Читать книгу "Клуб любителей хоррора"

Глава третья

В Клуб мы приехали в начале девятого.

Шкловский в такси уснул – беспокойно и то и дело вздрагивая всем телом. Пальто он не расстегивал, исходил потом и краснел. Я же смотрел на мелькавший за окном заснеженный предновогодний Петербург. Всюду были натянуты транспаранты и гирлянды, подмигивали из витрин огоньки, рекламные баннеры. Вдоль Московского проспекта шлялись Деды Морозы в обнимку со Снегурочками. Настроение у людей было праздничное, особенное: такое настроение бывает только перед Новым годом, когда кажется, что с боем курантов можно оставить за спиной все проблемы, от мелких заноз до катастроф мирового масштаба, что злодеи нашей реальности прислушаются к общему празднованию, смягчатся, станут лучше, что ли… добрее…

Я чувствовал, как аккумулируются людские эмоции. Они касались ноздрей, вызывали легкий голод, слюноотделение. Конец года – самый вкусный праздник в году. Самые высокие планы на работе. Самые лучшие ожидания.

На площади у Измайловского собора веселились ряженые. Кто-то бренчал на гитаре, кто-то шелестел зажженными факелами. Толпа зевак улюлюкала и подбадривала. Колонна из турецких пушек упиралась в низкое черное небо.

Я растолкал Шкловского. Рука его болталась на перевязке, из-под желтоватых бинтов выглядывали кончики новеньких пальцев.

– Вы хорошо держитесь для новичка. Пойдемте, впереди кефир и теплая дежурная комната.

Мы выбрались из такси и направились, чавкая ботинками по подтаявшей снежной каше, к главному офису Питерского клуба.

У Клуба было официальное название – АО «Росшвей». Основным видом деятельности значился пошив одежды (кроме одежды из меха, по индивидуальному заказу населения). АО «Росшвей» имел двенадцать офисов по России и неисчислимое количество мелких аффилированных контор.

Если кто-нибудь заглянет в производственный цех, то увидит ничем не примечательную картину: швейные столы, оверлоки, молчаливые сотрудницы компании, шьющие кофточки, рубашки, пиджаки с карманами, брюки, и все по индивидуальному заказу.

Неофициально же мы называли конторку – Клубом Любителей Хоррора.

Клуб находился за Измайловским собором, в подвальном помещении бывшего доходного дома. Настоящая дверь в подвал постоянно болталась на ветру и поскрипывала ржавыми петлями. Случайный человек, сунувшись за дверь, увидел бы овальное помещение в пару квадратных метров, заваленное влажными окурками, пустыми бутылками, пивными банками, пакетами, шприцами. Ничего удивительного для двориков Питера, к сожалению. Задерживаться нормальному человеку тут не стоило.

Но мы со Шкловским не были случайными. Остановившись у двери, я вынул набор игл в кожаном футляре, достал открывашку и ткнул острым концом в подушечку указательного пальца.

Короткая вспышка боли. Я передал открывашку Шкловскому, сам же растер проступившую каплю крови по ладони и взялся ею за деревянную ручку. Дверь отворилась внутрь, и я вошел в уютный холл Клуба.

Шкловский замешкался. Немудрено, за неполные три часа дежурства он научился всего паре приемов и точно не освоил ни одного нормального шок-укола.

Я шагнул через порог. В холле было тепло, пахло хвоей и мятой. Две из трех ламп над головой не горели. Скрипнула дверь. Шкловский, вытирая окровавленную ладонь о штаны, виновато пожимал плечами.

– Учиться надо, – сказал он, возвращая открывашку. – Странные у вас фокусы, конечно.

– Это не фокусы, скажу я вам. Каждая игла в наборе – интерфейс между реальным миром и Изнанкой. Вызывая боль при помощи иглы, мы рождаем в мозгу импульсивное воображение, которое замыкается на кончике иглы и активирует переход в приграничную зону. Грубо говоря, твой мозг в момент, когда ты прокалываешь иглой кожу в определенном участке, убеждает реальность, что за дверью действительно находится холл Клуба. Реальность в долгу не остается и конструирует холл для тебя в приграничной зоне.

