Читать книгу "Ясный новый мир"

– Александр Васильевич, тут к вам Владимир Владимирович на прием просится…

Вот тут я чуть было в осадок не выпал. Какой такой Владимир Владимирович?! Так он вроде в XXI веке остался! И лишь потом до меня дошло, что в ХХ веке тоже есть Владимиры Владимировичи, которые тоже пользуются в этом времени немалой известностью. Сопоставив услышанный мною говор на грузинском языке, я сообразил, кто этот Владимир Владимирович, и сказал Нино:

– Пригласи ко мне товарища Маяковского. И приготовь нам чаю. Можешь прихватить баночку абрикосового варенья. Ту, которую нам на прошлой неделе товарищ Сталин подарил. Пусть Владимир Владимирович вспомнит родной Кутаиси.

В кабинет вошел высокий человек с глазами слегка навыкате и со слегка взлохмаченной шевелюрой.

– День добрый, товарищ Тамбовцев, – сказал он. – Я к вам по важному делу.

– Гамарджоба, генацвале, – приветствовал я поэта. – О чем вы там с моей прекрасной Нино в приемной беседовали? Уж не хотите ли вы похитить ее у меня? Так знайте – я категорически против. Мои кунаки жестоко покарают вас.

– Ну, что вы, Александр Васильевич, – стушевался Маяковский. – Просто я старый знакомый Нино. Точнее, я дружил с ее отцом, который был тоже родом из Кутаиси. И похищать девушек я не собираюсь, тем более секретарей такого уважаемого человека, как вы. У меня к вам вот какое предложение. Я внимательно читаю советские издания. Все хорошо, все правильно в них написано, только вот что мне бросилось в глаза. Многие новости у вас даются сухо. А у нас ведь народ большей частью неграмотный. Точнее, малограмотный. По слогам предложение-другое прочитать смогут, но не всегда поймут суть того, что там написано. С другой стороны, в народе большое распространение получили лубочные издания, которые по деревням разносили офени и прочие коробейники. В них минимум текста и основную смысловую нагрузку несут картинки – яркие, простые, безыскусные. А почему бы нам не начать выпуск подобных лубков?

– Гм, предложение ваше, товарищ Маяковский, довольно интересное. Бумагу для советских лубков мы найдем, и типографиями обеспечим. Только возникает несколько вопросов. Первый – как распространять их по деревням? Для этого нужны люди, много людей. И второе – а кто, собственно, будет выпускать эти лубки? Рисовать картинки, делать подписи. Причем, если мне память не изменяет, подписи в тех, старых лубках были стихотворные. А вы ведь поэт, Владимир Владимирович.

И я хитро посмотрел на Маяковского. Дескать, парень, запомни старую солдатскую мудрость – любая инициатива наказуема. Но Маяковский, успевший послужить в армии еще при царе-батюшке и даже награжденный за усердную службу медалью, и глазом не моргнул.

– Товарищ Тамбовцев, – сказал он, – если вы не против, то я уже прямо сегодня приступлю к работе над советскими лубками на злободневные политические темы. Насчет распространения – тут вы, пожалуй, правы. Только у меня есть одна идея. До сел и деревень добираться, действительно, очень трудно. Поэтому я предлагаю делать рисунки большими и выставлять их в витринах городских магазинов. Крестьяне, приезжающие в города по своим надобностям, обязательно заглядывают в магазины. Там они и увидят наши картинки с соответствующими подписями. Потом они расскажут об увиденном у себя в деревне, и их слова быстрее дойдут до односельчан, чем агитация заезжего пропагандиста. Как вам моя идея, Александр Васильевич?

Идея была хорошая. Ведь в нашем времени Маяковский занимался чем-то подобным, выпуская с 1919 по 1921 год так называемые «Окна РОСТА[19]19
  РОСТА – Российское телеграфное агентство – аналог того, что в этой истории называется ИТАР.


[Закрыть]».

– Только, товарищ Маяковский, – сказал я, – вам надо создать команду, с которой вы будете выпускать эти рисунки-агитки. Один вы с этим делом не справитесь. Ну, а так как все это имеет прямое отношение к организации, которую я имею честь возглавлять, то вы таким образом станете моим подчиненным. Но, как мне кажется, мы с вами сработаемся.

