кресло.

«Дача? – он как всегда повторил последнее слово. – Нет».

Мы с Лизой переглянулись. Это «нет» он произнес таким тоном, словно нам не по чину знать, во-первых, дача ли это, и, во-вторых, если дача, то чья. Он положил Комбыгхатора на диван и предложил сесть мне.

Вскоре на лестнице послышались шаги, и в комнату спустилась женщина в длинном домашнем халате. Она щурилась на свету, потирала мятую щеку, сказала «привет», протянула руку сначала мне, потом Лизе.

«Извините, что в таком виде. Укладывала детей, да вот сама. Заснула». – Она подавила зевок, села на диван по другую сторону Комбыгхатору и тоже принялась его гладить. Потом посмотрела на меня. – «Муж сейчас встанет. Знаете, прилег отдохнуть. Он работает по ночам», – И пальчиками прикрыла зевоту. Я не видела, чтобы она поздоровалась с мужчиной.

За большим деревенским столом мы уже одолели по порции мягкого влажного домашнего творога, политого сметаной и черничным вареньем, и уже пили чай, когда к нам спустился хозяин. Он успел только поздороваться и взяться за спинку стула. Больше он ничего не успел. Дог, который время от времени скреб дверь снаружи, отскреб ее, наконец, и радостно влетел в дом. Мне стало страшно. Я не верила, что живущие в этом доме дети могут оставаться живыми.

Потом мы попрощались с хозяйкой и пошли в пирамиду. Хозяин был никакой не ветеринар, как я думала вначале. Он был скульптор. И в пирамиде у него была скульптурная мастерская.

Будь я мужчина, я бы лучше разобралась, что это за пирамида. А так мне запомнилось только то, что она вращалась. Пирамида стояла на четырех тележках, которые ездили по круглому рельсу. И еще. Одна из ее сторон раскрывалась на две половинки, зеркальные изнутри. И вот этой своей распахнутой стороной пирамида постоянно следила то за Солнцем, то за Землей. Сейчас, естественно, за Землей, и всё пространство внутри было залито ровным холодным светом. Свет стекал по наклонным стенам, проникал в самые отдаленные уголки и нигде не давал теней. Это было несколько непривычно. Так светло и так непривычно.

В мастерской находилось много разных скульптур. Все они разделялись на две категории – узнаваемые и разные. Разные представляли собою, действительно, разных людей и животных, а узнаваемые стояли под покрывалом.

Я сказала «под покрывалами», но это были не настоящие покрывала. Это были глина, гипс, камень, бронза, а одна скульптура была вырублена из дерева, но все они изображали статуи, накрытые покрывалами. Правда, каждое глиняное, гипсовое или деревянное покрывало лежало и свисало как-то по-своему. Скульптуры были все небольшие, но во всех узнавалась та, которая была установлена на площади. Нижний край покрывала свисал так, что за него хотелось потянуть. Тогда я всё поняла и сказала об этом скульптуру. Скульптор кивнул. Сколько бы лет ни прошло лет, люди не перестанут тянуть за край этого бронзового покрывала. Наверное, уже скоро он заблестит металлом, отполированным тысячами и тысячами рук.

Скульптор улыбался. Он казался мне очень знакомым, но я знала, что этого не должно быть. Он был как бог, которого нельзя было узнавать. Между тем, он выкатил на середину своей мастерской какой-то винтовой столик, подкрутил на нужную высоту и велел поставить собаку. Мужчина поднял на стол Комбыгхатора, а нам с Лизой велел поддерживать его с обеих сторон. Так я, наконец, поняла, зачем мы с Лизой нужны.

Скульптор достал из угла бесформенный моток грубой проволоки и начал делать из нее собачий костяк, ноги, хвост и голову. Он гнул эту проволоку и так и так, но у него не сразу все получалось, и он заставлял нас переставлять Комбыгхатора тоже и так и так. Наконец, он что-то нашел и начал набрасывать на костяк глину, которую черпал рукой прямо из глиномешалки.

Под конец работы мы с Лизой устали так, что не хочу даже говорить. А ведь нам было всё же легче. Мы могли хотя бы переступать с ноги на ногу. Так что даже не хочу думать, настолько тяжело приходилось собаке. Когда мы отпустили ее, пес попросту остался стоять. Он задеревенел. И это, вероятно, его обмануло. Обнаружив, что может стоять, он попробовал сделать шаг. Мы не удержали его. Комбыгхатор соскользнул со стола и ударился мордой о пол. Изо рта показалась кровь. На нас накричали. Не буквально, разумеется, накричали, но назвали двумя безрукими.