– Ага. Я успел прочитать бегло. – Мы зашагали по мягкому ковру в сторону дежурного кабинета. – Но так и не понял, почему мозг раз за разом верит в одно и тоже. И как так получается, что все члены Клуба видят вход и могут туда попасть, а другие нет, даже если сто раз проткнут себя иглой.

– А это и есть импульсное воображение. Отработанные до подсознательных навыков однотипные действия, ведущие к желаемому результату. Знаете, на голубях тренировались. В помещении сидело десять голубей. Они ходили по полу и искали еду. Как только какой-нибудь голубь стучал клювом по перевернутому пластиковому стаканчику, ему давали зернышко. Прошло несколько дней, голуби поняли взаимосвязь и стали целенаправленно стучать только по стаканчику. За это они получали зерно. Потом часть голубей переместили в другое помещение и там положили стаканчик в не самом очевидном месте. Голуби стали искать стаканчик, нашли его и снова начали стучать клювом. Представляете? Импульсное воображение – как религия, как рефлекс. Если бы у голубей были наш способности и наши иглы, они бы ударом клюва по стаканчику сами создавали себе зерна. Их крошечные мозги уверовали, что одно связано с другим.

– Допустим, но зачем тогда обмазывать кровью ладонь? Разве тренировки, боли и связи с кончиком ваших игл недостаточно?

Шкловский явно приходил в себя после операции и становился болтлив. Я ничего не имел против. Люблю просвещать новеньких, особенно когда они сами напрашиваются.

– Тут тонкая материя. Понимаете, голуби глупы и наивны. Их мозг сосредоточен только на том, чтобы добыть еду. Взаимосвязь «клюв – стаканчик» – это та цепочка, которой ему хватает. Человеческий же мозг сложный, мультизадачный, приучить его сосредоточиться только на дверной ручке конкретной двери сложно. Вот я одновременно думаю о том, что мне нужно не забыть зайти в магазин после дежурства, залить ролик в социальные сети, еще думаю о разговоре с Ильичом, о шаверме, которую так и не купил, и о тренировке в песочнице. Ну и о дверной ручке… Именно поэтому нашему мозгу и нужен некий ритуал. Что плавно возвращает нас к началу разговора. Ритуал помогает отсечь все остальные мысли и задачи, сосредоточиться на конкретной цели. Ну а растирать кровь на ладони придумал Александр Сергеевич Пушкин. Разыгрывал так людей. Он ведь, сукин сын, фантазер был неимоверный.

Я отворил дверь дежурной комнаты, из который мы со Шкловским отправились на вызов полтора часа назад. За столом сидел Ильич собственной персоной. Вернее, Антон Ильич Захаров, начальник единственного филиала АО «Росшвей» в Петербурге, шестидесяти девяти лет, потомственный эмоциональный вампир, хранитель Петербурга и путешественник на Изнанку со стажем.

Жизнь занесла Ильича в Питер из Мурманска еще в восьмидесятых, где он сначала зарабатывал на жизнь ремонтом подводных лодок, а потом открыл свой видеосалон и просвещал советскую молодежь при помощи западных фильмов, и в особенности французской киноленты «Эммануэль». В те годы для эмоционального вампира это был отличный способ собирать и жрать чужие эмоции, не боясь нарваться на особо впечатлительных или фанатичных истребителей. Не то чтобы в СССР водилось много охотников за вампирами, но в архивах у нас хранились десятки личных дел, собранных с конца сороковых до середины девяностых. Это только те, кого удалось выследить и обезвредить.

Там же, в Мурманске, он вляпался в историю с серийным убийцей, который снимал скальпы с подростков, а потом в видеосалоне Ильича, прямо во время вечернего сеанса «Зловещих мертвецов-2», убил собственную дочь. Ильичу пришлось вмешаться, но также пришлось в спешке убегать из города, заметая следы.

В общем, Ильич перебрался под Псков и там встретил очень старого и очень нелюдимого Упыря из Изнанки. Поговаривали, что Упырь этот взял Ильича в ученики, так же, как Йода учил юного падавана, и выковал из него сурового эмоционального вампира.