Маяковский улыбнулся и кивнул мне. Видимо, он, в душе анархист и бузотер, заранее смирился с тем, что над ним будет стоять кто-то, отдающий указания и требующий дисциплины. Но похоже, что моя кандидатура в качестве его прямого начальника его вполне устраивала.

Я подошел к Маяковскому и похлопал его по плечу.

– Владимир Владимирович, мы с вами должны работать так, чтобы через много-много лет наши потомки, найдя наши с вами творения, гордились нами и тем временем, в котором мы с вами жили. Вот, послушайте:

 
Время —
вещь
необычайно длинная, —
были времена —
прошли былинные.
Ни былин,
ни эпосов,
ни эпопей.
Телеграммой
лети,
строфа!
Воспаленной губой
припади
и попей
из реки
по имени – «Факт».
Это время гудит
телеграфной струной,
это
сердце
с правдой вдвоем.
Это было
с бойцами,
или страной,
или
в сердце
было в моем…
 

– Чьи это стихи?! – воскликнул Маяковский. – Необычные и какие-то такие…

Он не смог объяснить – какие именно, и лишь досадливо махнул рукой. Я же не стал объяснять ему, что процитировал начало его поэмы «Хорошо!». Ее в нашем времени он написал в 1927 году. Не знаю – напишет ли он ее в этом варианте истории…

Мы посидели с ним, выпили по стакану чая с абрикосовым вареньем, потолковали немного о предстоящей работе. Потом мы распрощались. Поэт помчался творить, а я снова пододвинул к себе сводки новостей и стал их внимательно вычитывать.

15 ноября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Поручик Николай Гумилев,

кавалер ордена Боевого Красного Знамени

Ноябрь в Петрограде – это уже почти зима. Пронизывающий ветер с Финского залива несет по земле злую поземку. Я иду по Невскому, опираясь на тросточку и оглядываясь по сторонам. Раненая нога нет-нет да простреливает резкой болью. Почти в такую же погоду я оставил Петроград четыре года назад, чтобы отправиться на фронт. Теперь уже нет ни того города, каким он был прежде, ни той империи, которая рухнула, ни тех людей, которые гордо расхаживали по этим улицам, считая себя элитой, а свой город – пупом мира.

Теперь будто свершилось волшебное превращение, и бывший император стал мелким клерком, Империя – Советской республикой, бывший каторжник превратился в премьер-министра и обожаемого вождя нации, а прежние идолы, казалось, незыблемо стоявшие на своих пьедесталах – вдруг рассыпались в мелкий прах. Даже моя семья, казавшаяся чем-то вечным и надежным, вдруг осыпалась шорохом сухих листьев, оставив после себя только нашего с Анной сына Льва. Прости меня, малыш, за эти четыре года, пока я воевал, сперва – за царя, потом – за большевиков, но при этом – за Россию, мы с твоей матерью стали друг другу совсем-совсем чужими.

Сейчас мой путь лежит к Таврическому дворцу, к главному газетному магнату Советской России господину Тамбовцеву. Еще никто и никогда не собирал под одной рукой телеграфное информационное агентство и множество газет и журналов, среди которых – главный рупор партии большевиков газета «Правда», главное профсоюзное издание – газета «Труд» и главный печатный орган Верховного Совета и Советов всех уровней – газета «Известия».

Не знаю, зачем я понадобился этому человеку, который позаботился, чтобы после ранения меня отозвали с Персидского фронта. Но уж точно не мои стихи. Слишком они небольшевистские и пронизанные тоской по былому величию, когда этот прекрасный город с полным правом назывался Северной Пальмирой.

В кабинете у господина Тамбовцева было тепло, даже жарко, что означало лишь то, что водяные трубы отопления, которые были заморожены в прошлом году, сейчас вновь работоспособны и дают тепло. Господин (товарищ?) Тамбовцев встретил меня приветливо и, усадив на диван, позвонил куда-то, велев принести чаю, после чего принялся расспрашивать меня о Персидском походе и наших лихих делах против турок и англичан, о местных племенах, и о том, не стоило ли по следам нашего военного похода выслать археологическую экспедицию по сбору древностей.