Обратной дороги я совершенно не помню. Он высадил нас у крыльца общежития, и, кажется, мы даже не попрощались. Лиза уснула на кровати прямо в пальто и не сняв сапоги, а я не могла избавиться от ощущения, что он тоже не спит и ждет…

Логических объяснений этому нет никаких и нравственных выводов тоже. Достаточно и того, что я тут наговорила.

=========================================================

Ректору Селеноградского исторического университета Сонцезатменскому Гало Нимбовичу

от студентки 4-го курса факультета прикладной истории Овиновой О.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ

Уважаемый Гало Нимбович!

Вас не удовлетворили предыдущие мои объяснительные. Но, честно, я даже не знаю, что еще объяснять. Да, сегодня, 12-го октября, я снова буду отсутствовать на занятиях, что тоже можно будет расценивать как прогул. Из уважительных причин могу назвать только ту, что мой будильник в ту ночь оставался в общежитии, а я просыпаюсь только под свой будильник. Когда я тогда проснулась, мужчины рядом со мной уже не было. И это было даже хорошо, потому что тахта была очень узкой и вдвоем лежать было тесно. Поэтому я хоть немного поспала. Совесть меня тоже не разбудила.

Правда, когда я проснулась, у меня еще оставался небольшой запас времени. Можно было вскочить и еще успеть на занятия. Но в квартире никого не было. На столе стоял теплый чайник. Я догадалась, что он, наверно, гуляет с собакой, и осталась сидеть на кухне.

Потом я схватила пальто и выскочила на улицу.

Его и Лизу я увидела одновременно. Она еще только выходила на пустырь, одетая как в университет, со своей сумкой, а он уже смотрел в ее сторону. Лиза тоже увидела его. Остановилась, а потом побежала. Она подбежала к нему, от нетерпенья подпрыгнула, и мне даже показалось, что она сейчас с визгом бросится ему на шею и обхватит ногами. Но она сдержала себя, вытащила сигареты, а он выхватил у нее из-за уха коробок спичек, и она прикурила из его рук, будто пила из ладоней воду.

Я смотрела на них и не понимала. Слишком много навалилось вопросов. Я не знала, зачем на меня навалились все эти вопросы. С пустыря я побежала назад, а потом, прячась за дома, пробралась в общежитие. Я знаю, моя будущая профессия как историка-прикладника требует умения отвечать на любые вопросы. Почему, например, Селеноград должен находиться обязательно на Луне? Или почему бывшему Вселенску нельзя было оставаться центром Вселенной, даже если Вселенная бесконечна?

Я лежала в общежитии на кровати, свернувшись клубком и накрывшись с головой покрывалом и вспоминала скульптора: как странно он улыбался и какие знакомые у него были руки. А потом я вызывала в памяти своего – своего мужчину и чувствовала на себе прикосновения его тела. Чувствовала что-то и внутри тоже. После того, как у нас с ним было, он встал и пытался меня заинтересовать «Хождением по Сухой-реке». Я шептала, что нам ничего нельзя из альтернативной истории. Он сердился и говорил, что если так уж случилось, то я должна его понимать. Я не понимала. Он несколько раз ложился и снова вставал, включал лампу, ходил на кухню, что-то записывал, что-то пил, а потом начал говорить о себе, о Комбыгхаторе и о боге. Он смеялся над Комбыгхатором. Говорил, что того не существует, потому что ему не нужно существовать вообще, и, уж тем более, для него нет необходимости кем-то быть. Потому что, если нужно, – зачем? Даже если он бог, – зачем ему быть даже богом? Чтобы быть понятнее нам? Но ему-то это зачем?

Я знаю, это не те вопросы, из-за которых девушки глотают снотворное. Только я не перестаю плакать. Я ведь даже не понимаю, а меня ли он в самом деле ожидал увидеть той ночью!..

=========================================================

Ректору Селеноградского исторического университета Сонцезатменскому Гало Нимбовичу

от студентки 3 курса факультета прикладной истории Клионовой Елизаветы

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ

Настоящим объясняю причину своего отсутствия на занятиях с 1-го по 14-е октября 2299 года.

С 1-го по 14-е октября я отсутствовала на занятиях, потому что 7-го октября у меня была свадьба, а 10-го я присутствовала на похоронах.