Когда же пришло время, Упырь отвел Ильича в свою землянку с низким потолком и рыхлым полом. В землянке стояли скамейка и стол, а на столе – дисковый телефон без вилки и кабеля. Упырь, поговаривают, поднял трубку, набрал кого-то, крутя диск ногтем, и произнес два слова: «Годен, забирайте». Через два дня Ильича действительно забрали, причем прямо из постели, замотав в одеяло с головой. Привезли в Клуб, тогда еще в Ленинграде, провели обряд инициации, включающий в себя, по слухам, сожжение на костре у Заячьего острова в масленицу и зубрежку всех экспонатов Кунсткамеры, а после поставили начальником отдела логистики. Спустя много лет Антон Ильич перебрался на должность руководителя всего Клуба Питера, ну а дальше – история…

В дежурке Ильич показывался не часто. Вернее, никогда на моей памяти. Его кабинет располагался дальше по коридору, мимо бухгалтерии, юристов и технарей, сразу за серверной.

– Доброй наступающей ночи, Антон Ильич, – улыбнулся я, вспоминая телефонный разговор. – Мы как раз закончили. Собирался переодеться и к вам на ковер.

– А я вот сам дошел, не поленился, – пробормотал Ильич. Его сухие тонкие пальцы с ровными ногтями бегали по столу, перебирая мелкие предметы вроде одиноких сигарет, батареек, одноразовых телефонов, симок. – Ради такого события, знаешь ли.

– Ради какого?

– Ну как? На героя полюбоваться, который в одиночку провернул такое громкое дело. Разрыв закрыл, это раз. Аномальную тварь обезвредил, это два. – Ильич тяжело улыбнулся. – Новенькому пальцы оторвало, это три. Рекогносцировку на местности не провел и допустил чудовищную ошибку, это четыре.

– Что еще за чудовищная ошибка? И, подождите, с Шкловским все хорошо. Вот, пришили, а потому не считается.

Шкловский, мнущийся у порога дежурки, робко показал замотанную в бинт руку. Впрочем, на Ильича это не произвело впечатления. Он негромко сказал:

– Любимов. Милый мой. Ты знаешь, сколько стоит работа Мусорщика? Он, сука такая, профессионал высшей пробы. Старательно выставляет нам ценник безо всяких скидок и сожалений. Наш квартальный бюджет трещит по швам, а тут ты со своими пальцами. Или думаешь, мне из Москвы каждую неделю чемоданы денег шлют? Нет, Любимов. Ужимаемся как можем. Мы на пятом месте в стране по окупаемости, планы не выполняются, между прочим, второй квартал подряд.

– Так что за чудовищная ошибка, Антон Ильич? – мягко перебил я. Не терпелось покончить уже со всем и заказать еды.

– Ты, когда на место приехал, внимательно осмотрелся?

– Как обычно, по инструкции. Зачистил коридор, разогнал всех любопытных.

– Ага. Всех, да не всех. Ты знал, что в комнате, где засел Коммунальный, в тот момент еще один человек находился?

Я удивленно крякнул.

– Не было там никого. Мы проверяли.

– Никого, – подтвердил Шкловский. – Разрыв, чайник, Коммунальный. Газеты. И это, рыбеха лежала.

Ильич пододвинул к себе мобильник, лежащий на столе. Ткнул в экран и начал зачитывать:

– Ага. Мужчина. Сорок два года. Максим Евгеньевич Кузовой. Хозяин, собственно, комнаты. Проживает с девятилетним сыном. Их бабушка живет в этой же квартире, в комнате номер семь. Когда случился разлом, сын был у нее. А вот Максим работал внутри комнаты. И не выходил оттуда до вашего прихода.

– Откуда такие сведения?

Ильич оторвался от чтения и посмотрел на меня тяжелым взглядом. В его левом глазу зародилось бледное голубоватое свечение.

Кажется, я забыл рассказать еще кое-что. Поговаривали, что псковский Упырь – тот самый, воспитавший моего дорогого начальника, – страдал редкой формой эмоционального заболевания. Среди людей она называется шизофренией, а среди нас – пограничным состоянием. Дело в том, что Упырь время от времени проваливался в Изнанку наполовину.