Я ответил, что такую экспедицию надо высылать лишь тогда, когда на древней земле Персии установится мир, и когда по ней перестанут рыскать британские отряды. Пока же условия для научной экспедиции явно неподходящие. Обе стороны, и русские, и англичане, ведут непримиримую борьбу, отвечая ударом на удар и выстрелом на выстрел.

Корпус генерала Баратова получил от главкома Фрунзе приказ добраться до нефтяных месторождений Южной Персии и сбросить англичан в море. А те, естественно, не желают подобного для себя исхода и подтягивают в Персию в качестве подкреплений части индийских сипаев. В последнее время там даже появилась такая экзотика, как полк, воюющий на слонах. Почему я об этом рассказал? Да потому что должен же господин Тамбовцев услышать все наши армейские байки. На самом деле слон был только один, да и почти сразу же издох из-за голодухи и плохого ухода.

Но главный редактор ИТАР знал и эту историю и сказал мне, что подобный бородатый анекдот рассказывали друг другу, наверное, еще воевавшие в тех краях римские легионеры и воины Александра Македонского. Ну, что я мог на это ответить? Правильно, ничего. Я просто начал одно за другим по памяти читать стихотворения своего персидского цикла.

И вот тут господина Тамбовцева проняло. Он слушал меня как завороженный. Когда я начал читать пятое или шестое по счету стихотворение, тихо скрипнула приоткрывшаяся дверь, и в нее проскользнула сначала девушка с подносом, на котором стояли четыре стакана чая и горкой лежали бутерброды с колбасой и сыром, а следом за ней, чуть косолапо ступая, вошел невысокий рыжеватый кавказец с рябым лицом. А за спиной у них в коридоре собралось множество людей, которые, вытянув шеи, внимательно слушали мои стихи.

– Здравствуйте, товарищ Гумилев, – поздоровался со мной кавказец, – как давно вы прибыли в Петроград?

Я смутился. Даже без подсказки господина Тамбовцева мне стало ясно, что меня угораздило встретиться с самым главным человеком Советской России, главой государства и правительства, господином Сталиным-Джугашвили. Ну да, это именно его портрет висел в кабинете господина Тамбовцева на том месте, где раньше было принято вешать ростовые изображения государя-императора. Идя в Таврический дворец к господину Тамбовцеву, я даже и не подумал, что этот загадочный человек живет и работает в том же здании.

– Здравствуйте, госп… то есть товарищ Сталин, – ответил я, показывая на прислоненную к письменному столу трость, – вот, комиссовали меня по ранению, вернулся я в Петроград, а госп… то есть товарищ Тамбовцев пригласил меня для беседы.

– И совершенно правильно сделал, что пригласил, – хитро улыбнулся в усы Сталин, – такого замечательного поэта, да не пригласить. Вот смотри, Ирочка, твой любимый поэт Гумилев. Красавец, поэт, спортсмен, герой, кавалер трех георгиевских крестов и ордена Боевого Красного Знамени.

Последняя фраза, скорее всего, относилась к девушке, которая принесла нам чай и бутерброды, а поскольку стаканов на подносе было четыре, то и она, похоже, тоже должна была принять участие в чаепитии.

– Это Ирина Андреева, супруга и верный помощник товарища Сталина, – сообщил мне господин Тамбовцев, – считайте, что я представил ее вам. А теперь давайте, присаживайтесь к столу. Отдадим должное прекрасному чаю с острова Цейлон, заваренному Ириной по ее особому рецепту, и вполне отечественным бутербродам. Время у нас обеденное, так что неплохо бы и подкрепиться.

Мне было немного неловко вкушать действительно очень неплохой чаек в компании большевистского вождя, его жены и главного советского газетного магната. Но в то же время, вернувшись с фронта, я совершенно не представлял, чем я буду заниматься дальше. Все мои довоенные путешествия казались мне какими-то ненастоящими. Словно их и не было в реальности, а они мне просто приснились. Ну что они такое на фоне почти непрерывной четырехлетней войны? У меня даже и мысли не было, что господин Тамбовцев, или кто-то из близких к нему людей, предложат мне хоть какое-то занятие, поэтому я и не заикался о своих дальнейших планах.

