Текст книги "Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования"

Александр Мотельевич Мелихов
Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования

Автор выражает искреннюю благодарность архимандриту Августину и созвездию историков, культурологов и филологов С. Курбанову, А. Ланькову, Д. Самсонову, Т. Симбирцевой, Н. Цветовой, И. Химик, чьи зеркала помогут читателю увидеть новые грани корейской истории и корейской души.

© ООО «Издательство К. Тублина», 2011

© А. Веселов, оформление, 2011

* * *

Два чуда

Корея много лет назад время от времени отправляла мне своих посланцев, однако намеки оказались не понятыми – я так и не нашел времени как следует вглядеться в эту удивительную страну, заслоненную от нас то японской, то китайской сказкой. Если спросить среднего, даже более или менее образованного россиянина, что он знает о Японии, он наверняка перечислит Фудзияму, самураев, гейш, харакири, сакуру, сёгунов, революцию Мэйдзи, Перл-Харбор, камикадзе, Хиросиму, Нагасаки и Мураками. У Китая тоже есть свой джентльменский набор: буддизм, жень-шень, Великая китайская стена, фарфор, Конфуций…

Ужасно мудрый, хотя мало кем читаный – далеко не всякий способен осилить страниц хотя бы сто подобной мудрости (зачерпнем несколько ложек на пробу).

Философ сказал: «При управлении княжеством, имеющим тысячу колесниц, необходимы постоянное внимание к делам и искренность, умеренность в расходах и любовь к народу со своевременным употреблением его на работы».

Философ сказал: «Если руководить народом посредством законов и поддерживать порядок посредством наказаний, то хотя он и будет стараться избегать их, но у него не будет чувства стыда; если же руководить им посредством добродетели и поддерживать в нем порядок при помощи церемоний, то у него будет чувство стыда и он будет исправляться».

Философ сказал: «Молодежь дома должна быть почтительна к родителям, вне дома – уважительна к старшим, отличаться осторожностью и искренностью, обильною любовью ко всем и сближаться с людьми гуманными. Если по исполнении сего останется свободное время, то посвящать его учению».

На вопрос Мэн-и-цзы, в чем состоит сыновья почтительность, Философ ответил: «В непротивлении». Когда Фань-чи вез Философа, тот сказал ему: «Мэнь-сунь спросил меня, в чем состоит почтительность, и я отвечал ему: в непротивлении». Фань-чи сказал: «Что это значит?» Философ сказал: «Когда родители живы, служить им по правилам, когда они умрут, похоронить их по правилам и по правилам приносить им жертвы».

На вопрос Цзы-ся о почтительности Философ сказал: «В этом случае трудность заключается в выражении лица. А что младшие братья и дети будут брать на себя заботы о делах, будут угощать родителей и старших братьев вином и кушаньем, то разве это можно считать сыновней почтительностью?»

На вопрос Цзи Кан-цзы, как заставить народ быть почтительным и преданным, чтобы побудить его к добру, Философ отвечал: «Управляй им с достоинством, и он будет почтителен; почитай своих родителей и будь милостив, и он будет предан; возвышай добрых и наставляй неспособных, и он устремится к добру».

Некто спросил о значении великого жертвоприношения предку и праотцам его. Философ ответил: «Я не знаю, но кто знал бы его значение, для того управление Вселенной было бы так же легко, как показать это», – и при этом он указал на ладонь.

Князь Дин-гун спросил: «Как государь должен обходиться с чиновниками и как последние должны служить государю?» Философ ответил: «Государь должен обходиться с чиновниками вежливо, а чиновники должны служить ему с преданностью».

Философ сказал: «Если кто сможет управлять государством с уступчивостью, требуемою церемониями, то какие затруднения встретит он в этом? Если кто не будет в состоянии управлять государством с уступчивостью, к которой обязывают церемонии, то для чего ему эти церемонии?»