Если снова представить, что наш мир – это рубашка, а Изнанка – ее внутренняя сторона, то логично, что нельзя быть одновременно с той и другой стороны. Ты всегда или снаружи, или внутри. А псковский Упырь мог просачиваться сквозь реальность, как микроскопические катышки грязи просачиваются через ткань. Он оказывался снаружи и изнутри одновременно, видел оба мира, и даже – поговаривают – запросто переносил предметы туда-сюда. Его подземная обитель являлась еще и перевалочным пунктом разных магических штук. Что-то вроде магазинчика потусторонних предметов, которыми он не стеснялся торговать.

Но я отвлекся. Вернемся к Антону Ильичу. Дело в том, что Упырь, прежде чем взяться за воспитание Ильича, покусал его, инициировал, тем самым передав свой дар. Ценность это или проклятие – не нам судить. Опять же, это все слухи, я не уверен на сто процентов. Но вот во что верили все члены Клуба и видели своими глазами, так это провалы Ильича на Изнанку. Особенно часто это происходило, когда Ильич злился.

Дежурная комната наполнилась запахом свежего зимнего леса. Потянуло холодом. Поверхность стола слева от Ильича покрылась тонким слоем инея, а сквозь столешницу пробились и поползли вверх ростки кустарников. На веточках собрались горстки снега.

Изнанка преобразовывала реальность. Будто кто-то выворачивал рукав рубашки. Это меня всегда пугало – казалось, что в какой-то момент Антон Ильич не справится с собственной силой, его разорвет к чертям, а образовавшийся разрыв станет неконтролируемым, заполнит собой все вокруг, никакие иглы и отряды швей специального назначения не помогут.

– Ты не осмотрел комнату, Любимов. – сказал он. – Не убедился в отсутствии рисков. Допустил ошибку, из-за которой нам могут прилететь санкции за нарушения комплаенса. Какое первое правило АО «Росшвей»?

– Никогда не говорить об АО «Росшвей», – брякнул я, разглядывая ствол ели, упершийся в потолок.

– Совсем идиот, да? Первое правило – не подвергать опасности жизни людей! Всегда, Любимов, всегда эвакуировать их с места разлома! Сначала спасаешь людей, потом занимаешься грезами! – Ильич хлопнул по заиндевевшему столу, оставив влажный отпечаток. С ветки ели посыпались на пол тугие зеленые шишки.

Шкловский издал тихий испуганный выдох. Он подобное видел впервые.

– Там было пусто, – не отступал я. – Комнатка меньше пятнадцати квадратов, сложно спрятаться. Разве что… разве что этот ваш Максим провалился через разрыв до того, как мы вошли.

Левый глаз Антона Ильича пульсировал потусторонним холодом. Дежурка вокруг него растворилась, уступив место ночному лесу. Деревья склонились за спиной. Темное небо, густо усеянное звездами, размазалось по потолку. Снежинки таяли на полу. А из-за плотно стоящих стволов показалась размытая тень. Притаившаяся.

Тот самый Упырь. Поговаривали, что он до сих пор живет в уголке сознания Ильича. Ночной кошмар, ждущий своего часа, чтобы обрести плоть. Аномалия.

– Откуда сведения-то? – снова поинтересовался я.

– В Клуб позвонила мама Кузового. Представилась Надеждой Васильевной. Говорит, много лет состоит в Клубе и является почетным эмоциональным донором. – сказал Ильич. – Когда вы там… развлекались с Коммунальным, она поняла, что в комнате находится ее сын. Позвонила предупредить.

– Так, а чего сама не вышла? – спросил я. – Что-то не сходится. А внука куда дела? Допросить бы ее и пацана, узнать подробности.

Ледяной ветер пробрался под одежды и обжег щеки. Шкловский, не отрываясь, смотрел на затаившуюся тень Упыря. Снегу намело уже сантиметров пять. Ильич молча на меня поглядывал, ожидая решения.

– Мы исправим, – добавил я. – Дайте вспомнить… Устав, э-э-э, глава двадцать шестая. Дежурный реагирует на любые происшествия. Обязан, э-э-э, разобраться, занести в CRM, провести первичное расследование и, э-э-э, по возможности, закрыть. Написать отчет.