Но эту тему затронул сам господин Сталин. Доев второй бутерброд и допив свой чай, он посмотрел на меня, прищурив глаз, и произнес:

– Товарищ Гумилев, скажите, а чем вы собрались заниматься в Петрограде?

– Не знаю, – ответил я, – после возвращения с войны хотелось немного отдохнуть, а потом… – и я развел руками, словно показывая, что будущее мое для меня неведомо.

Тогда Сталин посмотрел на господина Тамбовцева.

– Александр Васильевич, – сказал он, – нет ли у вас для товарища Гумилева подходящей работы по его профилю? Вот смотрите: стоило ему прочесть несколько своих стихотворений – и на звуки его поэзии сбежалась чуть ли не половина служащих Таврического дворца. Даже я, грешный, не смог устоять. А если он станет читать свои стихи при более массовой и не загруженной текущими делами аудитории? Вы меня понимаете?

– Прекрасно понимаю, – ответил господин Тамбовцев. – Помните, у нас была идея объединить всех российских поэтов, создать что-то вроде поэтического сообщества, где они могли бы собираться, спорить до хрипоты, читать друг другу и благодарным слушателям свои стихи. Ну, а кроме всего прочего, это сообщество имело бы в своем распоряжении издательство, в котором выходили бы в свет поэтические сборники. Ведь революция не отменила поэзию, а строительство новой России прекрасно уживается со стихами, которые станут достоянием не только избранной публики, но и всего нашего народа.

– Это вы правильно сказали! – воскликнул загоревшийся идеей Сталин. – И кому, как не товарищу Гумилеву, поэту, воину, кавалеру трех георгиевских крестов и ордена Боевого Красного Знамени, возглавить это поэтическое сообщество!

Я сидел, опешив от неожиданного предложения. Конечно, мне было лестно услышать от одного из большевистских лидеров такую оценку моих стихов. Но стать своего рода министром (или как они их называют – наркомом) поэзии…

– Товарищ Гумилев, – улыбнулся Сталин, – вы не спешите с ответом. Я понимаю, что предложение товарища Тамбовцева для вас неожиданное и вы с ходу не можете дать на него ответ. Вы подумайте, а, скажем, послезавтра в это же время я снова буду рад видеть вас здесь. Пока же прошу меня извинить – у меня много дел, и я должен ими заняться. До скорого свидания.

Сталин и его супруга попрощались со мной и вышли из кабинета. Я понял, что и мне следует откланяться и в одиночестве не спеша обдумать столь неожиданное для меня предложение.

19 ноября 1918 года.

Бордо. Временная резиденция

правительства Французской Республики.

Начальник Генерального штаба Франции

и главнокомандующий силами Антанты

маршал Франции Фердинанд Фош

После тяжелого и драматичного разговора с британским министром иностранных дел лордом Бальфуром я поспешил во Францию, чтобы доложить правительству о намерениях наших последних союзников по Антанте. Пусть господа Пуанкаре и Клемансо решают, как быть дальше – военные сделали все, что смогли, и настало время штатским заняться судьбой Франции.

Именно это я без обиняков заявил с нетерпением ожидавшим меня президенту и премьер-министру. Понятно, что по телеграфу я передавать суть состоявшегося в Лондоне разговора не стал. Мне доложили, что проклятые боши научились расшифровывать наши радиограммы, зашифрованные самым надежным кодом. Говорят, этому их научили русские, которые вообще не испытывали никаких затруднений в чтении чужих телеграмм.

Услышав о требовании британцев продолжить войну до победного конца, Пуанкаре с Клемансо переглянулись и помрачнели. Я прекрасно их понимал – Франция находилась на последнем издыхании. Наши доблестные солдаты еще могли, сидя в окопах, удерживать фронт. Но если они вылезут из этих самых окопов и попытаются наступать, то при первом же германском контрударе они побегут, и ничто на свете не сможет их остановить.