На вопрос Цзы-гуна, в чем состоит управление, Конфуций отвечал: «В довольстве пищи, в достаточности военных сил и в доверии народа». Цзы-гун сказал: «Но если бы предстояла неизбежная необходимость исключить одну из этих трех статей, то какую исключить прежде?» – «Военную часть», – отвечал Конфуций. Цзы-гун сказал: «А если бы правительство вынуждено было пожертвовать одною из этих двух, то какою прежде?» – «Пищею, – сказал Конфуций, – потому что смерть всегда была общим уделом, а без доверия народа правительство не может стоять».

Цзи Кан-цзы, спрашивая у Конфуция о правлении, сказал: «Что вы скажете, если мы будем казнить беззаконных людей для образования нравственных людей?» Конфуций отвечал: «Вы управляете, зачем же прибегать к убийству?

Если Вы пожелаете быть добрым, то и народ будет добр.

Добродетели благородного мужа – это ветер, а качества низкого человека – это трава, и ветер, гуляющий по траве, непременно пригибает ее».

Философ сказал: «Благородный муж ни в чем не состязается, а если уж необходимо, то разве в стрельбе; но и в этом случае он поднимается в зал, приветствуя своих соперников и уступая им, а спустившись – пьет чару вина. И в этом состязании он остается благородным мужем».

Философ сказал: «Ю (Цзы-лу), научить ли тебя Знанию? Что знаешь, то и считай, что знаешь; чего не знаешь, то и считай, что не знаешь – вот это и будет Знание».

Философ сказал: «Ши-цзин хотя и состоит из трехсот песен, но они могут быть объяты одним выражением: „Не имей превратных мыслей!“».

Философ сказал: «Если бы кто воспользовался мною для службы, то через год правление было бы уже порядочное, а через три года оно было бы уже совершенно устроено».

Философ сказал: «Благородный муж не есть оружие, годное только для одного какого-либо употребления».

Самое, пожалуй, удивительное здесь – это уверенность, что добродетель безусловно сильнее порока, а «княжество управить» можно за один год. Злые же умы еще и усматривают сходство конфуцианства с принципами советской номенклатуры: отсутствие превратных мыслей важнее низких профессиональных навыков и познаний, пригодных только для одного какого-либо употребления… Да и я самолично прочел в корейской народной повести «Верная Чхунчхян», как молодой человек, написавший блестящее сочинение на тему «Краски весны на весенних прудах и нынче такие же, как и в древности», был немедленно пожалован государем званием ревизора провинции Чолла.

Однако продолжим стандартный китайский набор до наших дней: Гоминдан, Чан Кай Ши, председатель Мао, Тайвань, культурная революция, хунвейбины, банда четырех, Дэн Сяопин, китайский путь…

Не так уж мало. Про Корею столько сумеет припомнить далеко не всякий. Вспомнят только, что есть Корея Северная и Корея Южная, в войне между которыми еще при Сталине участвовали наши летчики (им давали китайские фамилии типа Ли Си Цын). Вождя Северной Кореи звали Ким Ир Сен, а диктатора Южной – Ли Сын Ман. А теперь в Северной Корее, по слухам, питаются чуть ли не травой, но зато грозят атомной бомбой аж самой Америке. В Корее же Южной произошло «корейское чудо», благодаря которому страна превратилась в развитую и свободную, хотя еще во время российской демократизации по телевизору показывали, как южнокорейская полиция разгоняет студенческие демонстрации…