– Ага. Вот и реагируйте, – сказал Ильич, не сводя с меня холодного взгляда. – И чушь не неси, Любимов. У нас в Уставе всего двенадцать глав. Язык без костей…

Он поворчал еще немного, но эмоциональный накал явно пошел на спад. В дежурке потеплело, снег начал подтаивать. Вскоре растворились деревья, растворился Упырь и растворилась ночь. Под потолком уныло замигала лампа, давно требующая замены.

– Идите, чего стоите? – Ильич растер глаза ладонями. – Жена меня убьет когда-нибудь за эти ночные вызовы. Чтоб тебя…

– Мне бы эмоции слить в базу, – пробормотал я, доставая телефон. – Набежало много. Лайки, комментарии, дизлайки, проклятия, отписки, вот это вот все. Выполнение квартального плана никто не отменял.

Дежурка окончательно вернулась в свое прежнее состояние. Из-за спины шумно выдохнул Шкловский. К такому его судьба, видимо, не готовила.

Глава четвертая

По дороге обратно к коммуналке мы таки заглянули за шавермой в кафе через дорогу от метро «Лиговский проспект». Торопиться некуда, как говорили в армии, вся ночь впереди.

Я купил себе двойную в сырном лаваше. Шкловский ограничился большим бокалом латте.

Мы уселись за столиком у окна. Я рассеянно жевал, разглядывая веселых ряженых, кружащихся через дорогу на перекрестке. Стайка молодых людей окружила хороводом прохожих, пела песни, разбрасывала конфетти. Вели они себя как пьяные, хотя, возможно, таковыми и являлись.

– Давно вы работаете в Клубе? – неожиданно спросил Шкловский.

Я неопределенно пожал плечами.

– Со школы. Меня папа приводил. Сначала просто так, посидеть с ним на дежурствах, потом стал давать мелкие поручения, потом предложил работать уже за деньги. Тогда с этим просто было. Пятнадцатилетнему шкету платили наличкой, никаких трудовых, отчетов, налогов. Отвечаешь на звонки по стационарному телефону два часа – получи червонец. Папа с друзьями в это время в нарды рубились в дежурке. Красота, а не работа.

– А вампиром когда стали?

Тут уже я знал дату, время и место без всяких оговорок.

– Семнадцать лет назад. Почти в полночь, на Новый год.

– Папа инициировал?

В точной догадке Шкловского не было ничего плохого, но я почему-то слегка разозлился.

– Кто же еще… Маму в глаза не видел с рождения. Только с папой вдвоем всю жизнь. А однажды написал в открытке деду Морозу, что тоже хочу стать… вампиром… Вообще-то, папа называл таких, как он, удильщиками. Мол, их задача забрасывать крючки в Изнанку и вытаскивать разное. Официальная должность звучит так: «мастер по улову». Папа был старшим мастером, очень умелым. Когда, например, появлялся разрыв, он приезжал первым и успевал наловить из Изнанки кучу разных мелких предметов, безобидных тварей, а то и эмоций. Эмоции в Изнанке – как натуральный кофе. Вкусные безумно… Так вот, я написал открытку, положил под елку. А мне тогда четырнадцать было. Понятно, что я не верил в Деда Мороза. Это такой жирный намек папе. А он прочитал, почесал в затылке, ну и… – Поняв, что бормочу себе под нос, все еще пялясь в окно, я откусил от шавермы и спросил тоже: – А вас как к нам занесло? Зачем вы здесь?

Теперь уже Шкловский неопределенно пожал плечами. Трубочку для латте он придерживал двумя тонкими пальцами, торчащими из-под повязки. Пальцы были как будто женские, но я решил Шкловского пока не огорчать.

– Все как в тумане, – сказал он. – Хоть режьте. Помню, что мне было лет тридцать пять и я служил в армии. Потом обрывки воспоминаний, форменная каша, калейдоскоп картинок. На этих картинках люди, имен которых я не помню. Потом очнулся в сауне у площади Победы, на огромной кровати сегодня утром в семь. С дамой одной.

– Проституткой?

Шкловский заметно и стремительно покраснел.