– Маршал, – спросил меня Клемансо, похожий на измученного и смертельно уставшего моржа, – прошу сказать нам всю правду – есть ли у нас надежда победоносно закончить войну? Я уже даже не мечтаю о возврате Эльзаса и Лотарингии, нам бы сохранить довоенные границы.

Услышав слово «Лотарингия», Пуанкаре, уроженец департамента Мёз, находившегося в составе этой исторической области Франции, лишь тяжело вздохнул. Похоже, что ему так и не удастся осуществить свое самое большое желание – вернуться победителем на родину предков.

– Господа, – я старался, чтобы сказанные мною слова прозвучали как можно убедительней, – могу сказать вам лишь одно – победить Германскую империю и ее союзников мы не сможем. Почему? Да потому, что у нас просто некому воевать. Люди настолько измотаны войной, что любой приказ о прекращении перемирия и о начале боевых действий может привести к массовому неповиновению, или даже к началу вооруженного мятежа. Уж поверьте, мы, французы, умеем бунтовать. И хорошо, если солдаты просто воткнут штыки в землю и разбредутся по домам. Вполне вероятно, что штыки солдаты воткнут не в землю, а в своих командиров, а потом отправятся сюда, чтобы сместить вас, господа. Так именно произошло в России. Я бы не хотел, чтобы подобное случилось во Франции.

Пуанкаре и Клемансо снова переглянулись. Похоже, что они и сами думали о том непоправимом, что может произойти в нашей стране. Потом Клемансо внимательно посмотрел на меня.

– Скажите, маршал, а что если поставить позади наших войск солдат из колоний? Таким образом год назад мы сумели остановить дрогнувшие части, установив позади них сенегальцев с пулеметами. И остановили. Может быть, и в этот раз у нас всё получится?

Я криво усмехнулся. Месье Клемансо, конечно, не зря имеет прозвище Тигр, но похоже, что он просто плохо осведомлен о том, что сейчас происходит у нас на фронте. Надо дать ему на этот счет разъяснение.

– Господин премьер-министр, в этом случае мятеж вспыхнет уже через час после отдачи подобного приказа. Немедленно начнется резня – французские части вместе с частями Национальной гвардии станут убивать солдат, набранных в наших колониях. Их и без того ненавидят все французы. Аннамиты и сенегальцы не проявляют большой храбрости в окопах, но зато они лихо грабят и насилуют в нашем тылу. Они массово дезертируют из своих частей, сбиваются в вооруженные банды и наводят ужас на деревни и даже небольшие города. С ними приходится вести настоящую войну.

– Маршал, неужели все обстоит именно так? – спросил меня потрясенный Пуанкаре. – Если верить вашим словам – а у меня нет оснований вам не верить, – Франции угрожает страшная опасность. Надо немедленно заключать мир с бошами – и чем быстрее, тем лучше. И срочно рвать с нашими союзниками – британцами. Сейчас нужно спасаться, забыв о каких-то там договорах и союзах. И пусть меня потом осудят – я буду знать, что все сделанное мною сделано во имя нашей любимой Франции.

Я облегченно вздохнул. Кажется, что до господ политиков наконец-то дошло, что время красивых фраз закончилось и настало время решительных действий. Пусть они примут чрезвычайные законы, развязывающие руки армии. Подписав мирный договор с Германией, мы займемся наведением порядка в стране.

Неплохо было бы, чтобы во главе Республики встал военный. Я, конечно, как истинный гасконец, готов возглавить новое правительство Франции. И если мне предложат стать – пусть и временным – диктатором, то я приму это предложение. А оставлять власть политиканам, которым откровенно наплевать на судьбу страны – это значит снова подвергнуть Францию, ослабленную и обескровленную, смертельному риску.

Видимо, о чем-то подобном подумали и мои собеседники. Они снова переглянулись и с подозрением посмотрели на меня. Я понял, что они еще не приняли окончательного решения – самим попытаться завершить войну и начать наведение порядка в стране, или сбросить ответственность за все происходящее на военных.