Не все даже знают, что правильное название Южной Кореи – Республика Корея. Хотя в Северном Казахстане, где я вырос, рядом с нами постоянно жили высланные с Дальнего Востока корейцы, однако в тогдашнем советском Эдеме никому не приходило в голову задуматься, как они здесь оказались – живут себе и живут. Есть учителя, есть рабочие – разве что пьяниц нет. Ссыльные немцы тоже мало чем от нас отличались, однако шофер мог носить имя Вильгельм («Вильгем»), а слесарь имя Зигфрид, и в ссорах их могли обозвать фашистами – значит, помнилось, что у них есть далекая историческая родина, с которой они как-то связаны. А вот корейцев как будто не связывали ни с какой заграницей. Генка Пак, Илюшка Ким – милейшие ребята. Кажется, их даже не дразнили. Хотя одна моя добрая знакомая, наполовину кореянка, недавно рассказала мне, как какие-то маленькие паршивцы кричали ей вслед: «Корейка-батарейка». Но ей и тогда не приходило в голову искать психологической защиты в мечтах об исторической родине, где она будет своей среди своих: ей было достаточно ощущать себя своей в семье советских народов. Вероятно, и остальные были готовы обходиться без красивой национальной родословной, в которой люди обычно ищут защиты от унижений не только социальных, но и экзистенциальных – от чувства своей мизерности и мимолетности в безбрежном равнодушном космосе.

В результате тот удивительный факт, что не только у Англии с ее рыцарями и у Франции с ее мушкетерами, но и у Кореи есть свое романтическое прошлое, мне открыл вовсе не кореец, но американец – Джек Лондон.

В его романе «Смирительная рубашка» узника калифорнийской тюрьмы Сен-Квентин беспрерывно пытают, надолго оставляя затянутым в смирительную рубашку, но он ухитряется погружаться в «малую смерть», где его бессмертная душа проживает какую-то из своих прежних жизней. И в одной из них ее временного владельца-матроса где-то в XVII веке вместе со всей командой искателей наживы и приключений буря выбрасывает на скалы страны Чосон, что означает Страна Утренней Свежести. Там за его силу, бесстрашие и золотые волосы в него влюбляется прекрасная принцесса госпожа Ом, указ императора превращает его в принца Корё и смертельного врага другого, обойденного принца Чон Мон Дю – как зловеще звучало это имя! Однако подлый Чон Мон Дю продолжает плести заговоры и в конце концов берет верх. Но ненависть его настолько неистощима, что он сохраняет жизнь и герою, и его жене-принцессе, превращая их в нищих, обреченных до самой смерти бродить без пристанища по дорогам Страны Утренней Свежести (кто бы мог подумать, что неведомая родина Илюшки Кима и Генки Пака носит такое красивое имя!).

И уже стариком, – правда, все еще сильным и несломленным, скиталец вместе со своей состарившейся, но по-прежнему милой и благородной женой сталкивается с высоким паланкином Чон Мон Дю, которого несут сразу восемь кули. Одряхлевший Чон Мон Дю велит поставить носилки, чтобы еще раз полюбоваться плодами своей победы, и тут несгибаемый англосакс впивается в горло своему врагу и успевает его задушить, прежде чем охрана забивает его до смерти.

И все-таки самое сильное впечатление на меня произвел Чосон – янбаны в шелках, императорский дворец, охраняемый колоссальными каменными собаками, раскрашенные танцовщицы кисан, пышно разодетая свирепая охрана – пхеньянские Охотники за тиграми, сигнальные костры на вершинах гор…

Некоторое время я даже смотрел на своих корейских приятелей другими глазами – значит и у них тоже есть романтическая история?..

Но каждый цветок надо поливать, а больше никакой поэтической влаги из Кореи не поступало…

Когда лет через пять в университетском общежитии ко мне проникся симпатией очень милый застенчивый кореец, он был для меня, увы, уже не посланник Страны Утренней Свежести (красивое имя – высокая честь!), а просто парень из КНДР. О которой у нас было такое же представление, какое на Западе, вероятно, гуляло о нас самих – что все там ходят строем, в униформе и так далее. И глянцевые пропагандистские журналы на русском языке, которые он мне носил, как будто бы это подтверждали. Уж на что мы привыкли к славословиям по адресу своих вождей, но у нас их все-таки не называли «отец-вождь», не печатали фотографий, на которых туристическая группа почтительно разглядывает огороженное место, где маленький отец-вождь когда-то поколотил маленького японца, обидевшего маленького корейца, и заставил на коленях просить у него прощения…

А потом трое шутников, живших с моим корейцем в одной комнате, набрехали ему, что в Советском Союзе во время вечернего гимна перед отключением радиоточки полагается стоять по стойке смирно. Бедняга старательно тянулся, как часовой перед ленинским мавзолеем, покуда остальные делали адские усилия, чтобы не расхохотаться. Потом за это глумление их чуть не исключили из комсомола.