– Не уверен, поэтому давайте не будем порочить, это самое… В общем, оделся, вышел на улицу. В памяти дыра. Нашел в кармане пальто паспорт и бумажник. Год рождения черт знает какой давности, как будто мне уже под восемьдесят. Две купюры, еще советские, с Лениным. Где живу, что делаю – не знаю. Сунулся по прописке в паспорте, это кирпичная пятиэтажка на Новочеркасской. Постучал в дверь, мне открыла девушка какая-то лет двадцати. Говорит, кто вы, я вас не знаю, ну я и не настаивал. Спустился, значит, – у подъезда дома стоит фиолетовый «Хендай», а в нем ваш Антон Ильич. Вышел, пожал мне руку. Говорит, работал я у вас много лет назад, потом пропал.

– А вы что? – Мне стало интересно.

– А я что? Не помню, говорю же. Как опровергнуть? Ваш Ильич привез меня в другую квартирку однокомнатную, где-то на Лахте. В квартирке пыльно и грязно, посуда немытая, носки вонючие на батарее, как будто лет десять висели. Ильич говорит, это место, где я реально жил и работал какое-то время. На столе компьютер стоит с пузатым монитором. Ну, я сел за него и стал искать информацию о себе. На жестком диске, потом в интернете.

– Много нашли?

– Ничего, что могло бы разбудить память. У меня четыре блокнота исписаны заметками о пропавшей жизни. Но не вспомнил. Полжизни провала. Ничегошеньки.

Он замолчал, погрузившись в мысли, и быстро допил латте. Я тоже доел.

– Напомните после дежурства, свожу вас в архив. Может, нароем что-нибудь. Не зря же я на стажировке уже девятьсот часов набегал.

– Где? – не сообразил Шкловский.

– В архиве реальности. Долго объяснять. Знаете один из законов Артура Кларка? Про то, что любая сложная технология становится неотличима от магии? Так вот, у нас в Клубе наоборот: развитая магия становится неотличима от технологии. Или думаете, мой набор игл – это как волшебная палочка у Гарри Поттера? Нет. Это развитая магия, скрещенная с технологиями, выуженными из Изнанки. Я бы вам почитал сейчас лекцию, тем более у вас в плане развития пара пунктов об этом есть, но давайте отложим на завтра.

Шкловский определенно ничего не понимал. Поглаживая верхнюю пуговицу плаща, он обескураженно мотал головой.

Интересное, однако, кино. Ильич ничего такого не рассказывал. Просто представил Шкловского как новенького. Велел провести стандартное обучение, по плану развития. Почему именно ко мне? В Клубе обитали более опытные, да что там – ответственные! – люди.

Веня Карпов, тридцать восемь лет, в прошлом электрик, а сейчас передовой блогер, собирающий эмоции как пылесосом на разных распаковках электроники.

Лена Зубина, двадцать семь, заштопывает разрывы как боженька. Мне кажется, она их и без игл, голыми руками стянуть может.

Триггий Вениаминыч, семидесятидвухлетний бывший судмедэксперт. Вот уж ему-то есть чему научить Шкловского.

И я, Никита Любимов, тридцать один год, раздолбай и лоботряс. Кажется, мне выделили место в Клубе только из-за папы. Его авторитета хватит еще лет на тридцать, а потом меня можно с чистой совестью вышвыривать отсюда на мороз пинком под зад. Потому что не умею я быть ответственным, серьезным и умным.

У меня, как модно нынче называть, синдром отложенного детства. Не наигрался. Слишком занят был, чтобы выживать вдвоем с отцом. Антон Ильич не знает, что со мной делать, и постоянно отправляет тренироваться в архивы, где можно подключиться к смоделированным реальностям или к чужим воспоминаниям. Я там брожу дни напролет, то погружаюсь, то выныриваю, прерываясь на трансляции и дежурства. Бесполезная ячейка общества.

– Если вас не было столько лет, – озвучил я подвернувшуюся мысль. – То откуда вы знаете, как пользоваться компьютерами, что такое сотовые телефоны, интернет? Почему вы знали, что такое «Хендай»?

Шкловский пожал плечами.

– Мы пока не выяснили. Антон Ильич сказал, что местных мощностей не хватает. Вызвал из Москвы специалиста. Тот должен приехать через два дня. Он введет меня в гипноз и все выведает. Ну или какие у вас там есть хитрые приемы?

– Гипноз? – Смятая бумага от шавермы улетела в урну. – Скорее всего, вам предстоит поездка в «Центр обработки данных», к моим любимым аномальным тварям. Не бойтесь, они не будут отпиливать вам пальцы или еще что. Разве что пуговку на пальто ослабят.