– Маршал, – произнес наконец Клемансо, – мы решили, что вы возглавите делегацию, которая отправится на переговоры с представителями Германской империи для заключения полноценного мирного договора. Канцлер фон Тирпиц предложил для ведения переговоров Гаагу – город в нейтральной стране, расположенный одинаково недалеко от наших воюющих государств. Вы согласны отправиться в Гаагу в самое ближайшее время?

Я тяжело вздохнул. Как я и предполагал, политики решили сделать из меня козла отпущения. Ведь условия мира, предложенные нам бошами, будут невыгодными для нас. Что-то придется уступить тевтонам, не говоря уже о том, что мы вряд ли что-то сумеем приобрести. Человек, заключивший такой позорный мирный договор, вряд ли стяжает лавры спасителя нации. Скорее всего, его назовут предателем.

Но ведь я могу и не согласиться с предложением Клемансо. В таком случае меня наверняка отправят в отставку. Интересно, кто тогда возглавит французскую армию? И не будет ли мой преемник слишком послушным исполнителем воли политиканов?

А может быть, я выиграю, согласившись на предложение Клемансо? Если я буду яростно отстаивать во время переговоров интересы Франции, всячески затягивать время, дав стране перевести дух и собраться с силами, после чего пригрожу бошам снова начать боевые действия, если они не умерят свои аппетиты… Может быть, стоит установить контакты с Россией? Влияние этой страны на события, происходящие в Европе, огромно, и было бы неосмотрительно не использовать это влияние. Ведь Францию и Россию в свое время связывали союзнические отношения. Если бы не происки этой интриганки Британии, возможно, что мы смогли бы разбить Германию, и сейчас бы переговоры о мире шли при совсем иной конфигурации на фронтах. К тому же Россия должна не забывать, что в противовес чрезмерно усилившейся Германии на другом конце Европы следует иметь сильного союзника. Политика – искусство возможного. И потому надо использовать все возможности, чтобы спасти нашу милую Францию.

– Хорошо, господа, я согласен. – Услышав эти слова, Клемансо и Пуанкаре непроизвольно облегченно вздохнули и заулыбались. – Я готов выехать в Гаагу, чтобы начать там переговоры с представителями Германии. Но одновременно я бы хотел отправить наших эмиссаров в Петроград, чтобы попытаться восстановить вконец испорченные отношения с новым российским правительством. Надо покончить с этой проклятой войной. Франции нужен мир…

19 ноября 1918 года.

Петроград. Морской порт.

Член Екатеринославского губернского Совета

Нестор Иванович Махно

Холодный пронизывающий ветер нес ледяное дыхание Арктики, а также заряды снежной крупы, которую он горстями бросал в лица прохожих. Нева и Финский залив еще не встали, и по воде плыло ледяное «сало». Но там, где снег падал на берег или на уже появившийся у берега лед, наросли небольшие сугробы. Несмотря на всю эту снежно-ледяную вакханалию, людям, собравшимся сегодня на причалах Морского порта у пришвартованных больших десантных кораблей, было жарко. Лихо наигрывали гармошки, над портом звучало «Яблочко» и «Цыпленок жареный…», хлопцы отплясывали гопак и «Барыню». Анархисты уходили на Гражданскую войну… в далекую Мексику.

Чуть поодаль в бездонные трюмы транспорта «Колхида» грузились трехдюймовые пушки, зарядные ящики, а также трехдюймовые шрапнельные выстрелы французского производства, которых на складах после окончания Империалистической войны было, что называется, хоть задницей ешь[20]20
  Выдающийся советский артиллерийский конструктор В. Г. Грабин в своей книге «Оружие победы» писал, что на испытания пушки Ф-22 в 1938 году ему выделяли снаряды из этой самой «французской» партии, которых на складах было действительно очень много. А ведь к тому моменту уже прошла Гражданская война (которой в этой истории не было), а за ней пятнадцать лет мирной жизни, когда для различных стрельб и учений со складов брались как раз снаряды «военных» партий, доставшихся РККА в наследство от Императорской армии. К концу тридцатых к боевому применению эти снаряды уже не годились, часть из них не давали разрыва, а у части при выстреле раздувало гильзу, и ее приходилось выколачивать через ствол «экстрактором», сделанным из очищенного от ветвей ствола молоденькой сосенки.