Поскольку свадьба и похороны не могут рассматриваться иначе, как уважительная причина пропущенных мною занятий, я Вас прошу до конца моего медового месяца сохранять за мной место в общежитии.

=========================================================

Курсовая работа

студентки 4-го курса факультета прикладной истории

Селеноградского исторического университета

Овиновой О.

«КОМБЫГХАТОР И ПУТЬ ОДИНОКИХ СЕРДЕЦ»

И ответил он Комбыгхатору, что не умеет пока ни читать, ни писать, потому что он еще маленький. На что Комбыгхатор ему сказал: «Не говори, что ты маленький», потому что всё, что я надиктую тебе,

ты изложишь в письменном виде.

(«Житие Зыка Бухова», стр. 57)

Неизвестно, доводилось ли Зыку Бухову читать Библию в детстве, или это случилось позднее (сам он об этом ничего не говорит), но если мы будем и дальше внимательно вчитываться в каноническое «Житие Зыка Бухова», то снова заметим перекличку с начальными стихами «Книги Иеремии»: «Еще раньше, чем твой эмбрион зародился во чреве матери, я увидел тебя, и еще раньше, чем ты прошел через родовые пути, я принял тебя в руки».

Однако на этом все аналогии и заканчиваются. Ибо если и далее следовать логике «Книги Иеремии», то Комбыгхатор и сам должен был поступать как бог Саваоф, неустанно увещевавший род Иудин и род Израилев отпасть от чужих богов и вернуться к нему. Напомним, что в качестве аргумента Саваоф выдвигал ту причину, что он творец всего сущего, а с евреями у него заключен договор (при этом трудно избавиться от ощущения, что договор гораздо важнее ему, чем людям).

Представить в такой ситуации Комбыгхатора нам попросту невозможно. Тот и лишней минуты не стал бы никого уговаривать, а любой договор порвал тут же. Более того, для нас невероятна сама эта ситуация, когда чужие (другие) боги сопоставимы с Саваофом, как по физическому могуществу, так и по силе дара своего убеждения. Бог Саваоф не уничтожает, к примеру, бога Ваала. Он склонен уничтожать евреев, подпавших под влияние последнего. А это позиция слабого. И, конечно, не Комбыгхатора.

Наконец, в Библии не прояснен сам вопрос о происхождении других богов. Мы не находим никаких указаний на то, что они могли быть созданы Саваофом, творцом всего сущего, а поэтому неизбежно приходим к выводу, что если не им, тогда боги – творение человека.

То, что боги – дети людей, мы читаем и в «Дневнике Зыка Бухова», как минимум, в той его части, которая авторами «Жития Зыка Бухова» не трактуется как апокриф, приписанный Бухову позднейшими недобросовестными историками. Прочие взгляды на проблему детей-богов мы не комментируем, поскольку с точки зрения прикладной истории это малосущественно. Мы также не даем оценку представителям Первой цивилизации, которые покидая нашу планету, бросали богов на произвол судьбы. Бросавшие, разумеется, не могли предвидеть появление Комбыгхатора, и в этой связи многочисленные трактовки гипотезы Самозарождающегося бога мы тоже оставим за скобками данной работы.

Темы Абсолютного бога мы будем касаться лишь по мере необходимости и только в рамках наиболее устоявшегося определения: «Абсолютный бог – это бог, существующий во Вселенной, неизвестно где во Вселенной, притом что, возможно, он и автор Вселенной, который абсолютно ничего не знает о том, что в какой-то галактике на одной из планет независимым эволюционным путем зародилась белковая жизнь и возникла популяция человека». Уже из одного этого определения видно, насколько ошибочно ставить знак равенства между Комбыгхатором и Абсолютным богом. А потому нам неинтересны спекуляции на тему: «Может ли Луна быть местом пребывания Абсолютного бога, если его местопребывание может быть где угодно?»

Исходя из названия данной работы, в сущности, нас интересует лишь одна сторона существования Комбыгхатора – та, которой в сборниках исторических трудов последних десятилетий уделялось, на наш взгляд, чрезвычайно мало внимания. А именно: а мог ли Комбыгхатор испытывать чувства?