Шутка мне не очень нравилась, но как повернуть назад, я не знал. Надо было, может, объявить, что партия отменила устаревший обычай?.. Но это же был бы ревизионизм?

И вот исчезла и партия, и Советский Союз, а далекая Корея так больше ни разу и не встретилась мне на моем жизненном пути. Что, скорее всего, говорит не о личной моей неудаче, но об отсутствии связей между нашими странами. Поэтому когда журнал «Нева» в 2010 году посвятил Республике Корея целый третий номер, я внимательнейшим образом проштудировал его от корки до корки.

Проза была вся по-своему хороша – и жесткий реализм, и саркастический гротеск, и тонкая лирика, и философская притча (больше всего мне полюбилась «Птица с Золотыми крыльями» Ли Мунёля, открывшая, что и на каллиграфию можно смотреть как на поиск духовного совершенства). Однако самые серьезные мысли пробудил все же профессор Хам Ёнчжун своей статьей «Бренд страны и обмен чувствами».

«Мне кажется, что как раз наше время – XXI век – всецело можно назвать эпохой культуры. Наряду с вопросами окружающей среды вопросы культуры стали самыми актуальными в XXI веке. Во всех странах центром всеобщего внимания становятся вопросы влияния культуры, которую называют „мягкой силой“».

Иногда эта мягкая сила бывает очень даже напористой. Я бы даже сказал так: если прежде главным орудием подчинения одного народа другому, одной цивилизации – другой было насилие, то сегодня главным орудием сделался соблазн. Народ или цивилизация создают столь соблазнительный образ себя, что без всякого насилия побуждают другой народ или даже целую цивилизацию отказаться от собственной идентичности и по мере сил уподобиться (ассимилироваться) соблазняющей. Сегодня доминирование вообще невозможно без участия мягкой силы обаяния.

Более того, можно сформулировать золотое правило международных отношений: выиграешь в жесткой силе – проиграешь в мягкой, выиграешь в напоре – проиграешь в обаянии.

Обаятельный образ сегодня принято называть коммерческим термином «бренд». «Для Республики Корея, не имеющей богатых природных ресурсов, чья экономика основывается на экспорте, крайне необходимо повышение статуса „бренда страны“. Последний повышается вместе с повышением культурных и материальных ценностей», – пишет профессор Хам Ёнчжун, и он совершенно прав. Но «бренд», или по-старому говоря, репутация, штука многогранная. Есть деловая репутация – профессионализм, надежность; есть моральная репутация – честность в быту, великодушие, верность семейному долгу, – эти стороны репутации вызывают уважение к человеку или народу, вызывают желание иметь с ними дело, сотрудничать. Но бывают еще и такие качества, которые пробуждают бескорыстное восхищение и даже любовь, хотя в деловом отношении они почти бесполезны.

Во всяком случае, у нас в России это очень заметно. Если нам сказать, что такой-то гражданин сорок лет ходил на работу и ни разу не опоздал, мы почтительно покиваем, но с оттенком скуки. Если прибавить, что он при этом ни разу не изменял жене, мы снова покиваем, но уже с оттенком сострадания. А вот если он спрыгнул с самолета без парашюта…

В России издавна пользовалась любовью Испания – одна из самых бедных и отсталых в ту пору стран Европы. Никому не было никакого дела до ее экспорта-импорта, урожайности, производительности труда – нас чаровали Дон Кихот, Дон-Жуан, Кармен, испанская гордость, не покорившаяся Наполеону, коррида, фламенко, кастаньеты, Севилья, сегедилья…

Сами испанские слова звучат для нас музыкой! И это едва ли не главный «бренд» – красивая сказка. Красивая сказка – это вовсе не ложь, но возвышенно истолкованная правда.