[Закрыть]. На просторах Мексики, где противники вели войну небольшими подвижными отрядами, русская «коса смерти»[21]21
  «Коса смерти» – прозвище трехдюймовки образца 1902 года в германской армии. Когда опытные расчеты и офицеры, командующие стрельбой, знают свое дело, нет ничего страшнее для открыто расположенной живой силы противника, чем шрапнельный обстрел.


[Закрыть] должна была еще раз показать себя во всей красе.

В трюмах БДКашек из массивных деревянных брусьев были сколочены денники, куда по опущенным носовым аппарелям заводили гнедых, вороных и пегих коней, а в проходы между денниками закатывали тачанки. Пройдет еще неделя или десять дней – эти четыре БДК, ткнувшись носами в берег в окрестностях мексиканского порта Веракрус, вывалят наружу свистящие и улюлюкающие конные отряды, которые должны будут обеспечить захват порта, необходимого для выгрузки тяжелого вооружения. И вот тогда мексиканские помещики и капиталисты, а также американские интервенты узнают, что такое команданте Махно и настоящая революционная ярость мамы-анархии.

Но это будет потом, а пока три человека стоят и тихо беседуют в стороне от основной массы отбывающих в Мексику добровольцев. Это Нестор Махно и Семен Каретник, за время пребывания в Петрограде отпустившие пышные «латиноамериканские» усы и ставшие похожими на настоящих кабальеро, а также майор Османов, усы у которого были изначально черные и густые, но только не столь пышные, как принято носить в Мексике.

Товарищ Османов тоже направляется в Мексику вместе с группой специалистов, перед которыми была поставлена задача – превратить разрозненные отряды мексиканских повстанцев в регулярную революционную армию, не допустить возвращения к власти помещиков и капиталистов, неважно, посредством задуривания невежественного народа на выборах или военным путем. Еще эти специалисты должны были обеспечить быстрое и беспрепятственное переселение в мир иной мексиканских генералов, поскольку те, как гласит история, тоже не чурались обмана, подлога и убийства своих политических противников. Но все это еще было впереди, а пока беседа шла вокруг разных околомексиканских вопросов.

– Вот ты скажи, товарищ Османов, – допытывался у майора Семен Каретник, – что за люди такие мексиканцы, и с чем их едят.

– Обыкновенные люди, – с улыбкой отвечал Османов, – крестьянствуют, землю пашут, кто на своей земле, кто на помещичьей – арендатором или батраком. Правду ищут, как все, а когда их притесняют, то восстают на притеснителей с оружием в руках. Сейчас в Мексике два революционных вождя. На юге и в центре страны – это выходец из семьи бедных крестьян Эмилиано Сапата, а на севере, там, где граница с Америкой – Панча Вилья, сын батрака и повстанец со стажем. Когда ему было шестнадцать лет, то помещичий сын изнасиловал его старшую сестру. В ответ Вилья купил револьвер, застрелил отца насильника и убежал в горы, где позже присоединился к местным повстанцам.

– Боевой хлопец, – одобрительно хмыкнул Семен Каретник. – И сколько же сейчас ему годков?

– Да он постарше вас обоих будет, – ответил Османов. – Нестора вон на десять лет, а тебя, Семен, аж на пятнадцать. Он и в партизаны-то подался уже тогда, когда ты, Семен, только-только от мамкиной сиськи отвалился. Но на подмогу мы идем не к Панчо Вилье, а к другому революционному генералу – Эмилиано Сапате.

– А разве у революционеров, пусть даже они и мексиканцы, бывают генералы? – спросил у Османова Махно.

– Бывают, – ответил тот, – ведь слово генерал на латыни означает всего лишь «главный», или «основной», и не больше того. Кроме того, генералом Эмилио Сапату называют в основном его люди, а это – знак доверия, и достаточно весомый.

Но дело тут даже не в его «генеральстве», дело в том, что Эмилиано Сапата – это ключевой революционный лидер на юге и в центре Мексики, и если его убьют, то на мексиканской революции можно будет ставить жирный крест.