Кому-то этот вопрос покажется странным. Во всей огромной литературе, которую с некоторых пор стало модно называть не вполне благозвучным словом «комбыгхаториана», мы нигде не встречаем даже намека на антропоморфность Комбыгхатора, хотя, безусловно, в нашем воображении он не лишен некоторого человекоподобия. Тем не менее, постановка вопроса о способности Комбыгхатора чувствовать, равно как о видах и способах этого чувствования представляется нам правомерной.

Мы знаем, что бог Саваоф испытывал широкий спектр чувств: от гнева и ярости, от ревности, мстительности, злорадства – до печали и скорби. Мы помним, как сильно Христос перевернул наши представления о любви. Комбыгхатор на этом фоне выступает подобно холодной, лишенной всяких эмоций машине. Но так ли это на самом деле?

Чтобы это понять, обратимся к картине смерти последнего из выборных комбыгхаторов. Эта маленькая человеческая трагедия потрясла всех. Смерть маленького человека на переломе эпох. Удивившая и ужаснувшая многих.

Формат данной работы не позволяет нам сколько-нибудь значительно углубляться в историю так называемого «царского периода» нашей власти, который завершился с уходом Комбыгхатора VIII Грибоеда, а также вдаваться в перипетии правления выборных комбыгхаторов. Тем не менее, научная добросовестность не является для нас пустым звуком, и мы должны недвусмысленно заявить о своем негативном отношении к этим двум периодам организации государственной власти на Луне. Первый, по нашему мнению, был чрезмерно авторитарен, второй – излишне демократичен. В силу этих причин, власть, выражаясь языком газетных полос, постоянно бросалась из перегибов в недогибы, чем неизменно провоцировала направленные на нее ироничные взгляды со стороны жителей Луны. К счастью, современное положение дел избавляет нас от необходимости это наблюдать.

Сегодня, когда лунные реалии нашего мира большинством населения стали восприниматься правильно, мы можем со всей уверенностью сказать, что спасительная формула сосуществования народа и власти наконец-то найдена и работает. Об этом свидетельствует как та популярность, которой пользуются в народе известные законы о ФИО, как и практика присвоения новых личных имен и фамилий, действующая под девизом «Достойному руководителю – достойное имя!» Прообразом этой системы, как нам следует помнить, явился новодревний обычай давать человеку новое имя на каждой ступени его духовного подъема, к примеру, при совершении обрядов крещения, перехода в монашество, принятия схимы. Этот же принцип подъема по лестнице благочестия теперь применяется и в отношении руководящих работников всех уровней и всех рангов, что является безусловным благом как для Луны в целом, так и для конкретной системы назначения чиновников на государственные посты. Требования деаппроксимации и актуализации, применимые к данной работе, заставляют нас привести примеры.

Местный уроженец Петр Почутьчуткин в должности главного лесничего Селеноградской лесной охраны был известен как Лаския Лунноликов, однако повышенный до ранга министра лесной промышленности теперь носит имя Океан Огнепольский. Бржег Винопивьский, бывший машинист Селеноградского метро, став депутатом парламента, удостоен имени Континента Лазурного. Большим событием для Луны стало призвание на пост ректора Селеноградского исторического университета Гало Нимбовича Сонцезатменского. Это был настоящий праздник, и сейчас мы уверены, что следующей ступенькой в блестящей карьере нашего уважаемого ректора станет его выдвижение, а затем и убедительная победа на выборах преемника Президента Луны. Это будет достойная награда человеку, чье природное трудолюбие, сугубая человечность и невероятная скромность уже сослужили хорошую службу науке. Мы нисколько не сомневаемся, что поднявшись на высшую ступень общественного служения, Гало Нимбович будет с честью носить и следующее свое новое личное имя, тоже светское, как того требует закон, – Комбыгхатор.

Зрелище смерти последнего выборного комбыгхатора, как сказал поэт, запечатлено на сетчатке эпохи. Мы видим его лежащим на седом промерзшем асфальте, пестром от множества пятен выплюнутой жвачки, прямо перед входом метро. Теплый воздух рывками вырывается из-за четырех дверных створок, качающихся взад и вперед, и широким белым языком пара высоко поднимается над ротондой входа. Сверху видно, как черная толпа людей непрерывно обтекает лежащее тело, оставляя немного места только для человека в форме и женщины в белом халате.

В руке у мертвого зажата перчатка. Наверное, уже готовился доставать проездные документы. Река откинута и лежит с заметным напряжением, словно не хочет касаться заляпанного жвачкой асфальта. Таким мы видим смерть последнего комбыгхатора, избранного всенародно.