Своя сказка есть и у французов, и у англичан, и у немцев, и у итальянцев, и в этом сегодня перед Россией и Кореей стоят родственные задачи – поиск красивой сказки, способной очаровать господствующую западную цивилизацию. «Если Россия – самая восточная страна Европы, то Корея – самая „европейская“ страна Востока», – пишет Хам Ёнчжун, но поскольку Россия шагнула в Европу несколько раньше, хотелось бы предостеречь корейцев, чтобы они не повторяли наших ошибок.

* * *

В начале шестидесятых в Восточной Германии был снят фильм «Русское чудо» – о том, как Россия, в пароксизме безумия уничтожившая собственную элиту и разорившая страну, за двадцать лет создала военную индустрию, не уступающую Германии с ее вековой производственной культурой, первой вышла в космос (Гагарин – один из достойнейших наших брендов), открыла дорогу первоклассным ученым, спортсменам, а в области балета оказалась впереди планеты всей. Мы привыкли произносить эту фразу иронически, но ведь это правда! Только мы, ужаснувшись цене побед – скорее всего, многократно завышенной, а может быть, победам и вовсе не служившей – с какого-то времени не пожелали и слышать, что чудо-то все-таки было! Что есть и Руси чем гордиться! В чем-то мы оказались ужасными, но в чем-то и восхитительными!

Но мы отказались и от восхитительного, поскольку им оправдывалось ужасное. Мы провозгласили, что мы «нормальная», то есть заурядная европейская, страна. Конечно, отставшая, то есть похуже прочих, но мы поднатужимся и сделаемся совершенно заурядными. Вероятно, наша революция рубежа девяностых и впрямь пошла особым путем – она совершалась не во имя каких-то прекрасных грез, но ради стремления к ординарности.

И много ли уважения, не говоря уже о любви, мы обрели у доминирующей цивилизации? Прежде нас хотя и побаивались, но зато и видели какую-то тайну, какой-то нераскрытый, а во многом и раскрытый потенциал – не зря же кумиры левой интеллигенции стремились отметиться в сталинском кабинете (к Гитлеру что-то никто не заехал, как ни модно их теперь отождествлять!). Но раз уж вы сами объявили, что вы такие же, как все, только похуже…

Сложившаяся цивилизация не будет смотреть на новичка сверху вниз, только если он предъявит ей что-то НЕВИДАННОЕ. Она дает ему понять: принеси то, не знаю что, но только что-то такое, чего у нас самих нет.

Бренд Советского Союза был сложен из черно-белых кусков, как надгробие Хрущева, но какой-то мягкой силой он обладал. Теперь, когда его покрасили в ровный серый цвет, от обаяния не осталось ничего. Да посмотреть хотя бы на наши вывески – смесь лакейского с американским: «вижен сервис», «эдука-центр»…

Сегодня России больше нефти необходима красивая сказка – не агрессивная, но созидательная. Однако мы ее, похоже, надолго профукали.

У Кореи такая сказка, возможно, есть, но в России она практически неизвестна. Корея отражалась в России лишь в очень немногих неискаженных политикой зеркалах, как старого, так и нового времени.

Попытаемся поискать в этих зеркалах чего-то небывалого, из чего можно соткать ковер какого-то нового чарующего образа.

В старых зеркалах

История первых контактов России и Кореи очень увлекательно изложена известным исследователем российско-корейских отношений Татьяной Симбирцевой в статье «Амурской нос» («Восточная коллекция», № 4, 2007). В очень сжатом виде она выглядит примерно так.