– А его должны убить? – спросил Каретник. – Ну, если так, тогда понятно…

– Нет, Семен, – покачал головой Османов, – ты не прав. Дело тут даже не в защите жизни конкретного человека, крайне необходимого для мировой революции. Эта задача, конечно, важная, но, можно сказать, побочная. Основная задача – помочь Вилье, Сапате, а также всем мексиканским революционерам объединиться и свергнуть иго помещиков и капиталистов. Ведь в чем основная слабость крестьянских повстанческих армий? Дело в том, что вступившие в них крестьяне желают воевать только в пределах своей округи и неохотно уходят далеко от дома. А если даже их и удается уговорить отправиться в дальний поход, то при первой же возможности они бросают позиции и возвращаются домой.

Если такое становится нормой, то с революцией можно прощаться, ибо регулярные или наемные контрреволюционные армии не имеют такого недостатка. Они способны концентрировать силы нескольких своих подразделений против одного революционного. А в случае, если они и потерпят неудачу, то тут же отступят туда, где их никто не будет преследовать. Одним словом, если не вмешаться в происходящее, то мексиканская революция обречена на поражение, как обречены на него все крестьянские повстанческие войны, одной из которых она, по сути, и является.

– Так значит, – задумчиво произнес Каретник, – если бы мы не приняли ваше предложение, а подняли бы хлопцев за анархию, то большевики с нами поступили бы так же?

– Это я сказал к тому, – ответил Османов, – что регулярные армии всегда имеют преимущество перед крестьянскими ополчениями. Так было испокон веков – еще со средневековой Жакерии и крестьянских войн в Германии.

Каретник, набычившись, посмотрел на Османова, но Нестор Махно только махнул рукой.

– Да ладно вам, Мехмед Ибрагимович, – вздохнул он, – да и ты, Семен, тоже уймись. Не поднимутся сейчас хлопцы, что хочешь ты делай, и все тут. Выбрал селянин советскую власть, как говорится, в исполнении большевиков, и прикипел к ней душой. Вот считай: землю товарищ Сталин селянину дал? Дал. Продразверстку божеским налогом заменил? Заменил. Солдат с фронта вернул? Вернул. Какое тут селянину «подняться». Тут только успевай по хозяйству поворачиваться, не до бунтов тут. Ну, разве уж встанут кто-то, головы забубенные, так они и так вместе с нами едут в эту Мексику наводить революционный порядок. Поэтому хватит на эту тему, и давай, товарищ Османов, расскажи нам лучше, как там в Мексике решается женский вопрос? Какие их дивчины из себя, какое они обращение любят? Хлопцы просили об этом разузнать подробней.

27 ноября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

До чего же богата земля наша талантами. И сколько этих самых талантов оказались за пределами России из-за Гражданской войны! Но в этом варианте истории полномасштабной войны вроде не намечается, и потому люди, которые должны будут в недалеком будущем стать гордостью нашего Отечества, останутся дома.

С одним из таких ученых, изобретателем телевидения Владимиром Козьмичем Зворыкиным, я сейчас сижу в моем кабинете и за чашкой чая степенно беседую о перспективах создания нового источника информации. Его учитель и соавтор в изобретении телевидения Борис Львович Розинг в настоящее время находится в Екатеринодаре, где занят нужным и полезным делом – созданием Кубанского государственного технологического университета. Мы решили его пока не трогать, а после того, как он закончит все свои дела на Кубани, вызвать в Петроград.

Между прочим, именно Розинг 9 мая 1911 года в своей лаборатории добился приема с помощью сконструированного им кинескопа изображения простейших фигур. Это была первая в мире телевизионная передача.

Зворыкин вместе с Розингом участвовал в проведении тех опытов, и в нашей истории после эмиграции в США создал-таки, хотя и примитивное, но телевидение. Кстати, и в военной области он отметился – Зворыкин работал над приборами ночного видения и авиабомбами с телевизионным наведением. И хотя для нас, людей из будущего, это было в прошедшем времени, такой талант, как Владимир Козьмич, будет весьма полезен.