Мы вышли на улицу, и легкий морозец быстро выветрил из головы задумчивость. Я вызвал такси, размышляя больше о пропавшем Максиме Кузовом. Как он умудрился оказаться в комнате? И почему я его вообще не заметил? Пропажа обычного человека в Изнанке грозила серьезными штрафами и внутренним аудитом с коллегами из Москвы. Накинул проблем на наш бедный Клуб…

– Кстати, вы знаете, почему наш филиал называют именно Клубом Любителей Хоррора? – спросил я, когда мы уже ехали в такси.

Впрочем, меня отвлекли сообщения Маши. Прилетел список покупок, подробный и безжалостный к моему кошельку. Напоследок написал еще и Ильич:

«Не забудь про отчет».

Он имел в виду самую скучную часть дежурства. До зевоты. Цифры из социальных сетей – в лайках, комментариях, эмоциях. Метрику посещений, выгрузку питательной среды в CRM. Отчеты переправлялись в бухгалтерию в центральный московский офис, а оттуда возвращались в виде краткосрочных планов и KPI на ближайший квартал. Иногда, правда, в виде премий и бонусов, но заметно реже.

– Что там? – спросил Шкловский. Мы как раз вышли из такси и свернули под арку к лестнице.

В темноте лестничных пролетов экран моего телефона светился особенно ярко.

– Антон Ильич хочет, чтобы вы научились заполнять отчеты, – буркнул я. – Вернемся в Клуб, сядем и разберем.

Дверь в коммунальную квартиру болталась на единственной уцелевшей петле. Бригада Сан Саныча еще не успела приехать. В общем коридоре царил тот же кавардак, какой мы и оставили. В свете желтых лампочек я даже разглядел подсохшие пятнышки крови Шкловского. На натянутые от стены к стене веревки какая-то женщина в халате и с бигуди в фиолетовых волосах развешивала белье. Увидев нас, она сурово поджала губы, но ничего не сказала.

Странные ощущения, я никогда раньше не возвращался в места бывших разрывов.

Возле выломанного дверного проема стоял пацан лет десяти. Одет он был в шорты и футболку с изображением Человека-паука. Руки засунул в карманы, смотрел на нас настороженно.

– Привет. Вадик, да? – спросил я, заглядывая в комнату, где полтора часа назад Коммунальный чистил корюшку.

Пахло влагой и пылью. В комнате было чистенько, но чистота была застоявшейся, старой. На полу развалился красный ворсистый ковер, восточную стену закрывала так называемая «стенка» – советское сооружение из тумбочек и шкафчиков, нагроможденных друг на дружку до самого потолка. За стеклянными дверцами шкафа пылились стеклянные и фарфоровые сервизы, а в небольшом углублении стоял пузатый телевизор. Несколько кресел, книжные полки и тяжелая люстра довершали картину. Из нового здесь были только обои, ламинат и пластиковые рамы взамен деревянных. Даже компьютер на столе попахивал началом двухтысячных. Типичная комнатка в коммуналке, где прошлое намертво вплелось в настоящее.

– Может быть, и Вадик, – подтвердил пацан негромко. Зеленые глаза внимательно ощупывали повязку на руке Шкловского. – А вы те дяди, которые испортили мой Новый год?

Я прокашлялся.

– Почему сразу испортили? Подожди, в чем, вообще, соль? Твой папа, говорят, здесь был. Это так?

– Не уверен. – Мальчик кивнул вглубь комнаты. – Откуда вы узнали, что здесь вообще кто-то мог быть? Папа у меня инженер, работает много, но, может быть, именно сегодня вышел прогуляться.

– Ага. Интересно. В таком случае, может, у тебя есть его номер? Нам бы зафиксировать, что человек не пропал.

– Он точно не пропал, – сказал Вадик, подумав. – Когда эта громадина тут появилась посреди комнаты, никого больше не было.

– Интересно, тогда почему твоя бабушка нам звонила и пожаловалась на пропажу?

Брови Вадика дрогнули. Он подумал, что я не заметил, и постарался говорить спокойным голосом.