Первое изображение Кореи на русской карте появилось около 1678 г. – в период «албазинских войн» с Китаем. Карта эта называлась «Чертеж Сибири» и была составлена главой третьего русского посольства в Китай (1675 г.) Спафарием. Весьма образованный для своего времени человек, он находился на службе у молдавских господарей, но вследствие каких-то интриг в 1671 году переселился в Россию, где стал переводчиком Посольского приказа, а затем, благодаря своей учености, был назначен царским посланником в Китай. Спафарий, по-видимому, и был первым, кто сообщил россиянам о существовании Кореи и даже представил далекую от реальности карту Корейского полуострова – Амурского носа.

И, что не менее важно, в его фундаментальном труде «Описание первыя части вселенныя, именуемой Азии, в ней же состоит Китайское государство, с прочими его городы и провинции» имеется целая глава «Описание государства Корей, сколько в нем городов и что в них сыщется».

Язык этого описания настолько аппетитен, что невозможно удержаться от дословного цитирования: «Меж уезда Леаотунга и меж Амура есть государство Корей, в котором есть хан особной, только поддан Китайскому хану. И у них многие такие ханы подданы и признак тот, что те ханы возьмут от царя Китайского печать золотую. И наипаче для того тутошней хан поддан Китайскому царю, потому что всегда со страхом живут от жителей Японского острова, а китайцы их обороняют от японцев. Ожнакожде и японцам дань дают корейские ханы. Только хан корейской как умрет, тогда тот, которого выбирают, должен ехать в Пежин и тут подданство свое показать тем Китайскому царю. И у отца нынешнего богдыхана был хан корейской в Пежине для подтверждения ханства своего, как эзуиты сказывают, потому что из них многие и католическую веру приняли.

И то государство стоит на великом носу морском неподалеку от усть Амура. Только та трудность есть, что надобно обходить тот нос далеко по морю. А как бы не было того носа, от усть Амура зело бы было близко ехать в Китай, однакожде и так мочно ехать, только далеко будет объехать. Только тот путь морской еще не проведан, потому что никто от русских еще от усть Амура не ходили на право. А Корей именуют японцы то государство. А китайцы зовут Хаосиэнь. И китайцы многие бои учинили с кореанами и многижды свобождались от подданства, а многижды их и китайцы смирили. Также и с богдойцами многие бои учинили. А ныне тому лет больше двадцати что богдойцы понудили их волосы брети по своему обычаю богдойскому и платья носить такие же, и они изменили и многие бои с богдойцами учинили, покамест они от богдойцев во всем освободились.

А вся та страна разделяется на 8 уездов, а в среди государства стоит прекрасной и великой стольной город именем Пиниан. И опричь того есть и иные многие городы их. И уложение, и обычаи, и лицо, и язык, и учение, и вера вся равная, что и у китайцев. А мёртвых у них не хоронят в землю до третьего году, что и китайцы, только кладут в деревянные прекрасные гробницы, держат дома и всегда честь воздают им и курят. Только тем они разделяются от китайцев, что они жён не так крепко хранят, что китайцы: только пускают их ходить по улицам гулять и для того поругаются им китайцы. Также и не сватаются что и китайцы. Потому что они самовольно выбирают и женятся с кем им любо, а китайцы сватаются чрез родителей своих и кого они хотят и с тем сватаются.

А государство то во всяких вещах зело плодовитое, пшеница и всякие плоды родятся наипаче Сорочинская, которая двойная, что и в Японском острове родится, се есть которая родится на воде и которая на суше. И только в сей стране родится, и та есть лучше всех иных пшеница. Также всякие овощи здесь родятся, и бумага китайская и олифа, что и в Японском острове родится же и корень гинзен, и золота и серебра множество есть. Только то государство ни с которыми государствами опричь с китайцами и японцами не торгуют и не знаются; также и жемчугу множество доброго на том море промышляют и та страна во всем прехвальная, только ещё не проведанная ни от наших людей русских, ни от иных государств». («Богдойской землей», насколько я понял, в ту пору именовалась Южная Маньчжурия.)