Никто не знает, почему он избирал жизнь бездомного и насколько ему было важно скрывать свою личность. Судя по тому, что он лежит гладко выбритым, в чистой, приличной на вид одежде, мы можем сделать вывод, что он как раз возвращался домой из ночлежки.

Впрочем, Мирумир Клоков никогда не был настоящим бездомным. Он никогда не ночевал на улице и не собирал пустые бутылки – чтобы купить одну непустую. В последний год жизни он все также работал в Историческом университете, преподавая теорию равновесного бога и читая цикл лекций «Бинокулярное зрение второго порядка». Но даже студенты знали, что если он начинает надсадно кашлять, перестает бриться и следить за собой, значит, скоро уйдет от жены, из дома, и объявится в одной из ночлежек под видом больного замызганного бродяги, потерявшего документы, а то и забывшего, как его зовут. Две недели, которые по закону отведены на установление его личности и выправление новых документов, он практические безвылазно проводил в этом социальном приюте, где пересказывал ее обитателям различные события из альтернативной истории, которой никогда не переставал увлекаться. К концу четырнадцатого дня якобы подлеченный, якобы подкормленный и якобы приодетый, Мирумир Клоков исчезал из ночлежки так же резко, как возникал, оставляя после себя шлейф недоуменных взглядов, пожатий плеча и кручений пальцами у виска. Ибо только самым неприкаянным людям, самоуглубленным бродягам не была известна история Мирумира Клокова.

В данной работе мы не намерены пересказывать событийную сторону дела. Нас больше интересуют внутренние психологические мотивы, двигавшие этим непростым и неоднозначным человеком. А то, что он был непрост и неоднозначен, об этом говорят многие.

«Вы знаете, – сказала его жена, когда к ней пришли сказать, что его больше нет. – Он для меня как погода. Он мог быть плохом, отвратительным, ветренным, бурей, ураганом, но мог и ясным, теплым, хорошим, солнечным. Благостным. Но он всегда был. Как вам невозможно представить, что на улице нет погоды, так для меня выше всякого разумения это ваша информация, что его больше нет».

Мы мало что знаем об этой женщине, и даже затрудняемся ее описать. Выше среднего роста, худая, узкое лицо обрамлено одуванчиком взбитых волос. У нее резкий внезапный голос и собственная манера говорить. Чтобы это увидеть, надо представить себе человека, который на фоне общего непринужденного разговора вдруг начинает о чем-то громко и возбужденно вещать, но вдруг замечает, что все отводят глаза. И тогда его голос начинает сконфуженно затухать, затухать и постепенно сходит на нет. Таким вот постоянно сконфуженным, постоянно затухающим голосом и говорила она в любой ситуации, заканчивая высказывание одинаковым шелестящим выдохом, сходным с испусканием духа, но когда через паузу начинала следующую фразу, все невольно вздрагивали, потому что, казалось, теперь-то ей молчать до скончания века.

Странное ощущение оставалось от нее и на похоронах. Она казалась единственной, кто вслушивался в слова священника, ловя относимые ветром возгласы. Руки в черных перчатках то и дело подносились к ушам. Узкий черный платок не мог справиться с подушкой взбитых волос и съезжал то вперед, то назад.

Осознание горя нашло на нее только на поминках, дома, в квартире, когда первая очередь поминающих уже выпила по три раза и выдерживала последние секунды приличия перед тем, как начать уходить. Тут она заплакала – так пронзительно и визгливо, как не плакала и на кладбище. Родственники мужа бросились ее утешать, друзья и коллеги поспешили уйти. Пока переменяли столовые приборы и ставили чистые рюмки, она хотя бы сидела прямо, держала спину, но когда комнату начали заполнять соседи по дому и другие малознакомые люди, она увяла совсем. Так вянет срезанный одуванчик – собственно, его стебель, поскольку шапка волос еще долго хранит упругость.

Загадка – что находил Клоков в этой женщине, с которой он прожил более десяти лет. Нам также неизвестно, откуда он ее откопал. Один из наших родственников однажды выразился в том духе, что тетя Илла выросла на возделанном огороде Мирумира Клокова как сорняк, но он ее принял за цветок. Наверное, он ее любил. Но тетя Илла при каждом удобном и неудобном случае любила всем говорить, что выходила замуж за дядю Мира не по любви. При этом в любой момент она могла начать его упрекать, что он ее нисколько не любит.