– Она вам звонила? Наверное, с работы. Очень занятая, а еще старенькая. Несет всякую чушь. Она не видела ничего, а я видел. Папы точно здесь не было.

– Ага… А где она работает?

Пацан мотнул головой, посмотрел мне за спину. Я обернулся, но комната была пуста.

– Врач, – сказал Вадик. – В тридцать девятой больнице. Хирург, между прочим.

– Инженер, хирург, да вы интеллигенты. А ты, наверное, на пианине играешь?

Я подмигнул, пытаясь вызвать у пацана улыбку. Тот мрачно заметил:

– Я играю в «Доту», когда не учу английский и проклятую математику. А вы мне Новый год испортили, вообще-то.

Что с ним не так?

Про отца и бабушку я ничего не знал, но с такими профессиями вряд ли бы вся семья ютилась в коммуналке, пусть даже в центре. И почему пацан ведет себя так, будто его вообще ничего не удивляет?

– Послушай, Вадик, – сказал я. – Давай серьезно. На дворе ночь, по-хорошему уже всем пора бы разойтись по домам, в игрушки поиграть, поужинать, а не вот это вот все. Мы тратим твое время, ты – наше. Может, сойдемся на чем-то, а? Давай ты мне дашь телефон папы или бабушки, а я уже как-нибудь сам с ними пообщаюсь. Мне нужно, чтобы они были живы и здоровы, сечешь? Они же живые и здоровые?

– А как же. Папа по ночам работает или уходить гулять. А я у бабушки сижу, у нее вай-фай лучше ловит. Новый год жду.

– Новый год?

– Ага. Мандаринки. Шоколадки. Люблю «Сникерсы» и еще «Мишки на Севере», это из детства. И еще, если хватит денег, мама приезжает на одну ночь к нам, и мы встречаем Новый год всей семьей. Это же круто.

– Круто, – согласился я, слегка ошарашенный монологом пацана. Он говорил как по инструкции. – А номера телефонов-то дашь?

– У меня их нет. Я не запоминаю, а сотовый мне нельзя. От него рак ушей развивается.

Разговор замкнулся. Я зашел в комнату, задумчиво осмотрелся, пытаясь зацепиться взглядом за детали. Шкловский шумно принюхался.

– Чуете что-нибудь?

– Я же вам не пес, – обиделся Шкловский. – Просто пахнет цитрусовыми.

– А должно корюшкой, пивом и «Беломорканалом». Запахи Изнанки выветриваются медленно. Вот и я о том же. Не удивлюсь, если…

Я подошел к старому ламповому телевизору, вдавил кнопку включения. Экран засветился голубоватым светом, потом появилась мелкая противная рябь. Тумблер переключения каналов провернулся тяжело, с глухим треском, но вдруг рябь сменилась картинкой: в черно-белом изображении какой-то мужчина в костюме и галстуке беззвучно открывал рот крупным планом. Видимо, пел, но звука не было. Регулировка громкости не работала.

– «Голубой огонек», – сказал Шкловский. – Это молодой Кобзон, а за ним вон Майя Кристалинская. Ах, какая у нее замечательная «Нежность».

Я обошел телевизор по кругу, пощупал заднюю стенку, проверил кабели. Никаких флешек или подключений к интернету. Только шнур в розетку и воткнутая сбоку аналоговая антенна.

– Мы в этой комнате как будто в прошлое окунулись, – сказал я. – Предновогодняя ночь. Оливье не хватает.

– «Голубой огонек» каждый год идет, – сказал Вадик. Он все еще стоял на пороге комнаты, засунув руки в карманы шорт. – Смотрим всей семьей. Бабушка готовит салаты, папа разливает шампанское, а мама нарезает селедку кусочками, и еще редис в масле. Знаете, что такое редис?

– Меня больше интересует, откуда ты все это знаешь?

– Говорю же, традиция. – Вадик неопределенно хмыкнул. – Может, угомонитесь? Приходите завтра утром, папа будет на месте и все вам расскажет. Бабушка тоже со смены вернется как раз.

– Не наглей, пацан, – сказал я. – Мне из-за твоего папы отчеты писать и перед комиссией оправдываться, если что. Поехали в больничку к старушке, пообщаемся. Чертовщина какая-то.