Корейцы же зафиксировали существование русских на двадцать лет раньше, принимая участие все в тех же албазинских войнах. Как пишет Т. Симбирцева, в 1654 г. корейским отрядом руководил военный вице-губернатор провинции Хамгён (пёнма уху) Пён Гып, а в 1658 г. – пёнма уху той же провинции Син Ню. Вторая экспедиция считается особенно успешной: отряд русских казаков был разгромлен, а его начальник – «приказной человек великой реки Амура новой Даурской земли» Онуфрий Степанов убит. Пёнма уху Син Ню рассказал об участии в этой военной операции в своём дневнике «Подневные записи о походе в северные земли» («Пукчон ильги»). Записи эти тоже очень колоритны.

На берегу Северного моря есть шайка разбойников одного племени. Откуда они родом – неведомо, но они, живя в лодках, стали спускаться вниз по течению р. Хэйлунцзян (Амура) и грабить.

Трудно сказать, находится ли их страна в верхнем течении Амура или они пришли по суше и спустились вниз по реке на кораблях. Поскольку в верховьях Амура говорят, что они пришли оттуда, где живут монголы, то непохоже, чтобы их страна находилась в верховьях Амура – видно, и маньчжуры не знают, где их логово.

Их стрелковое искусство превосходно. В предыдущих войнах китайцы терпели от них серьёзные поражения и несли большие потери убитыми, и вот теперь, в единственной битве за 3–4 часа все их корабли пошли ко дну. Поистине, победа или поражение – это судьба, и дело тут не в мастерстве владения оружием. Их лица и волосы очень сильно напоминают южных варваров, но выглядят они более свирепыми. Так что даже если они и не южные варвары, то, как совершенно очевидно, – их соседи. Хотя главный переводчик Ли Мэнсянь говорит, что они О-ро-со, другими словами – люди из страны Чхахан.

Слово Чхахан, которым именовалась Россия, происходило от монгольского чха-хам, чха-ган – так называли людей белой расы. Беседа с пленным казаком произвела на полководца сильное впечатление: «Этот вражеский пленник говорил, что после того, как они покинули свою страну, они через четыре года добрались сюда, на Амур. Как можно четыре года идти по чужим землям, а после этого ещё и сражаться в этих местах? Этому невозможно поверить».

К счастью, к концу XIX века российские путешественники если даже и оказывались в Корее, как тогда это было принято, не без разведывательных целей, то, по крайней мере, никого не грабили. Вот и в средине века моряки с фрегата «Паллада», по свидетельству создателя Обломова, не совершили ничего особенно предосудительного.

Напомню, если кто забыл.

* * *

4 апреля. Наконец, 2 апреля[1]1
  Дело происходит в 1854 году.


[Закрыть], пришли и на Гамильтон (Комундо. – А. М.) 1854 г. Шкуна была уж там, а транспорта, который послан в Шанхай, еще нет. Я вышел на ют, когда стали становиться на якорь, и смотрел на берег. Порт, говорят наши моряки, очень удобный, а берегов почти нет. Островишка весь три мили, скалистый, в каменьях, с тощими кое-где кустиками и реденькими группами деревьев. «Это всё камелии, – сказал К[орсаков], командир шкуны, – матросы камелиями парятся в бане, устроенной на берегу». Некоторые из наших тотчас поехали на берег. Я видел его издали – не заманчиво, и я не торопился на него. Кое-где сонными водами маленьких бухт жались в кучу хижины корейцев. Видны были только соломенные крыши, да изредка кое-где бродили жители, все в белом, как в саванах. Наконец нам довелось увидеть и этот последний, принадлежащий к крайне восточному циклу народ.

Корею, в политическом отношении, можно было бы назвать самостоятельным государством; она управляется своим государем, имеет свои постановления, свой язык, но государи ее, достоинством равные степени королей, утверждаются на престоле китайским богдыханом. Этим утверждением только и выражается зависимость Кореи от Китая, да разве еще тем, что из Кореи ездят до двухсот человек ежегодно в Китай поздравить богдыхана с новым годом. Это похоже на зависимость отделенного сына, живущего своим домом, от дома отца.

К сожалению, до сих пор мало сведений о внутреннем состоянии и управлении Кореи, о богатстве и произведениях страны, о нравах и обычаях жителей. О[тец] А[ввакум] сказывал мне только, что обычай утверждения корейского короля китайским богдыханом до сих пор соблюдается свято. Посланные из Кореи являются в Пекин с подарками и с просьбой утвердить нового государя. Богдыхан обыкновенно утверждает и, приняв подарки, отдаривает посланных гораздо щедрее. Впрочем, он не впутывается в их дела. Когда однажды корейское правительство донесло китайскому, что оно велело прибывшим к берегам Кореи каким-то европейским судам, кажется, английским, удалиться, в подражание тому, как поступило с этими же судами китайское правительство, богдыхан приказал объявить корейцам, что «ему дела до них нет, и чтобы они распоряжались, как хотят».

Еще известно, что китайцы и корейцы уговорились оставить некоторое количество земель между обоими государствами незаселенными, чтобы избежать близкого между собою соседства и, вместе с тем, всяких поводов к неприятным столкновениям и несогласиям обоих народов.

Когда наша шлюпка направилась от фрегата к берегу, мы увидели, что из деревни бросилось бежать множество женщин и детей к горам, со всеми признаками боязни. При выходе на берег мужчины толпой старались не подпускать наших к деревне, удерживая за руки и за полы. Но им написали по-китайски, что женщины могут быть покойны, что русские съехали затем только, чтоб посмотреть берег и погулять. Корейцы уже не мешали ходить, но только старались удалить наших от деревни.

Через час наши воротились и привезли с собой двух стариков, по-видимому, старшин. За ними вслед приехала корейская лодка, похожая на японскую, только без разрубленной кормы, с другими тремя или четырьмя стариками и множеством простого, босоногого, нечесанного и неопрятного народа. И простой, и непростой народ – все были одеты в белые бумажные, или травяные широкие халаты, под которыми надеты были другие, заменявшие белье; кроме того, на всех надето было что-то вроде шаровар из тех же материй, как халаты, у высших белые и чистые, а у низших белые, но грязные. На некоторых, впрочем немногих, были светложелтые или синие халаты.

Сандалии у них похожи на японские, у одних тростниковые, или соломенные, у других бумажные. Всего замечательнее головной убор. Волосы они зачесывают, как ликейцы (жители архипелага Рюкю. – А. М.), со всех сторон кверху в один пучок, на который надевают шляпу. Что за шляпа! Тулья у ней так мала, что только и покрывает пучок, зато поля широки, как зонтик. Шляпы делаются из какого-то тростника, сплетенного мелко, как волос, и в самом деле похожи на волосяные, тем более, что они черные. Трудно догадаться, зачем им эти шляпы? Они прозрачны, не защищают головы, ни от дождя, ни от солнца, ни от пыли. Впрочем, много шляп и других форм и видов: есть и мочальные, и колпаки из морских растений.

Я очень пристально вглядывался в лица наших гостей: как хотите, а это всё дети одного семейства, т. е. китайцы, японцы, корейцы и ликейцы. Китайское семейство, как старшее и более многочисленное, играет между ними первенствующую роль. Ошибиться в этом сходстве трудно. Тогда как при первом взгляде на малайцев, например, ни за что не причтешь их к одному племени с этими четырьмя народами. Корейцы более похожи на ликейцев, но только те малы, а эти, напротив, очень крупной породы. Они носят бороду; она у них большей частью длинная и жесткая, как будто из конского волоса; у одних она покрывает щеки и всю нижнюю часть лица; у других, напротив, растет на самом подбородке. Многие носят большие очки в медной оправе, с тесемкой вокруг головы. Кажется, они носят их не от близорукости, а от глазной болезни. В толпе я заметил множество страждущих глазами.